А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Пятая или шестая часть, не больше. Считай, полмиллиона. А сколько ступеней? Пять. Значит, здесь тысяч сто с лишним. Большой ошибки не будет.
Внезапно тела пришли в движение. Они сгибались, переворачивались, взмахивали руками и ногами, причудливо скручивались, складывались пополам и снова вытягивались. Десятки тысяч тел в однообразной, изощренной и синхронной гимнастике. Капитан вспомнил рассказ Алика о гимнастических упражнениях в фотонном газе и пояснил:
– Гравитационный массаж. Разрушая сознание, они таким образом поддерживают мускульный статус-кво. Вероятно, то же самое происходит и на последней ступени, когда сознание совсем выключается. Иначе младенцы Зеленого леса оказались бы полутрупами.
В картине тысяч извивавшихся тел было что-то от рисунков Гюстава Доре к «Божественной комедии». Однажды им уже показали такой Дантов ад в реальности на планете ДЗ в созвездии Цефея, воспользовавшись книжкой, захваченной в экспедицию Библом. Но там это делалось с целью напугать пришельцев, здесь же, в картине, копирующей Доре, не было ничего страшного.
– Вспоминаете, Кэп? – догадался Библ. – А то можно реально вспомнить: есть свободные кабины, должно быть предназначенные для очередников из первой ступени блаженства.
Капитан оглядел галерею пустых стеклянных ящиков и усмехнулся:
– Можно было бы вспомнить кое-что, Библ. Не обязательно страшное. Были и счастливые дни в нашей жизни. Только стоит ли оживлять то, что умерло давно и бесповоротно. Вредная затейка.
Они пошли мимо пустых кабин к ближайшей лиловой стене. Извивающиеся тела снова распростерлись – или в невесомости, или на воздушной подушке.
– Любопытно, как их питают и передают информацию? – заинтересовался Библ. – Ни шлангов, ни проводов не видно.
– При их технике могли додуматься о беспроводных системах. Что-нибудь вроде бесшланговых струй или электронных уколов. Стоит ли гадать?
Срезанную вершину опрокинутого конуса они прошли за несколько минут. Лиловая стена распахнулась, как при входе, и опять руки нащупали только воздух. А зрелище, открывшееся им, в точности повторило только что виденное. То же множество бронзовых тел в стекловидных кабинах, убегающих ввысь опрокинутой половиной конуса, лиловое солнце над головой и тающая сумеречность исчезающих перегородок.
– Ступень неисполнившихся предположений, – задумчиво произнес Библ. – Избитый «хлыстом» слабак избивает силача. Маг становится ксором, а ксор превращается в сирга. А может, я перепутал: мечты паразитов не для нас, Кэп. Мне хочется рискнуть самому. У меня в молодости была одна идейка, которая не поддавалась проверке. – Он сбросил куртку и нырнул в ближайший стекловидный ящик. Стекло или что-то другое пропустило его, как открытая дверь в комнату. – Не пугайтесь! – крикнул он, вытягиваясь в пространстве.
– В крайнем случае вытащите меня за ноги минут через десять.
Все это произошло так быстро, что Капитан и рта раскрыть не успел. Опустившись на внезапно возникшее, обычное для Гедоны кресло, Капитан с тревогой поглядывал на распростертого в воздухе Библа. Тот был спокоен, неподвижен и нем.
Прошло пять минут, шесть… девять. Библ все еще висел, без признаков жизни распростертый в своем прозрачном ящике. Капитан нервничал. Подошел ближе. Десять минут. Просунул руку сквозь стекло – оно оказалось совсем не стеклом, а может быть, уплотненным воздухом или защитным полем неизвестной природы и мощности, где тут было раздумывать, обладает ли оно массой, – и схватил Библа за ноги. Тело товарища выскользнуло на пол легко, словно утратившее обычный вес, и Библ очнулся уже на коленях на своей брошенной тут же куртке.
– Здорово, – сказал он. – Я уже думал никогда не вернусь.
– Откуда?
– Долго рассказывать, – вздохнул Библ, одеваясь. – Потом. На станции, когда вернемся. А до какой степени все реально! Ничего общего со сном.
Капитан не стал настаивать на рассказе. Он только спросил:
– Где же это было? На Земле или в космосе?
– На Земле. – Библ опять вздохнул. – Чудно. И страшно. Очень страшно. Знаете что, надо ребят отыскать. Хорошо, что вы меня вовремя вытянули. Как бы их тоже не пришлось откуда-нибудь тащить. Игра с огнем – такие эксперименты!
