А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ворон сказал:
— Тихо. Ни слова, — и рывком открыл дверь. Там, в маленькой, плохо освещенной передней стояла с телефонной трубкой у уха старуха сестра. Ворон встал боком, так, чтобы одновременно видеть обоих.
— А ну положите трубку, — сказал он. Женщина опустила трубку на рычаг, неотрывно глядя на него маленькими тупыми и злобными глазками.
Он процедил сквозь зубы:
— Ах вы, шкуры двуличные… Пришить бы вас обоих.
— Старина, старина, — залопотал доктор Йогель, — вы все совершенно не так поняли.
Но сестра не произнесла ни слова. Это она была стержнем их партнерства, она — закаленная долгими годами нелегальной медицинской деятельности, подпольных абортов и многочисленных летальных исходов.
Ворон сказал:
— А ну прочь от телефона.
Он вынул скальпель из руки доктора Йогеля и кромсал и пилил, пытаясь перерезать телефонный провод. В душе его возникло странное, никогда прежде не испытанное чувство, и слова комом застряли у него в горле. Несправедливость была совершена людьми, которые, как и он сам, существовали вне рамок закона. Второй раз за день его предавали те, кто, как и он, не ставили закон ни во что. Он всегда был одинок, но такого одиночества, как в этот момент, он не испытывал никогда. Телефонный провод, наконец, уступил его усилиям. Ворон не произнес больше ни слова: боялся, что не совладает с собой и начнет стрелять, но сейчас стрелять было нельзя. Сбежал по лестнице, не в силах избавиться от нахлынувшей черной тоски, и, прикрыв лицо платком, остановился на углу. Из радиоприемника в окне магазина донеслось: «Мы получили следующее сообщение…» Тот же голос звучал ему вслед, пока он шел по улице, доносясь из окон жалких бедняцких квартир, — хорошо поставленный бесчувственный голос, четко вещавший из каждого дома: «Скотленд-Ярд сообщает. Разыскивается преступник. Джеймс Ворон. Возраст: около двадцати восьми лет. Особая примета — заячья губа. Несколько выше среднего роста. Носит темное пальто и черную фетровую шляпу. Любая информация, способствующая поимке…» Ворон шел прочь от этого голоса в шум и суету Оксфорд-стрит, в сторону южных кварталов Лондона.
Слишком многое было ему непонятно: эта война, о которой толковали все и каждый; зачем им понадобилось подводить его под монастырь. Нужно было разыскать Чамли; сам Чамли мало что значил, он только исполнял приказ, но если бы удалось этого Чалмондели найти, уж он бы вытряс из него… Ворон был растерян. Одинокий и загнанный, он нес в душе горькое чувство совершенной по отношению к нему жестокой несправедливости и в то же время — странную гордость. Шагая по Чаринг Кросс Роуд мимо магазинов и ларьков, он буквально раздувался от гордости: в конце концов это ведь из-за него должна начаться война, видно, и он что-то значит!
Ни малейшего представления о том, где живет Чамли, у него не было, только адрес до востребования. Можно бы подождать у магазинчика, где Чамли получал письма: была слабая, очень слабая надежда, что Чамли там появится. Однако то, что Ворону удалось сбежать, укрепляло эту надежду: новость уже передавали по радио, она появится в вечерних газетах. Чамли, несомненно, пожелает на некоторое время исчезнуть. И может случиться, что, прежде чем уехать, он зайдет за письмами. Правда, только в том случае, если он получает в магазинчике письма не от одного Ворона. Ворон и не рассчитывал бы, что у него есть хоть один шанс из тысячи, если бы Чамли был не такой дурак. Не требовалось с ним вместе не только пуд соли — пуд мороженого съесть, чтоб это заметить.
Магазинчик занимал крохотное помещение в переулке, напротив театра. Продавались там сборнички не очень высокого класса, вроде таких, как «Забавный экран» или «Веселые рассказы», парижские открытки в запечатанных конвертах, французские и американские журналы, а также книжки о самобичевании, в бумажных обложках, по двадцать шиллингов за штуку, причем прыщавый юнец или его сестра — кто в тот момент оказывался за прилавком — обещали вернуть пятнадцать шиллингов, если покупатель возвратит книгу.
Наблюдать за входом в магазин было нелегко. Женщина в полицейской форме не спускала глаз с проституток на углу, а напротив магазина шла длинная, без окон, стена театра со входом на галерку. На фоне этой стены человек был весь на виду, словно муха на светлых обоях. Если только, подумал Ворон, дожидаясь зеленого сигнала светофора, чтобы перейти на ту сторону, если только пьеса не пользуется успехом.
