А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Он наблюдал, как она осторожно обмакнула перо в чернила, дотронулась им до края бутылочки, чтобы снять лишнее.
– Если ты будешь сопротивляться, то может быть больно.
– Что ты собираешься делать? Женщина помедлила, держа в руке перо.
– Теперь они узнают правду, – наконец сказала она, – теперь они будут знать, – потом она добавила еще что-то на голландском языке.
Когда она склонилась над ним, ее живот опустился ей на колени. Надавливая на перо, она проколола ему поверхность кожи посередине между левым бедром и пупком. Он невольно охнул и дернулся.
– Не так уж и больно, я думаю, – сказала она, накалывая темно-синими чернилами его кожу.
– Я вздрогнул от неожиданности…
– Не сопротивляйся, пожалуйста.
– Хорошо. Конечно – он покорно посмотрел на нее. – Что ты делаешь?
Он знал, что она делала. Наносила ему татуировку, воспользовавшись теми подручными средствами, которые у нее были.
Ей понадобилось около часа, чтобы завершить задуманное. Каждый раз, наклоняясь над ним, она сначала задерживала дыхание так же, как и во время бритья, а потом, выпрямляясь, резко выдыхала воздух, как будто открывая некий клапан. Потом снова окунала перо в чернила, осторожно прикасаясь кончиком к краю бутылочки, и опять склонялась над ним. Она трудилась медленно, с видимым усилием, с такой заботой, которая в данных обстоятельствах была явно преувеличенной и со стороны выглядела комично. Он не мог видеть ее лица, но предполагал, что от усердия у нее высунут кончик языка. Даже если она и не была умственно отсталой, все равно в ней ощущалось что-то наивное, детское. Хотя вначале он и вздрогнул от боли и хотя сама процедура, когда она склонялась над ним и наносила, казалось, сотни маленьких порезов на его кожу, была довольно болезненной, он испытывал чувство облегчения оттого, что ощущал боль совсем в другом месте. Это отвлекало его от кошмара с кольцом в его теле, в этом было что-то новое, на чем удавалось сосредоточиться… Через некоторое время уколы пера перестали досаждать ему. Он приподнял голову, чтобы посмотреть, что там происходит. В оцепенении он наблюдал, как капли крови набухают на поверхности кожи и, смешиваясь с чернилами, сползают вниз быстрыми темными струйками – так у девушек растекается с ресниц тушь, когда они плачут. Ему оставалось только покорно наблюдать, как женщина вытравливает на его теле слово, состоящее из четырех букв, притяжательное местоимение, которое выражает самую высокую степень принадлежности:


MIJN МОЙ (голландск.).



Как только Гертруд вошла в тот вечер в комнату, она сразу же увидела татуировку. Не заметить ее было трудно. К тому времени кожа вокруг букв сильно воспалилась, превратившись в сплошной красный взбухший рубец. Гертруд замерла на мгновение, потом повернула к нему голову, блеснув глазами в прорезях колпака.
– Кто это сделал?
Он вовсе не хотел облегчать ей задачу.
– Я не знаю.
– Как это не знаешь?
– Вы все на одно лицо. Как, ты думаешь, я могу вас различать? По мне это могла быть и ты.
Она склонилась над ним, упершись руками в колени и расставив локти, и стала внимательно рассматривать татуировку, потом резко выпрямилась и быстро вышла.
Через несколько минут она вернулась, ведя с собой остальных женщин. Впервые за много дней вся троица опять облачилась в свои черные плащи, что, по его мнению, должно было показать серьезность ситуации. Гетруд, взяв Мод за плечо, указала на татуировку и потребовала объяснений, но Мод повела себя как ребенок – молча стала вырываться. Гертруд настаивала, задавая все новые вопросы. Когда Мод наконец заговорила, он услышал слово ziekenbuls, которое на голландском означает больница. Но как только Мод произнесла это слово, она вдруг осеклась и опустила голову, как будто поняв, что натворила. Две другие женщины сердито посмотрели в его сторону. Хотя их взгляд и озадачил его, но он решил не ломать над этим голову. Его рана была не настолько серьезной, чтобы вести разговор о больнице. Больше всего его заинтересовало то, что в голосе Мод он услышал гнев – раньше такого не было. Впервые она решила постоять за себя.