Переход на следующую «ступень» повторил предыдущие переходы. Непрозрачная стена неопределенной массы, туман или занавеска, такой же пролет. Но зрелище, возникшее перед ними, было уже другим.
В таком же конусе на таких же воздушно-стеклянных уровнях находились тысячи таких же голых тел. Но они не висели неподвижно простертыми на загадочной пустоте. Они жестикулировали, сидели, лежали, передвигались с места на место, как в толпе на большом вокзале или набережной в часы прибытия океанского лайнера. Однако была одна деталь, разрушавшая это сходство. Не обилие таких суетившихся в воздухе толп, не их возраставшее с каждым уровнем множество и даже не отсутствие костюмов – такие скопления можно наблюдать и на пляжах, – нет, поражала некоммуникабельность, полное отсутствие человеческого общения друг с другом. Каждый существовал и двигался сам по себе, ни один не задевал другого, словно каждого в его движении ограждал какой-то невидимый воздушный заслон. Сталкиваясь, они отскакивали друг от друга, как детские автомобильчики в луна-парках, отскакивали не касаясь, словно отброшенные невидимым воздушным протектором.
– Вы понимаете что-нибудь, Кэп? – растерянно спросил Библ.
– Я ищу Малыша и Алика, – только и ответил Капитан: раздумывать об этом безумии ему не хотелось.
Малыша и Алика они нашли, пройдя несколько десятков метров: в своих голубых куртках они резко выделялись среди окружающих голых тел. Находились они, по-видимому, в одном неразделенном пространстве, потому что двигались согласованно, не отталкиваясь, не проходили мимо друг друга и даже разговаривали, хотя слов в храмовой тишине конуса не было слышно. Они словно разыгрывали какой-то мимический этюд, куда-то ходили, что-то рассматривали; Малыш подпрыгивал, пытаясь что-то схватить в воздухе, Алик пробегал несколько метров и возвращался, показывая что-то принесенное им, хотя кругом ничего не было – только воздух и не замечающие их меднокожие люди.
– Пантомима, – заметил Библ, – и с определенным сюжетом. Только смысл не ясен.
– А мы и не будем разгадывать, – сказал Капитан и храбро ринулся мимо суетившихся поблизости гедонийцев, не расступавшихся, но и не задевавших его на проходе.
Библ шагнул следом. То же самое. Он шел навстречу людям, и они отступали, отстранялись, не видя его, а Капитан в это время уже держал за шиворот Малыша, стоявшего как сомнамбула с остекленевшими глазами.
– Берите Алика – и к выходу. Сопротивляться не будет. Они еще в трансе,
– сказал Капитан и, подталкивая Малыша, вышел на свободное пространство у лиловой стены.
Тут только взор Малыша ожил.
– Кэп? – удивился он. – Ты?
– А кто же? Очумел?
– Очумеешь.
Очнулся и Алик. Огляделся, узнал товарищей, и какое-то подобие улыбки скривило губы.
– Галлюциногенный воздух, – выдохнул он. – Мы с Малышом такое видели…
– "Такое, такое"… – передразнил Малыш. – Влез я в твою игру, а зачем?
– Скажешь, неинтересно? Мы же опровергли Эйнштейна. Мы прошли петлю. Представьте себе, товарищи, что может быть, если скорость элементарных частиц превысит скорость света?
– Погоди, сынок, – оборвал Капитан. – Библ тоже кое-что видел. Вот и расскажете дома. Поспешать надо. А на последней ступени, я думаю, делать нам нечего. Вон и Фью вынырнул.
Винт кратера уже вынес Фью на поверхность. Он по-прежнему был невозмутим, тих и нелюбопытен. Выводя гостей на край черной пустыни, напутствовал:
– С Учителем встретитесь, как условились. Только не снимайте шлемов во время беседы. Чрезвычайно важно для нас. Мы очень, очень много спорим и думаем о ваших словах.
– А вдруг не увидимся? – сказал Капитан.
– Мы должны увидеться. Есть же способ – только позовите.
– Шлемы?
– Шлемы. Сигнал будет принят в любое время.

2. Рассказ Библа. Вслед за Алисой

Первым рассказывал Библ:
– Когда мы прошли уже второй зал, я не думал об эксперименте. Меня не волновали мечты магов и сиргов. Но, должно быть, одинаковая проходимость, загадочность открытых дверей в Неведомое натолкнули меня на одну мыслишку. Вернее, напомнили ее – впервые-то я подумал об этом лет десять – двенадцать назад.
Я еще не работал в Космической службе, читал лекции и писал книжки – ну чем обычно занимается преуспевающий молодой ученый. У меня тогда ни одного седого волоса не было, ни особенных тревог, ни огорчений, двенадцать часов работы и законная разболтанность в очередной уик-энд.