Но пьеса пользовалась успехом. И хотя до начала спектакля оставалось не меньше часа, у дверей на галерку выстроилась длинная очередь. Ворон взял напрокат складной стул, потратив на это чуть ли не последние монетки из оставшейся у него в карманах мелочи. Магазин был прямо напротив, только улицу перейти. Юнца не было. Обслуживала покупателей его сестра. Она сидела прямо в дверях, в стареньком зеленом платье из сукна, которое вполне могло быть когда-то содрано с бильярдного стола в соседнем пабе. Плоское угловатое лицо, казалось, никогда и не выглядело молодым; огромные очки в стальной оправе не могли скрыть косоглазия. Ей можно было дать и двадцать, и сорок лет — не женщина, а карикатура, грязная, порочная, скорчившаяся среди соблазнительных тел и смазливых, без проблеска мысли, лиц на обложках не очень-то пристойных журналов.
Ворон наблюдал. Прикрыв рот платком и ничем не выделяясь среди тех шестидесяти, что жаждали попасть на галерку, он, не отрывая глаз, следил за входом в магазин. Он видел, как какой-то молодой человек приостановился, чтобы украдкой взглянуть на «Plaisirs de Paris"1, и торопливо прошел дальше; видел, как зашел в магазин старик и вскоре вышел со свертком в оберточной бумаге. Кто-то из очереди перешел на ту сторону и купил пачку сигарет.
Пожилая женщина села рядом с Вороном и сказала кому-то через плечо:
— Поэтому я и люблю Голсуорси. Он был настоящий джентльмен. Во всяком случае, всегда знаешь, чего от него можно ждать. Вы меня понимаете?
— Все всегда начинается с Балкан.
— А я люблю другой сорт сигарет.
— Он так любил людей, был таким гуманистом.
Прямо перед Вороном на мостовой встал какой-то человек, подняв в руке квадратный листок бумаги.
Он сунул бумагу в рот и поднял другой листок. По противоположной стороне медленно шла проститутка; подошла к дверям магазина и что-то сказала продавщице. Человек на мостовой засунул в рот второй листок бумаги.
— Говорят, что флот…
— Он заставляет вас мыслить. Вот что мне в нем нравится.
Ворон подумал: если он не появится до того, как начнут впускать, мне придется уйти.
— Что-нибудь новое в газетах?
— Ничего нового.
Человек на мостовой вытащил листки бумаги изо рта и стал их рвать на части, он складывал их и рвал, складывал и рвал. Затем он вдруг развернул бумагу, и в руках у него оказался бумажный флаг с георгиевским крестом, трепетавший на холодном ветру.
— Он очень много денег вносил в фонд Общества против вивисекции. Миссис Мильбэнк мне говорила. Даже показала чек с его подписью.
— Он был истинным гуманистом.
— И поистине великим писателем.
Какая-то девушка с приятелем — казалось, им очень хорошо вместе, — зааплодировали человеку с бумажным флагом, и человек снял шапку и пошел вдоль очереди, собирая медяки. Из-за угла вывернуло такси, остановилось, и из него вылез человек. Это был Чамли. Он вошел в книжный магазин, и продавщица встала и пошла за ним. Ворон сосчитал деньги. У него было два шиллинга шесть пенсов и сто девяносто пять фунтов краденными пятерками, которые ни на что не годились. Он уткнулся лицом в платок и поспешно встал, как человек, вдруг почувствовавший себя плохо. Нищий, который рвал бумагу, как раз в этот момент подошел и протянул свою шапку; Ворон с завистью увидел дюжины полторы пенсов, шестипенсовик и монетку в три пенса. За содержимое этой шапки он сейчас сотню фунтов готов был бы отдать. Он грубо оттолкнул нищего и пошел прочь.
В противоположном конце переулка была стоянка такси. Он встал, согнувшись, у стены — человек, почувствовавший себя плохо, — и стоял так, пока Чамли не вышел из магазина.
— Поезжайте за той машиной, — сказал он водителю, с чувством облегчения опускаясь на заднее сиденье и проделывая в машине обратный путь вверх по Чаринг Кросс Роуд на Тоттнем Корт Роуд, затем на Юстон Роуд, где все велосипеды были уже убраны на ночь, а продавцы подержанных автомобилей с того конца Грейт Портленд-стрит по-быстрому выпивали стаканчик в баре и отправлялись по домам, унося с собой свой снобизм и весьма потертое профессиональное дружелюбие. Ворон не привык к тому, чтобы за ним охотились. То, что он делал теперь, было гораздо приятнее: охотился он.
