А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 




Пола Вольски
Наваждение



Пола Волски
Наваждение

1

Когда одного из серфов поймали с пачкой подстрекательских прокламаций в кармане, маркиз во Дерриваль преисполнился законного негодования. Плохо было уже то, что серф взялся за чтение, ибо грамотность ложится непосильным грузом на мозг человека из низшего сословия, неизбежно приводя к умственной и моральной травме. А то обстоятельство, что памфлеты эти сочинил не кто иной, как мерзкий республиканец Шорви Нирьен (чьи писания особым распоряжением маркиза объявлялись вне закона), было вдвойне возмутительно; так что виновный – легкомысленный фантазер по имени Зен сын-Сюбо – явно попал в серьезный переплет. Теперь он сидел, запертый в конюшне, ожидая допроса и неизбежного наказания. Его счастье, если отделается меньше чем дюжиной плетей. До захода солнца судьба парня будет решена. Среди крестьян на полях и слуг в господском доме ходили самые невероятные слухи.
Дочь маркиза во Дерриваля Элистэ никогда бы не стала забивать себе голову подобной ерундой, если бы не чрезвычайно странное поведение ее служанки – Стелли дочь-Цино. Замкнутая, нерасторопная, безразличная ко всему, иногда просто оскорбительно невозмутимая, эта служанка и в лучшие-то времена не заслуживала похвалы; а с тех пор, как весть об аресте Зена понеслась до замка, у Стелли просто все из рук валилось. Меньше чем за два часа она разбила флакон с духами, второпях опрокинула баночку с пудрой, разорвала кружево на утреннем пеньюаре и сделала такую отвратительную прическу своей госпоже, что Элистэ в отчаянии тряхнула головой, так что кудри ее рассыпались но плечам золотистой волной, как в детстве И все же, поглядев на себя в зеркало в массивной позолоченной раме, Элистэ была вынуждена признать, что эта детская прическа очень ей шла. Волосы были одной из главных ее прелестей, а как можно еще нагляднее продемонстрировать их завидную шелковистость и невероятную длину? Кроме того, колечки, упавшие на чистый белый лоб, придавали какую-то особую выразительность и блеск ее серым глазам, самым большим в провинции, если не во всем Вонаре. В свои семнадцать лет Элистэ ужасно не хотелось казаться наивным ребенком, она стремилась выглядеть взрослой. Но все же нельзя было отрицать, что в обрамлении этой пышной копны медовых волос ее лицо (по форме напоминавшее сердечко) смотрелось прелестно. Она решила не подбирать волосы, по крайней мере сегодня. Так что эта угрюмая негодница Стелли, хоть и ненамеренно, оказала ей услугу.
В зеркале почти целиком отражалась залитая солнцем спальня – во всем ее беспорядке. На полу стояли раскрытые коробки и сундуки. На креслах и подоконниках грудами лежали платья, нижние юбки, кружевные косынки, шали и манто, шарфы, перья и ленты. Шляпные коробки были свалены в кучу у стены, шелковые и шерстяные чулки свешивались из выдвинутых ящиков комода, из секретера, набитого до отказа, торчали веера и перчатки; ботинки, туфли и шлепанцы валялись по всей комнате, в углу возвышался сугроб из скомканных бумажных салфеток. Неделю назад Элистэ было предписано прибыть в столицу Шеррин и занять место фрейлины Чести при дворе королевы; но сборы затянулись – из-за Стелли, которая, как обычно, не проявляла ни старательности, ни рвения. Вот и сейчас, прямо на глазах у Элистэ, служанка грубо скомкала тончайший муслиновый пеньюар и запихнула его в и без того переполненный сундук.
Элистэ охватило раздражение, хотя провинность Стелли и не казалась такой ужасной. Просто Элистэ была абсолютно уверена, что служанка, всего несколькими годами старше ее, делала все это намеренно. Однако одно дело знать, а совсем другое – доказать. Если ее обвинить в злом умысле, Стелли односложно пробормочет, что сделала это не нарочно, и вид у нее при этом будет довольно наглый. Доказать ничего невозможно, да и вообще недостойно опускаться до подобной мелочности. Глубоко вздохнув, Элистэ нарочито спокойно обратилась к служанке:
– Не туда, милая. Вынь, сложи как следует и положи в другой сундук.
Едва заметно пожав плечами, Стелли повиновалась. В каждом ее движении сквозило безмолвное желание оскорбить: прохаживаясь по комнате, она наступала прямо на разбросанные повсюду вещи. Веер из слоновой кости треснул под ее каблуком.