Было это летом, в июне или в июле, когда уже в пятницу вечером тянет куда-нибудь на берег моря или на озеришко. В одну из таких пятниц и позвонил мне Олег – Малыш его помнит, он еще тогда безвинтовыми вертолетами увлекался.
«Поехали к Роберту, – предложил он. – У него дом в Мещере. Не в заповеднике, а в поселке рядом. Езды – минуты, а удовольствия на три дня, в понедельник у тебя лекций нет. У Роберта все чин чином: стол и домишко – памятник древней деревянной архитектуры, куча новых картин для очередной выставки и никаких женщин, кроме хозяйки. На рыбалку съездим, позагораем, пульку распишем. Я, ты, он и Гофман из медслужбы».
– А что такое пулька? – спросил Алик.
– Была такая игра, – сказал Малыш. – Сейчас уже подзабыта. Помолчи.
– К Роберту мы добрались на вертолете за полчаса, – продолжал Библ. – «Памятник древней деревянной архитектуры» оказался обыкновенной русской избой-пятистенкой, одной из немногих уцелевших в поселке. Сутки пропадали на Черном озере в заповеднике, а к вечеру в воскресенье сели за пульку. Я, признаться, не любил этот способ убивать время, но не отказываться же от игры, если уже согласился.
Сидели мы в большой полупустой комнате, оклеенной ядовито-зелеными обоями. Роберт догадался прикрыть их, развесив где только можно свои полотна в духе снова вошедшего тогда в моду позднего импрессионизма. В углу стояли в беспорядке подрамники и свернутые в трубки холсты, а у окна прямо на обоях была намалевана узкая дверь «под дерево», красновато-коричневая, с аккуратными глазками сучков на филенках, даже с неровными потеками лака. Он, казалось, не успел еще высохнуть, чуть-чуть поблескивая, будто смола на сосне. Как обманчива иногда прихотливая игра света: моя рука нащупала только шероховатый слой масляной краски на гладкой поверхности зеленых обоев.
«Тоже на выставку? – иронически спросил я. – По разделу фресок и витражей?»
«Это не я, – равнодушно бросил Роберт. – От прежнего жильца осталось».
«Тоже художника?»
«Нет, ученого. Физик, кажется. В каком-то институте работал, а здесь отдыхал. По-своему, конечно: пополам с наукой. Здешние обыватели говорили: все дверь в антимир искал».
«Вот и нашел, – хохотнул Олег. – Всем хороша, только не открывается».
«Почему – не открывается? – Роберт говорил серьезно, только глаза посмеивались. – Один раз открылась».
«Когда?»
«Когда он решил взглянуть на свой антимир».
«И что же он увидел?»
«Не знаю. Он никому об этом не рассказывал».
«Болтовня».
«Возможно, – пожал плечами Роберт и добавил нехотя: – Он погиб в авиакатастрофе месяца три назад».
Помолчали. Сдали карты. Взглянул: мелочь. Пас, говорю, а из головы не выходит только что рассказанная история. Странный случай с ученым, открывшим и закрывшим окно в антимир. Анекдот, придуманный местным остряком или хитроумной хозяйкой дачи: ведь комната с тайной стоит дороже. Ну, а если хозяйка не соврала? Вдруг ученый действительно открыл эту нарисованную дверь? И как открыл? Ключом? Чепуха.
«Что с тобой?» – спросил Роберт.
«Подцепил ты меня этой дверью. Не соврал?»
«Хозяйкин вариант, – обиделся художник. – Хочешь – верь, хочешь – нет».
«А что она говорит?»
Роберт отложил карты и задумался, вспоминая.
«Жилец в тот день никуда не выходил, заперся с утра, разговаривал сам с собой, а потом затих. Хозяйка зовет обедать – он молчит. Ну, она своим ключом дверь открыла, а в комнате никого».
«Может быть, он в окно вылез?»
«Едва ли. Окна во двор выходят. Сразу бы заметили».
«Куда же он делся?» – спрашиваю.
Роберт только руками развел. Странная история, говорит. Хозяйка, оказывается, снова заглянула в комнату. А он перед ней собственной персоной. «Что с вами, хозяюшка, на вас лица нет!» А она ему: «Стыдно над старухой такие шутки шутить! Где это ты, милок, прятался?» Он улыбается. «Нигде, говорит, гулять ходил». – «Через окно?» – спрашивает хозяйка, а он уже хохочет. «Зачем? – говорит. – Через дверь». И на стену показывает, где дверь нарисована.