И счетчик такси его не подвел. У него оставался еще целый шиллинг, когда Чамли вылез из машины и пошел мимо памятника погибшим на войне к огромному, пропахшему дымом вестибюлю вокзала. Ворон поспешно протянул шиллинг водителю, тотчас же осознав, что поступил опрометчиво: теперь даже сандвич купить было не на что, а ждать придется долго. У него не осталось ничего, кроме бесполезных ста девяноста пяти фунтов. А мистер Чалмондели спокойно шел вперед, за ним следовали два носильщика с тремя чемоданами, портативной пишущей машинкой, сумкой с клюшками для гольфа, плоским чемоданчиком и картонкой для шляп. Все это было сдано в камеру хранения, и Ворон услышал, как толстяк спросил, с какой платформы отправляется двенадцатичасовой поезд.
Ворон сел в зале ожидания у модели стивенсоновской «Ракеты». Он должен был подумать. В полночь отходил только один поезд. Если Чамли собирался докладывать обо всем хозяевам, значит, они находились где-то на прокопченном промышленном севере: до Ноттвича не было ни одной остановки. И снова он почувствовал себя нищим богачом: номера банкнот были сообщены по всей стране; кассиры наверняка знали об этом. На какой-то миг он испугался, что след прервется у входа на платформу № 3.
Но медленно и постепенно в голове Ворона начал созревать план. Он сидел под «Ракетой», посреди бесчисленных чемоданов и узлов и крошек от бесчисленных сандвичей, съеденных бесчисленными пассажирами. Была все-таки одна возможность: кондуктора в поездах вряд ли получили списки с номерами. Эту возможность власти могли упустить из виду. Конечно, был и аргумент против: рано или поздно эти пять фунтов подскажут полиции, что он поехал на север. Придется взять билет до конца маршрута, и они смогут легко выяснить, где он сошел с поезда. Охота за ним возобновится, но у него будет полдня форы, и за эти полдня его собственная охота приблизит его к его добыче. Ворон никогда не понимал других людей. Ему казалось, они живут совершенно иначе, чем он; и хотя он ненавидел этого Чамли, ненавидел так, что готов был убить, он не мог представить себе, какой страх, какие побудительные мотивы заставляют толстяка поступать так или иначе. Ворон был гончим псом, а Чамли
— всего лишь механическим зайцем; но в данном случае за гончим псом охотился другой — тоже механический — заяц.
Ворону хотелось есть, но он боялся разменять пять фунтов. У него не было даже монетки, чтобы пройти в туалет. Через некоторое время он встал и пошел по вокзалу: нужно было двигаться, чтобы немного согреться; он шел среди грязи и копоти, меж замерзающих луж, в ледяной суете вокзала. В одиннадцать тридцать из-за автомата с шоколадными плитками он увидел, как Чамли забирает свои вещи. Ворон последовал за ним на безопасном расстоянии, проследил, как тот миновал контролера и пошел вперед, вдоль ярко освещенного поезда. Платформу заполняла рождественская толпа. Эти люди резко отличались от тех, что толпились на вокзале в обычные будние дни: чувствовалось, что они едут домой. Ворон стоял в сторонке, в тени указателя, слушал, как они смеются и окликают друг друга, видел улыбающиеся лица в свете ярких фонарей; опорные колонны вокзальной крыши были празднично декорированы и походили на огромные елочные хлопушки. Чемоданы ломились от подарков, какая-то девушка приколола к пальто веточку остролиста1; высоко под крышей вокзала в свете прожекторов покачивалась большая ветка омелы. При малейшем движении Ворон чувствовал, как шевелится под мышкой автоматический пистолет.
Без двух минут двенадцать Ворон бросился бежать; паровозный дым стлался над платформой, захлопывались двери вагонов. Он сказал контролеру у входа:
— Не успею купить билет. Заплачу в вагоне.
Двери ближних вагонов были заперты: не было мест. Проводник крикнул ему, что есть места в голове поезда, и он побежал дальше. Едва успел. Места он не нашел и остался стоять в тамбуре, прижавшись лицом к стеклу, чтобы скрыть заячью губу. Он смотрел, как уходит назад Лондон: вот будка стрелочника, а в ней — кастрюлька с какао греется на маленькой печке; зеленый огонь светофора; череда потемневших от времени домов, четкими силуэтами выступающих на фоне холодного звездного неба; он смотрел и смотрел, ведь ничего другого нельзя было придумать, чтобы скрыть заячью губу; но в то же время ощущал, как отдаляется, уходит от него все то, что он любил, уходит все дальше и дальше — не дотянуться.