– Вот неуклюжая! – вырвалось у Элистэ, и она тут же пожалела об этом, ибо принадлежала к тому наиболее прогрессивному кругу Возвышенных, где считалось жестоким бранить низшие классы за ограниченный ум или отсутствие способностей – ведь так распорядилась природа.
Однако Стелли осталась равнодушной. Толстокожесть и унылое безразличие, свойственные ее сословию, делали ее нечувствительной к оскорблениям; во всяком случае так казалось со стороны. Чем же в конце концов объяснялся всегдашний дурной нрав служанки? Ведь девушка, обязанная этим нынешним замечательным местом исключительно своему брату – Дрефу, которого очень ценили в семье во Дерривалей, должна благословлять судьбу за подобное везение. «Как же могла Стелли быть столь чудовищно неблагодарной?» – не раз спрашивала себя Элистэ.
Стелли склонилась над открытым ящиком комода и начала копаться там, перекладывая с места на место шпильки и драгоценности – без особой пользы, но с величайшим шумом. Она уронила щипцы для завивки – может, случайно, а может, и нет, – и те с треском грохнулись об пол.
Элистэ вздрогнула и стиснула зубы. Потом, стараясь сдержать раздражение, усилием воли взяла себя в руки. Тут вдруг она поняла, что ею владело не просто раздражение, а самая настоящая неприязнь – неуместное, совершенно неподобающее чувство. Можно обругать бестолкового или неумелого слугу, можно выразить свое неудовольствие или досаду – но нельзя же опускаться до личной антипатии. Однако, как ни странно, относиться к слугам с симпатией не возбранялось. Спокойная снисходительность свидетельствовала о хороших манерах. Многие из друзей и родственников Элистэ милостиво относились к какому-нибудь серфу или слуге, иногда даже испытывая к нему искреннюю привязанность. Да и самой Элистэ всегда очень правился брат Стелли – Дреф, и она жалела – искренне жалела, что через неделю ей придется с ним расстаться. Возможно она даже будет по нему немного скучать. Не была ли эта симпатия, как иногда подозревала Элистэ, несколько чрезмерной, почти нелепой? Нет, конечно же, нет. Дреф ей правился, но в равной степени она была влюблена и в Хасси, рыжую кобылу, на которой ездила почти каждое утро. Элистэ будет очень скучать без красавицы Хасси. И уж просто обожала Элистэ свою модную крошечную болонку по имени Принц во Пух, – девушка даже собиралась взять его с собой в Шеррин. В этих привязанностях не было ничего странного – они лишь свидетельствовали о нежности и несколько искусственной утонченности чувств, которыми отличались взрослые девушки класса Возвышенных. Выказывание какого-нибудь модного чувства во все времена приличествовало девице, считалось чуть ли не правилом хорошего тона; это позволяло Возвышенной даме на мгновение забыть о том, какая огромная пропасть лежит между нею и всеми другими смертными. Однако несмотря на все свое аристократическое воспитание, Элистэ испытывала к своей служанке личную неприязнь. Осознание этого факта вызвало мгновенную реакцию. «Я не возьму с собой в Шеррин эту угрюмую неряху, – пронеслось у нее в голове. – Возьму другую и обучу. Вот крошка Кэрт с молочной фермы – похоже, она смышленая и симпатичная и, пожалуй, подойдет. Надеюсь, Дреф не расстроится, что я прогнала его сестру. А если расстроится, тем хуже для него. Этой негоднице были предоставлены все возможности». Приняв решение, Элистэ сразу же повеселела.
Стелли продолжала звякать брошками и браслетами. Она даже не потрудилась поднять упавшие щипцы. Твердое убеждение, что ей уже недолго осталось терпеть это отвратительное существо, помогло Элистэ дружелюбно сказать:
– Оставь это, милая. Пойди сюда и причеши меня.
Стелли выпустила из рук драгоценности. Один браслет упал на пол и покатился. Даже не оглянувшись, она молча пересекла захламленную комнату, взяла щетку и принялась за дело с таким рвением, будто вычесывала репейник из лошадиного хвоста.
С минуту Элистэ молча терпела. Наконец, когда особенно грубый рывок дернул ее голову назад, она вскрикнула от боли и злости.