«Эта?» – спрашиваю я.
«Не совсем. Та побледнее была. Только по контуру прочерчена. Не то углем, не то чернилами. Я ее потом подновил, чтобы получше смотрелась».
Роберт замолчал. И непонятно было, шутил он или в самом деле верил в историю открывшейся двери в стене, за которой – все знали – шумел влажный от росы палисадник и тянулась в траве протоптанная дорожка, по которой прошли мы сами каких-нибудь полчаса назад.
Вот мне и вспомнился этот эпизод и моя назойливая мысль об уэллсовской калитке в стене, за которой зыбкая страна детства, смутный мир сказок и мифов, неподвластный трезвым ортодоксам и сухарям. И когда мы с вами, Кэп, проходили мимо этих стеклянных или не стеклянных ящиков, я вдруг решил для себя: рискну! Может быть, мне подарят сейчас этот вход в антимир и я смогу повторить опыт безвестного ученого из Мещеры. Я прыгнул в ящик – помню ваше обалделое лицо, Капитан, – вытянулся в воздухе: держусь, не падаю. Закрыл глаза и сразу же, без наплывов и затемнений, увидел все таким, как было тогда: комнату с ядовито-зелеными обоями, мазню Роберта и дверь в стене с коричневыми прожилками. Я уже перестал быть Библом с Гедоны, я жил только той тревожной минутой.
«Что в прикупе?» – услышал я голос Гофмана.
«Семь и девять».
«Неплохо для мизера».
А что у меня в прикупе? Ребяческое любопытство и чуточку воображения. Что ж, думаю, своя игра, как говорится. Отодвинул стул и встал.
«Ты куда?» – спрашивают меня.
«В антимир», – говорю.
«Привет антимирянкам».
«Передам обязательно», – смеюсь и легонько толкаю дверь там, где нарисована ручка. Дверь – или мне это только показалось, – подалась под моей рукой, и я, словно меня подтолкнули сзади, шагнул вперед, ощутив тот неприятный холодок в животе, который всегда возникает, когда лифт стремительно спускается в темный ствол шахты. И мне подумалось, что я вошел в такой же темный и пустой лифт, а может быть, просто зажмурился от страха и удивления: тело непонятно легко прошло сквозь стену, словно дверь действительно открылась в другую комнату. А ведь я-то знал, что никакой двери не было за рыночной мазней на обоях.
Я открыл глаза, оглянулся на дверь. Дверь как дверь. Галлюцинация. Ребята за столом сидят за картами. Протер глаза, подошел к столу и сел.
«Ну и как антимир?» – спросил Олег.
«Ничего себе, – говорю, – только темно и тихо».
«И дверь отворяется?»
Я не ответил. Я ведь знал, что толкнул нарисованную дверь и она _открылась_. Открылась и захлопнулась, когда я переступил пространство, образованное проемом. Мысль о галлюцинации я отбросил: на учете у районного психиатра не состою. Все вокруг подсказывало мне, что это была лишь игра воображения, провал в сознании, сон наяву. Все – и куст шиповника за окном, и прихотливая игра света на полу, и рокочущий баритон Гофмана: «На валете мы его берем, а девятку придется отдать», и деловитый перезвон посуды на половине хозяйки дома, – все это убеждало меня в неизменности окружающего. Но что-то останавливало, врывалось тревожным диссонансом в знакомую картину летнего подмосковного утра. Я никак не мог поймать это дразнящее «что-то» и невольно раздражался, как человек, вспоминающий забытую мелодию. Она липла ко мне, эта дразнящая мелодия, звенела назойливым комаром и… вдруг прорвалась, заполнила всю комнату оглушающим звоном.
Я вспомнил: в той комнате были другие обои.
И сразу все вокруг смолкло, как фильм, у которого неловкий механик выключил фонограмму. Беззвучно двигался маятник на старинных стенных часах, беззвучно дергался рот Олега, беззвучно колыхалась занавеска на окне, и мохнатый шмель так же беззвучно бился о стену, заклеенную чужими обоями.
Те были ярко-зеленые с золотистой россыпью ромашек и неровной линией бордюра у потолка. Я разглядел и запомнил их, когда стоял у нарисованной двери, повторяя сказочное «Сезам, отворись!». И «сезам» не подвел: я действительно шагнул в антимир, оклеенный с четырех сторон грязно-розовыми обоями. Все остальное осталось прежним, и это было так неправдоподобно, что я невольно рассмеялся и поперхнулся.
«Что с вами?» – спросил Гофман.
Фонограмма включилась. Я снова мог слышать и говорить.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28