А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Я передам дело в бюджетную комиссию. С положительной рекомендацией.
– А я вам открою тайну, где продаются черепахи, – сказала Катерина.
– Откройте, – улыбнулся президент и подумал: «Я напишу на ней: „Подавись“. И распишусь».
На улице Семенов закурил.
«Женьке – шапку, думала Катерина, но только из ангорской шерсти, остальные не теплые вообще. Шахматы могут быть из малахита, а вот бусы нельзя».
– Витька, я придумала, что я тебе подарю! От всей души!
– Подари мне пять минут покоя от твоей души.
– Ага. Я давно знаю, что тебе не нравится моя душа. Поэтому я подарю тебе свое тело.
Семенов посмотрел с интересом.
– Я тебе в подарок напишу завещание, – сказала Катерина, засовывая руки в карманы. – И когда я умру, ты сможешь пользоваться всеми моими органами. Для чего захочешь.
Семенов тяжело вздохнул. Уже темнело. С неба сыпался бледный усталый снег, и ярко освещенные витрины плавали в воздухе, как аквариумы, набитые рыбами без названий.

Екатерина Перченкова
Сказка про желтый цвет
Если не хотите, чтобы вас узнали, говорила Ивонна, оденьтесь в желтое. Нет разницы, будет это густой канареечный цвет или прозрачный лимонный, он отнимет у вас имя и суть, и взгляды прохожих никогда не коснутся вашего лица. Вместо вас они запомнят человека в желтом.
В шкафу Ивонны висела желтая кожаная куртка и два мужских свитера грубой вязки, тоже, разумеется, желтые. Давным-давно, когда она еще не знала тайны этого цвета, Ивонне приходилось носить шелковую косынку и темные очки. Ее лицо знал каждый третий случайный прохожий, и каждый второй узнавал Ивонну, если она шла по улице, улыбаясь. Улыбка ее была похожа на натянутый лук.
На сцену она всегда выходила, одетая в длинное платье и неизменную свою улыбку. Чужие взгляды целовали безупречный изгиб ее губ. Голос был на втором месте после улыбки, смутно знакомый каждому слуху, прямой и беспощадный, как тисовая стрела.
Лицо Ивонны смотрело с растрепанных афиш на стенах домов, любимых игрушек бездомного ветра… Сама она ходила по улицам, запахнув желтую куртку поверх желтого свитера, улыбалась, хмурилась, смотрела на часы, заводила ни к чему не обязывающие разговоры за столиками открытых кафе, которые доживали последние дни перед мертвым сезоном. Ей все казалось, что собеседники знают, с кем говорят, но не позволяют себе даже намека на раскрытую тайну, словно свита, почтительно подыгрывающая королеве. Но в страхах своих Ивонна ошибалась. Никто не может запомнить лицо женщины в желтом.
К тридцати годам она разлюбила свое имя. Имя можно любить, пока оно звучит пойманным ветром в стеклянной бутылке, но нельзя, когда оно – всего лишь неровные белые буквы на черной бумаге. Ей предлагали руки, сердца, дома и деньги, но она отрешенно сметала сердца с деньгами в одну кучу, справедливо полагая, что не стоит внимания тот, кто любит тебя только за то, что ты – Ивонна.
Она хотела уехать на время в другую страну, чтобы узнать свою цену без имени и голоса, носить не желтое, а все, что вздумается, но боялась. В такие дни она несла свою улыбку как знамя, чувствуя, как смыкается за спиной строй щитов, и на каждом написано черным по белому: Ивонна… концерт… сегодня…
Она никуда не уехала. Тридцать четвертой зимой со дня рождения Ивонны человек, одетый в канареечно-желтый блейзер, дважды выстрелил в нее из зрительного зала. Никто не запомнил его лица.

Марат Марцион
Корпия
– А кого ты ненавидишь? – спрашивает Ли, когда они с М. выходят из сквера у ратуши и идут в сторону рынка. Немного опешивший М. замедляет шаг и потихоньку озирается по сторонам, словно рассчитывая найти кого-нибудь подходящего прямо здесь.
– Я стараюсь никого не ненавидеть, – говорит он в конце концов. – Плохое и незрелое чувство.
Ли хихикает.
– Ага, почти все эмоционально одаренные типы стараются при любой возможности прикинуться биороботами. Нет, правда. Наверняка ты считаешь, что без некоторых людей мир стал бы лучше.