Подсознательно она пыталась постоять и за него. Ее угнетало все то, что вытворяли с ним, поэтому, сделав ему татуировку, она тем самым выразила свой протест. Это была попытка заявить свои права на него, показать, что он принадлежит только ей, потому что только она по-настоящему заботится о нем. Ему всегда казалось, что поведением женщин руководит некая таинственная сила – все-таки это какое-никакое, но объяснение, однако столь впрямую с ее проявлением он столкнулся впервые. Вероятно, Мод действовала без разрешения и ведома остальных, что было вызовом их команде. Когда он лежа выслушивал, как ее отчитывали, ему стало понятно, что трещина в отношениях между женщинами стала еще шире. Может, попытаться вбить клин в эту трещину?
Подняв голову, он произнес:
– Да будет вам, ругаться, собственно, не из-за чего. Гертруд резко повернулась и взглянула на него.
– Подумаешь, татуировка, – заявил он, – ничего страшного. Не нужно сердиться на нее.
– Это не твое дело, – отрезала Гертруд.
– А чье же? Ведь татуировку сделали мне.
Гертруд повернулась к Астрид и что-то быстро заговорила по-голландски. Потом все трое вышли из комнаты, причем Гертруд все еще держала Мод за плечо. Когда дверь за ними закрылась, он, улыбаясь, откинулся на подстилку.
Именно Мод выполняла все ежедневные дела по уходу за ним. Однако на следующее утро вместо нее появились Гертруд и Астрид. Стало понятно, что Мод в опале и ей отказано в доступе к нему. Может, даже ее тоже заточили в одной из комнат дома. И она лежит сейчас на узкой кровати, угрюмо отвернув свое крупное, круглое лицо к стене. Когда он спросил Астрид, где же «ее подруга» – он намеренно, с провокационной целью употребил это слово, – Астрид ничего не ответила. Он почувствовал, что женщинам надоела его дерзость, и если он не будет осторожным, то получит еще одно наказание.
Приблизительно в середине дня Астрид снова вошла в комнату. На этот раз она была одна и сменила черный плащ на коричневый замшевый пиджак, джинсы и коричневые кожаные ботинки на низком каблуке. Он понял, что непроизвольно улыбается, хотя когда она появлялась в одиночестве, он каждый раз настораживался, не без оснований – всякий раз ее появление сопровождалось какой-нибудь жестокой выходкой. Многие голландки одеваются точно так же, это почти стало униформой. Интересно, какое у нее лицо – наверное, типично голландское. На мгновение он представил себе ее на велосипеде: светлые волосы коротко подстрижены, большой рот и серо-голубые невыразительные глаза.
Астрид заметила его улыбку, но решила не обращать на нее внимания. Она сообщила ему, что через два дня у него состоится премьера. Ему нужно будет станцевать перед приглашенной публикой.
Ее слова ошарашили его.
– Я не могу танцевать, я не в форме, – запротестовал он, – я не репетировал уже… – он не мог даже сказать, когда последний раз танцевал.
– Будешь танцевать как сможешь, – ответила она.
– А как же это? – он указал на цепь. – Что я с этим буду делать?
– Это часть представления. Проверка твоей… – она сделала паузу, – твоей изобретательности – она повернулась, засунув руки в карманы джинсов, сделала несколько шагов, остановилась и взглянула на него через плечо. – Ты же вроде хореограф, да?
Он откинулся на спину, ничего не ответив. Снаружи слышались резкие, сильные порывы ветра, похожие на свист.
– Для тебя это стоит того, – услышал он ее слова. Он горько рассмеялся.
– Что-то подобное я уже слышал, – подняв голову, он наблюдал, как она идет к двери с самодовольным видом. – Капюшон не сочетается с твоей одеждой и выглядит просто смешно.
Она помедлила у двери.
– А ты, как ты-то выглядишь?
Он сидел в полумраке, привалившись к стене, сбоку от его головы торчала холодная железная скоба. Сколько раз он пытался вырвать эту скобу из стены… Тянул за нее, расшатывал, дергал, но она ничуть не ослабла. Потом он внимательно осмотрел цепь, пытаясь найти слабое звено. Ничего. Он даже подумал, а не взять ли цепь в обе руки и не вырвать ли кольцо из крайней плоти…
Нет, только не это.