– Ты тупая, неуклюжая девчонка! Убирайся вон, пока я тебя не поколотила! – И тут же залилась краской до корней волос. Никогда прежде она не разговаривала так с теми, кто ниже ее. Она всегда была добра к животным и серфам и презирала женщин, которые били своих слуг без уважительной причины. Этими криками и угрозами она нарушила установленные ею же самой нормы поведения. Элистэ стало ужасно стыдно.
А Стелли, казалось, даже не испугалась и не обиделась. Правда, ее черные брови слегка поднялись, а губы удовлетворенно скривились, как будто оправдались ее ожидания. С преувеличенной осторожностью она положила щетку на столик.
Нелепо, абсурдно, унизительно вступать в препирательство с нахальной служанкой, как с равной. Наверное, современные так называемые просвещенные философы, придерживавшиеся широких взглядов, – такие как Рес-Рас Зумо и Стан во Жувель, которые обычно несут вздор о человеческом братстве и всеобщем образовании, все же никогда не имели в виду непокорных слуг. А дурацкие проповеди продажных законников и журналистов: Карри Дела или опасного Шорви Нирьена, которые открыто призывали к ограничению законных привилегий Возвышенных? Конечно, разговорами о них можно занять гостей перед обедом; это лишь тема для интеллектуальной беседы, не более Для чего они нужны в реальной жизни? В мире Возвышенных нет места подобным глупостям.
Стелли все еще была здесь. Она продолжала стоять, слегка расставив ноги, уперев руки в бока, всем своим видом выражая безобразную, упрямую решимость. Мало того, что она отвратительна, так еще и оглохла?
– Ты не слышала меня, милая? – Элистэ не могла заставить себя произнести имя служанки. – Уходи. Ты будешь работать в другом месте. Скажи домоправительнице, пусть подыщет что-нибудь для тебя.
Это было умышленное оскорбление. Горничная госпожи никогда и помыслить не могла опуститься до уровня обычной домашней прислуги. Самая сердитая отповедь не выразила бы сильнее недовольство Элистэ, но Стелли, по обыкновению, осталась безучастной. Невероятно, но она не тронулась с места, продолжая пристально смотреть в зеркало на лицо своей госпожи. Брови Элистэ сошлись на переносице, щеки вспыхнули. Несмотря на провокацию, она оставалась спокойной. В такой момент любое проявление снисходительности может быть воспринято как слабость, а этого нельзя допустить. Серфы бессовестны, они ловко пользуются слабостями своих хозяев, тогда как при твердой руке они спокойны и счастливы. Элистэ сделала глубокий вдох, но слова замерли у нее на языке, когда она встретилась взглядом со служанкой. В глазах Стелли – темных, как вулканическая порода, обычно почти лишенных выражения – сейчас одновременно светился вызов и что-то похожее на страх. Это было настолько странно, что Элистэ позабыла о своем гневе.
– Что с тобой? – мягко спросила она.
Стелли, уже совсем было приготовившаяся к словесной атаке, оказалась сбита с толку этой неожиданной участливостью. Недоверчиво нахмурившись, она скрестила на груди руки.
– Ну же, в чем дело? – настаивала заинтригованная Элистэ.
Стелли колебалась. На ее оливковом, в оборках чепца лице, обычно таком бесстрастном, сейчас отражались противоречивые чувства. Элистэ терпеливо выжидала, и наконец служанка с трудом произнесла:
– Да вот… Зен… госпожа.
Как всегда, она проговорила почтительное обращение с явной неохотой.
– Кто?
– Зен сын-Сюбо. Господин маркиз запер его в конюшне. Что с ним теперь будет?
– А, это тот парень, которого поймали с прокламациями? Ты про него говоришь?
Стелли кивнула.
– Ну, – пожала плечами Элистэ, – его, несомненно, накажут. Разумеется, он это заслужил.
– Заслужил?
– Он ослушался приказа моего отца. Более того, он сделал это совершенно осознанно. Разве может маркиз смотреть на подобное сквозь пальцы?
– Что сделают с Зеном?
– Ну, уж ничего такого ужасного, – мягко ответила Элистэ, чувствуя беспокойство служанки. – Может быть, несколько ударов плетью, едва ли что-нибудь хуже. Отец – не варвар. Мальчишке не стоит опасаться, что ему отрубят руку.
Эти утешения были не просто риторическими. В прежние, более жестокие времена провинившимся серфам нередко отсекали руки, обрезали уши, выжигали клеймо. Однако времена изменились, и нынешнее просвещенное поколение Возвышенных ограничило телесные наказания поркой, битьем и позорным столбом, кроме совсем уж вопиющих случаев.