«Сейчас? – думает М. – Или все же рано?» Но тут его взгляд нашаривает неподалеку нужный объект, и М. облегченно вздыхает: можно не врать, но и сказать пока не всю правду.
– Без них, наверное, – говорит он, кивая в сторону груды тряпья неподалеку от рыночных ворот. При внимательном рассмотрении тряпье превращается в неопрятно выглядящего человека, который сидит над выводком истощенных разномастных дворняг. Под ногами у него корзина, в ней бестолково копошатся грязные всклоченные щенки. Рядом красное пластмассовое ведерко с мелочью, на драном листе картона надпись: «Помогите на содержание животных».
– Собак? – моргает Ли.
– Ты же про людей спрашивал, – напоминает М. – Понимаешь, я ничего не могу сказать про этого мужика. Но я знаю, что большинство таких попрошаек плевать хотело на животных, и все эти милые песики, скорее всего, сдохнут через неделю-другую.
– Известный факт, – соглашается Ли.
М. косится на него, но Ли выглядит вполне серьезным.
– Если я действительно кого-то ненавижу, то вообще всех профессиональных нищих, – уточняет М. – «Нужна срочная операция, помогите». «Собираю деньги на похороны сына». «Умираю от голода, нужна помощь». И так – неделями. Месяцами. Годами, если регулярно менять место. И если среди них вдруг окажется честный человек, у которого случилась беда, ты не сможешь не подозревать его в обмане.
Ли не понимает этого, вот хоть убей не понимает. Зачем М. нужно морочить себе этим голову? Анджей однажды сказал, что терпеть не может рефлексирующих невротиков. Ли они скорее нравятся, но до чего им тяжело живется, боже ты мой. Пытаются решить одну проблему и головой и сердцем одновременно и удивляются, что их разрывает на части, как того хомячка.
– Но почему именно они? Только потому, что они тебя используют и наживаются за твой счет?
– Они убивают в людях желание быть хорошими, – говорит М. – Нельзя так, чтобы, когда у тебя просят помощи, ты напряженно начинал прикидывать, действительно ли она нужна. Нельзя, чтобы ты давал просящему деньги, а потом мучительно обмозговывал, как тебя кинули и какие манипулятивные приемы применили. Нельзя обманывать доверившихся.
– Обман доверия, – бормочет Ли. – Девятый круг ада.
– Спасибо тебе, Человек-Всплывающая справка, – говорит М. – Я не уверен, что девятый круг ада существует, а было бы много легче. Недавно я видел девушку, которая стояла в подземке с табличкой «Помогите, умерла мама». Знаешь, обычно они все выглядят одинаково отупевшими и безэмоциональными. Или у них на лицах застывшая скорбь. А на нее просто тяжело было смотреть. Может быть, ей было стыдно от того, чем приходится заниматься, может быть, от горя выворачивало наизнанку. Немыслимо как-то гримасничала, прятала глаза и прижималась к стене. И она вполне могла не врать.
Ли чувствует некоторую недоговоренность.
– И?
– А еще она могла быть наркоманкой или охуительной актрисой, – мрачно говорит М. – И из-за вот этой червоточины недоверия, которую они во мне прогрызли, я их, должно быть, действительно ненавижу. – Он ухмыляется. – Я паладин, я не могу иначе.
* * *
Девочка-зомби выходит из дома, поворачивает ключ в замке. За закрытой дверью – мать с утра завороженно смотрит телемагазин, отец в прихожей бессмысленно роется в ящике с инструментами, но снова ничего не сделает, только займет себя на некоторое время. На улице – холодный прозрачный воздух мутнеет, садится солнце; прохожие шелестят опавшими листьями. Она не любит выходить наружу и не любит возвращаться.
Девочке-зомби нравится осень, осенью девочке-зомби легче. Все вокруг гниет и умирает, но люди считают, что это красиво. Иногда неразборчивые мужчины думают, что и она красива, чаще в сумерках. Они предлагают ей глупые, но необременительные вещи, и она приносит домой больше денег. Девочка-зомби думает, что хорошо умереть молодым, – тогда ты дольше остаешься похожим на человека. Ее родители почти не выходят из дома, но физиологического раствора и бинтов им требуется все больше.
Проходя мимо рынка, девочка-зомби мимоходом кивает старому знакомому Корпии. Он не замечает ее, потому что как раз убеждает неосторожно остановившуюся поглазеть теплую взять щеночка. Корпия молодец, редкий день проходит, чтобы он не пристроил кутенка-другого, даром что все они обычно неделю как мертвы.