2
Матер шел назад по платформе. Жалко, что он не успел повидаться с Энн, но это не страшно. Они ведь увидятся через несколько недель. И дело не в том, что он любил ее меньше, чем она — его, вовсе нет, просто сейчас его мысли словно были поставлены на якорь: он работал. Если дело выгорит, он получит повышение; тогда они смогут пожениться. Поэтому совсем не трудно было на время выбросить Энн из головы.
Сондерс ждал по другую сторону от входа. Матер сказал:
— Уходим.
— Теперь куда?
— К Чарли.
Они уселись на заднем сиденье, и машина нырнула в узкие, грязные улочки позади вокзала. Какая-то проститутка высунула вслед им язык. Сондерс сказал:
— Может, у Джо?
— Не думаю. Но попытаемся.
Машина остановилась через два дома от лавки, где торговали жареной рыбой и картошкой. Человек, сидевший рядом с водителем, вышел и остановился, ожидая хозяина.
— За дом, к черному ходу, Фрост, — сказал Матер.
Через две минуты Матер забарабанил в дверь лавки. Зажегся свет, в окно стали видны длинный прилавок, стопка старых газет, потухшая жаровня. Дверь приоткрылась. Матер вставил ногу в узкую щель и толчком распахнул дверь.
— Привет, Чарли, — сказал он, окидывая взглядом помещение.
— Мистер Матер, — сказал Чарли. Он был толст, как евнух из гарема, и при ходьбе кокетливо покачивал бедрами, словно уличная девка.
— Мне надо поговорить с тобой.
— О, я в восторге, — сказал Чарли, — проходите сюда, пожалуйста, мистер Матер. Я только что отправился спать.
— Еще бы тебе не спать, — ответил Матер, — небось там, внизу, сегодня полный сбор?
— О, мистер Матер, ну и шутник же вы. У меня в гостях всего-то один или два мальчика, студенты из Оксфорда.
— Слушай, я ищу парня с заячьей губой. Лет двадцати восьми.
— Здесь его нет.
— Темное пальто, черная шляпа.
— Не знаю такого, мистер Матер.
— Мне бы хотелось заглянуть к тебе в подвал.
— Разумеется, мистер Матер. Там всего лишь один-два мальчика. Студенты из Оксфорда. Вы не возражаете, если я зайду к ним прежде, чем вы? Представлю вас. Так будет безопаснее.
— Я сам о себе позабочусь, — сказал Матер. — Сондерс, останьтесь в лавке.
Чарли открыл одну из дверей.
— Ну, ребята, не пугайтесь. Мистер Матер — мой друг.
От противоположной стены комнаты на Матера угрожающе уставились «студенты из Оксфорда» со сломанными носами, изуродованными ушными раковинами: жалкие ошметки кулачных боев.
— Привет, — сказал Матер.
На столах не было ничего — ни карт, ни выпивки, все исчезло в мгновение ока. Матер, тяжело ступая, сошел вниз, на каменный пол комнаты. Чарли повторил:
— Ну-ну, мальчики, нет нужды бояться.
— Почему бы тебе не пригласить в свой клуб еще и студентов из Кембриджа?
— спросил Матер.
— О, мистер Матер, ну и шутник же вы!
Они следили за ним глазами, пока он шел через всю комнату; они не желали разговаривать с ним: он был — Враг. Им не нужно было дипломатничать, как Чарли, не нужно скрывать свою ненависть. Следили за каждым движением. Матер спросил:
— А что вы держите в этом шкафу?
Их глаза неотрывно следовали за ним, когда он направился к шкафу и взялся за ручку дверцы. Чарли попросил:
— Дайте мальчикам возможность поразвлечься, мистер Матер. Они ничего дурного не делают. Мой клуб — один из самых лучших в городе…
Матер потянул на себя дверцу. Из шкафа наружу вывалились четыре девицы. Они были одинаковые, словно куклы, отштампованные из одной формы, с ярко крашенными короткими пережженными волосами. Матер рассмеялся.
— Это вы тут все шутники, а не я! Вот уж никак не ожидал увидеть такое в твоем клубе, Чарли. Спокойной всем ночи.
Девицы поднялись на ноги, отряхивались. Никто из «мальчиков» не произнес ни слова.
— Правда, мистер Матер, — говорил Чарли, поднимаясь по лестнице и заливаясь краской, — мне очень стыдно, что такое случилось у меня в клубе.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25