Он не мог опять перенести ту вспышку боли, которую испытал, когда ему разорвали крайнюю плоть, боль, которая охватила его ярким, нереальным взрывом цвета и окутала с ног до головы. И еще он боялся стать калекой.
Наверное, это было трусостью…
Во всяком случае, он дошел до точки, когда внезапно пришло осознание того, что он заслужил свою судьбу. Нет ничего случайного и неожиданного в том, что произошло с ним. Это нельзя назвать невезением. Все эти годы он демонстрировал себя на сцене… Что такое танец, как не демонстрация тела? Собственно, он рекламировал себя.
Прислонившись лбом к стене, он почувствовал ее прохладу, но и это не принесло облегчения. Он ощущал себя беспомощным, ни на что не способным и тупым. Заслужил он свою судьбу или нет, хотелось бы знать, какова она, эта судьба. Единственное будущее, которое он видел, – это бесконечное, безысходное настоящее. Он сидел у стены в состоянии, похожем на транс или полусон. Мозг его пребывал в каком-то подвешенном состоянии, будто в голове не действовали законы земного притяжения.
Ему вспомнилось предложение Астрид. Неожиданно он почувствовал, что это ему нравится. Даже если представление будет пародией на танец, он все же будет танцевать. Это отвлечет его, возможно, подтолкнет к каким-то действиям. Он вернулся на свою подстилку. Свернувшись калачиком и подложив руку под голову, он стал обдумывать, что можно было бы станцевать. Все прежнее пришлось сразу же отбросить как не подходящее к случаю. В конце концов, у него есть возможность выразить через танец свое отношение к тому, что с ним произошло. Для этого больше всего подходит что-нибудь классическое, то, что все знают и любят, то, что уже стало своего рода клише. Ему нужно выразить иронию, ощущение парадокса. Ночью он проснулся и понял, что будет танцевать «Лебединое озеро». Уже лет десять он не танцевал классический балет, но «Лебединое озеро» знал достаточно хорошо, поскольку во время учебы в Лондоне ходил почти на все представления этого балета. Больше всего ему подходил третий акт, который часто называют «черным актом». Во втором акте Принц встречает Одетту, которую злые чары превращают в белого лебедя. Только юноша, который полюбит ее, сможет расколдовать Одетту. Принц клянется, что он и есть этот юноша, однако в третьем акте Принц встречает Одилию, черного двойника Одетты. Принц влюбляется в нее, принимая за Одетту, и объявляет о своем намерении жениться на ней, таким образом предав Одетту. Сказанного не вернешь, и балет заканчивается трагически для обоих: Одетта навсегда остается лебедем, а Принц тонет в озере.
Посмотрев на десятиметровую металлическую цепь, лежащую рядом с ним матово-тусклым клубком, он безрадостно улыбнулся. Конечно, придется импровизировать. Многие па будет невозможно исполнить. Получается, что в течение следующих двадцати четырех часов ему предстоит полностью переделать всю хореографию с начала до конца. Зато есть возможность проявить изобретательность.
Это будет очень необычное «Лебединое озеро» – в трактовке, которой никогда никто не видел и больше не увидит.
Особое представление, только на один вечер.
Лебединое озеро в Цепях.
На следующее утро, он начал репетировать, и в процессе работы в голову приходили все новые и новые идеи. Удивительно, но Астрид оказалась права. Она сказала, что цепь станет для него проверкой на изобретательность, так оно и оказалось. Было совершенно очевидно, что некоторые прыжки, такие как double tour en l'air Двойной поворот в воздухе (франц.).

, он просто не сможет исполнить, но именно это дало ему возможность проявить себя, изменив одну из самых известных устоявшихся фигур классического балета. Даже Нуриев, ставя «Лебединое озеро» с Фонтейном в 1966 году, не дерзнул вносить свои изменения в четыре пируэта, которыми заканчивается танец Принца в третьем акте. По иронии судьбы цепь дала ему определенную свободу. Она помогла ему внести изменения в танец, стала также некоей метафорой, позволившей ему выстроить свое собственное, личное видение балета. Он по-своему интерпретировал само содержание. Когда Принц исполняет соло после встречи с Одилией – черным лебедем, он выражает в танце свой восторг оттого, что встретил единственную любовь. Но если Принц танцует соло в цепях, тогда его восторг иллюзорен, он находится в двусмысленной, трагикомической ситуации. Нужна собственная интерпретация «Лебединого озера» с новым подтекстом: он покажет и высмеет любовь этой троицы к нему, любовь, которая, вместо того чтобы быть радостью, несет в себе силу разрушения.