Место, которое она присмотрела на днях, пустует. Вот и хорошо. Она не успела здесь примелькаться, мимо проходит достаточно много людей, но не настолько, чтобы ее стали прогонять. Летом пришлось бы лезть в подземку – от солнечного света кожа невыносимо чешется изнутри, но сейчас можно позволить себе побыть на улице. Ветер и влага, конечно, тоже вредны для зомби, но что не вредно для них, если честно? От шума поездов в подземке она всякий раз чувствует, что внутри нее распадаются бесценные нервные клетки.
Девочка-зомби прислоняется к стене, вытягивает ладошку, опускает тусклые глаза к земле.
– Помогите, – тихо говорит она, – пожалуйста, помогите. У меня умерли родители.

Сергей Малицкий
Палыч
1
Лето Роман Суворов проводил на природе. Когда его возраст приблизился к сорока годам, а потом и перешагнул их, он наконец понял, что не только модного, но и хотя бы известного художника из него уже не получится, и это понимание внесло изрядное облегчение в жизнь. Отпала необходимость суетиться, что-то кому-то, и прежде всего самому себе, доказывать. Появилось свободное время, чтобы между халтурками подумать о чем-то неопределенном, неконкретно и необязательно помечтать о лучшей или просто другой жизни и даже «намазать» на холсте что-нибудь для души, отгоняя в сторону поганенькую мысль, что и это купит кто-нибудь все равно.
Именно в таком состоянии духа Роман решился на покупку дома в деревне на высоком берегу Оки. К тому же покупка совершалась вскладчину с пожилым художником Митричем, и деньги требовались небольшие. Все как-то совпало – и завершенная сравнительно удачная оформительская работа, и достижение давно уже оставленным чадом восемнадцати лет, и совсем еще крепкий домишко в ста с лишним километрах от Москвы, и даже скорый и окончательный инфаркт совладельца сельских «апартаментов». Первое лето прошло прекрасно, а потом вдова Митрича пришла в себя и стала направлять в дом постояльцев, порой имеющих довольно далекое отношение не только к краскам и холстам, но и к искусству вообще. Докучали они Роману не особенно, так как приезжали по одному, возраст имели чаще преклонный, но сладость одинокой жизни нарушали бесповоротно, затеняя мечты каким-то бытовым изнеможением и легкой ненавистью.
Но даже и это ему в конце концов странным образом понравилось. Словно недостаток страданий был столь же мучителен, сколь и избыток. Почти утраченная гармония вернулась в жизнь. С полсотни картин Романа висело в многочисленных, пусть и второразрядных художественных лавках, еще пара десятков готовилась отбыть в эту же страну дешевого и унылого великолепия. Деньги у него водились, расходов никаких не предвиделось, и значит, он всецело мог отдаться делам душевным, а именно любви и ненависти. Любил он, конечно же, прежде всего самого себя, тем более что личный душевный опыт давал ему возможность весьма многозначительного применения этого чувства: и любовь-сочувствие, и любовь-гордость, и любовь-понимание, и любовь-мечта в отношении самого себя были в его полном распоряжении. А ненавидел он вновь приобретаемых соседей. Особенно редких художников. И особенно художников хороших. Впрочем, хорошие художники ему не попадались. Поэтому его ненависть большею частью тлела, словно ожидая удобного случая или достойного персонажа, чтобы разгореться во всем великолепии. И случай не заставил себя ждать.
На дворе стоял июнь. Дождей выпадало мало, поэтому трава пожухла на остриях, подвяла и шуршала при ходьбе как бумага. Роман встал поздно и, на глаз прикидывая по солнцу, что времени уже никак не меньше одиннадцати, лениво и блаженно плескался у рукомойника, прикрученного проволокой к серому покосившемуся столбу. Неторопливо гудел над ухом привлеченный сыростью большой черно-желтый шмель. Где-то в отдалении, никого не тревожа, громыхала вялая сельскохозяйственная действительность. Покрикивали в синем, слегка заперенном облаками небе чайки. Все было тихо, уютно, обыденно, как всегда. До того самого момента, когда за спиной Романа скрипнула калитка и на забрызганную мылом траву упала неожиданная тень.
– Здравствуйте, здравствуйте! Как поживаете? Вот вам записочка от Софьи Сергеевны! Тоже велит здравствовать! Евгений Палыч меня величать. Можно просто Палыч. Да! Соседствовать с вами будем!