Казалось, Стелли силится выразить словами обуревавшие ее чувства. Наконец она с видимым усилием проговорила:
– Нельзя, чтобы Зена били.
– Это не так страшно. Все очень быстро кончится, и его репутация будет восстановлена.
– Нет. Нельзя, чтобы его били, – упрямо повторила служанка.
– Ты хочешь сказать, что он не виноват?
– Да, не виноват. Именно так.
– Глупости. Его схватили с писульками Нирьена. Что ты на это скажешь?
– Это всего лишь бумага и чернила. Нельзя бить за такую ерунду.
– Ты не понимаешь, что это вопрос принципа? Мой отец запретил писания Нирьена в своих владениях. Твой друг намеренно ослушался и поэтому должен понести наказание. Ему не сделают слишком больно, а если это научит его правильно себя вести – всем будет лучше. Разве непонятно?
– Зен не сделал ничего плохого. – Способности Стелли к пониманию сказанного оказались совсем никудышными. – Его нельзя бить. Он этого не выдержит.
– Боюсь, ему придется потерпеть. Если он не глуп, для него это будет хорошим уроком, тем дело и кончится.
– Вы не понимаете.
– Что ты сказала? – Элистэ опять больше изумилась, чем рассердилась на невероятную дерзость служанки.
– Вы не понимаете. Зена нельзя бить, он этого не выдержит. Он слабый. Он не такой, как большинство из нас и не вынесет оскорбления.
– Оскорбления? Ты сама не знаешь, что говоришь! Ты и вправду глупа.
– Конечно. Вы одна здесь умная… госпожа.
Похоже на сарказм? Да как она смеет! Трудно сказать определенно, но в любом случае – это слишком мелкий повод для волнения.
– Вот я и говорю, Зен всегда был хиленьким, – продолжала Стелли с непривычной откровенностью. – Он тощий, кожа да кости, живот у него больной, он и жару-то в поле не выдерживает – сразу в обморок падает.
– Меня не интересуют подробности.
– Он совсем слабый и побоев не выдержит. Вот я и подумала… – Было видно, как трудно Стелли просить о чем-нибудь, но она пересилила себя и мужественно продолжила: – Я и подумала, может, вы попросите вашего отца обойтись с Зеном помягче. Попросите, госпожа.
– Ну, не знаю. Все не так просто. – Заинтригованная, Элистэ повернулась в кресле и посмотрела в лицо служанке. – Начнем с того, что отец рассержен и вряд ли послушается моего совета. И кроме того, я не уверена, что это будет правильно. Может быть, пусть лучше парень получит урок сейчас…
– Он уже получил его, госпожа. Он все понял, можете не сомневаться.
– Какая уверенность! Ты так хорошо его знаешь?
– Он мой жених.
– Да? – Элистэ удивленно уставилась на служанку. Оказывается, угрюмой Стелли не чужды человеческие чувства. При этом неожиданном открытии Элистэ обнаружила, что былая враждебность сменилась симпатией. – Я и не знала, что ты обручена.
– Мы с Зеном сговорились месяца два назад, госпожа. На прошлой неделе управляющий передал нам, что его светлость не возражает против брака, и я уж подумала, что наши мытарства закончились. А теперь вот на тебе. – Обычная наглость служанки исчезла почти бесследно. Сейчас Стелли казалась чуть ли не обаятельной. – У Зена и в мыслях-то ничего дурного не было, он ведь мечтатель. О нем надо заботиться.
– Вот как? Никогда бы не подумала. – Элистэ преисполнилась сочувствия. – Посмотрим, что можно сделать.
– Так вы замолвите словечко за Зена, госпожа?
– С радостью.
Лицо служанки расплылось в счастливой улыбке, и она сразу стала выглядеть на несколько лет моложе.
Элистэ добавила:
– Рано еще радоваться, Стелли. Отец разгневан, он может и не послушать меня. Но я сделаю все что смогу – это я тебе обещаю.
– Большего я и не прошу, госпожа. Вы так добры, так добры. – Стелли явно была удивлена. – С вашей помощью и с помощью моего брата Зен выберется из этой передряги.
– Твоего брата? Что собирается делать Дреф?
– Он обещал поговорить с маркизом.
– О, лучше ему этого не делать.
– Почему? Дреф умеет убеждать.
– Да, конечно, тут ему почти нет равных. Но сейчас не время. Понимаешь… проблема в том… – Было непривычно и странно объяснять служанке положение дел, но в данном случае это казалось вполне нормальным.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91