Роман медленно обернулся и обнаружил за спиной невысокого округлого мужичка возрастом немногим за пятьдесят. Он стоял с запиской в руке и, растянув губы в добродушной улыбке, внимательно смотрел Роману в переносицу, не отрывая глаз, но и не позволяя поймать собственный взгляд. То есть смотрел так, словно голова Романа и сам он просвечивали насквозь, мужичок что-то увидел на стене дома и теперь разглядывал это через Романа, столб и рукомойник. Ощущение было столь отчетливым, что Роман вздрогнул, повернулся, ничего не увидел и, вновь обратившись к мужичку, обнаружил, что тот уже опустил голову и смотрит в траву. Записка по-прежнему призывно торчала в кулаке. Роман аккуратно выдернул ее, развернул и прочитал знакомые слова Софьи Сергеевны о тяготах пожилой жизни, дежурные извинения по поводу беспокойства и вежливые напутствия очередному жильцу, а значит, и соседу Романа на летние месяцы. Не без труда разобрав дрожащий старушечий почерк, Роман вновь сложил записку в маленький прямоугольник, воткнул в приготовленную для этого горсть нового соседа и ушел в дом, буркнув через плечо:
– Вход в вашу половину с другой стороны. Калитка там отдельная. Ключи под приступкой.
День был испорчен. Роман лег на диван, вспомнил нелепую фигуру Палыча в потертом коричневом полушерстяном костюме, клетчатой рубашке с галстуком-селедочкой наискосок и стоптанных лакированных ботинках и расстроился окончательно. Новый сосед представлял собой очевиднейшую мерзость. С таким и на мировую выпить противно. Даже ненавидеть его неприятно! Руки у него, наверное, думал Роман, липкие. И работает он скорее всего каким-нибудь кладовщиком или сменным мастером на маленьком, забытом богом заводике. И жена у него такая же, маленькая, круглая, рыхлая, потерявшая от старости минимальные женские очертания и переваливающаяся при ходьбе с ноги на ногу как больная курица. И дети такие же. И все его предки на пять колен, если не больше, такие же убогие и немощные, как и он сам. Господи, куда же мы катимся, говорил про себя Роман, чувствуя, как ненависть поднимается в груди и душит, душит сердце. Это ли венец природы, созданный по образу и подобию твоему? Господи, уродится же такая гадость. Свинья, совершеннейшая свинья! Фу, фу, фу! Фу!
2
Прошла неделя. Против ожидания присутствие так не понравившегося соседа за стеной вовсе не стало для Романа сколько-нибудь обременительным. Точнее сказать, он даже стал забывать о существовании Палыча. Хандры хватало и без соседа. Сквозь застоявшуюся жару, бесплодное ожидание дождя и свежести – наваливалась обычная июньская тоска. К тому же размышления и переживания на продавленном диване требовали свежих впечатлений и столичных продуктов. Этих самых продуктов, так же как и известий с большой земли, как он называл летом Москву, от где-то затерявшейся подруги Татьяны все не было. Вдобавок неожиданно в доме объявились крысы, демонстративно обглодав оставленный на столе батон хлеба, что показалось Роману еще более варварским нарушением уединения, чем появление очередного соседа.
Между тем тропинка с обратной стороны дома к калитке вытаптывалась все больше и больше. Как-то неожиданно соседки по улице, до сей поры воспринимающие Романа как примелькавшегося глухонемого инопланетянина, стали останавливаться при его приближении, раскланиваться, улыбаться и здороваться. К тому же они передавали бесчисленные приветы и слова благодарности Евгению Павловичу за оказанные помощь и участие. Вынужденно кивая, поддакивая и досадуя на неожиданное вовлечение в общественную сельскую жизнь, Роман зашел в хозяйственный магазинчик и попросил крысоловку. Дородная продавщица, которой судьба определила до преклонных лет откликаться на пренебрежительно-ласковое «Дуська», смахнула с толстого лица одуревших от жары мух и сказала, что крысоловок нет и не будет.
– Почему? – предельно вежливым тоном поинтересовался Роман.
– Спроса нет, – безразлично бросила продавщица.
– А как же местное население борется с крысами?
– А никак, – парировала Дуська. – Чего с ними бороться? Живи сам и другим дай! К тому же, может, у тебя не крысы, а мыши?
– А что, есть разница?

Это ознакомительный отрывок книги. Данная книга защищена авторским правом. Для получения полной версии книги обратитесь к нашему партнеру - распространителю легального контента "ЛитРес":
Полная версия книги 'Жили-были. Русские инородные сказки – 7'



1 2 3 4 5 6