В тот день обед ему принесла Гертруд.
– Итак, – произнесла она, ставя возле него поднос с едой, – ты решил танцевать для нас.
Он кивнул:
– Я собираюсь станцевать «Лебединое озеро». Ну, не все, конечно, а только часть.
– Прекрасный выбор. Думаю, нашей публике это очень понравится.
– Мне пришлось внести некоторые изменения – ясно улыбаясь, он поднял с пола цепь.
– Да, – сказала она в легком замешательстве, – конечно. Она с трудом поддерживала этот разговор и явно испытала чувство облегчения, когда он перешел к более практической теме. Если они хотят, чтобы он танцевал для них «Лебединое озеро», то ему нужно послушать музыку.
Днем появилась Астрид со звуковой системой и дисками с «Лебединым озером», записанным в шестидесятых годах Венским филармоническим оркестром под руководством фон Караяна. Установив динамики и подключив проигрыватель, она отступила назад, сложила перед собой руки и пристально уставилась на него. Казалось, он, впрочем как обычно, возбуждает в ней массу различных чувств – враждебность, настороженность, триумф, – которые с трудом сочетались, и потому ее образ всегда виделся ему каким-то размытым, словно не в фокусе. То, как она иногда замирала перед ним, напоминало ему крылья колибри: они как бы застывали в движении, создавая иллюзию неподвижности, которая возникала в результате очень быстрого возбужденного движения.
Наконец она заговорила. По ее мнению, ему не следовало бы давать это оборудование; если он только попробует использовать его в каких-то других целях, кроме прослушивания музыки, то последствия будут очень серьезными. Он кивнул, показывая, что понял. Тогда, почти не меняя интонации, она сказала, что все они с нетерпением ждут его выступления завтра вечером и уверены в большом успехе. Он опять кивнул в надежде, что она уйдет из комнаты. Она еще мгновение пристально смотрела на него, потом повернулась к двери.
Как только дверь за ней закрылась, он поставил диск, увеличил громкость до максимума, сел у стены и стал ждать.
Зазвучала музыка.
Он провел в тишине дни и недели, слыша лишь поскрипывание досок в доме, дрожание стекла в окне люка и шорох женских плащей по полу. Его лишили музыки. Он почти забыл о ее существовании. О силе ее воздействия, силе и мягкости. Пусть это даже «Лебединое озеро», произведение, которое не имело для него большого значения. Он прослушал музыку всего балета, с начала до конца. В полном оцепенении. Обычно музыка оказывала на него немедленное физическое воздействие – он начинал двигаться, иногда даже танцевать, – но только не в тот день. Он оставался в одном положении в течение полутора часов – ноги вытянуты вперед, спина упирается в стену. Когда он поднял руки к лицу, то, к собственному изумлению, понял, что оно мокрое от слез.
Ему трудно было их разглядеть из-за яркого, слепящего света, в кругу которого он стоял. Похоже, что публика состояла как из мужчин, так и из женщин, одетых в вечерние туалеты. Он разглядел на лицах маски, разукрашенные одни блестящими камнями, другие – зелеными перьями. А еще в темноте виднелись белые треугольники накрахмаленных мужских манишек. Больше всего его поразил запах, запретный и будоражащий – аромат молодых весенних листьев с примесью запахов алкоголя, дождя и выхлопных газов. Они принесли этот ночной запах с собой; он пропитал их одежду, кожу, волосы… Кто они, эти тридцать мужчин и женщин? Может, они принадлежат к тайному обществу, объединенные страстью к извращениям, из-за которой в урочные вечера собираются в анонимных домах на окраинах города? А женщины, которые устроили это представление, принадлежат ли они к тому же тайному обществу? Однажды приобщившись, они теперь организуют варварские ритуальные сборища при свечах в погоне за необычным… Он вслушивался в шелест разговоров, ведущихся шепотом. Откуда они все? Кто они? Ясно только одно – это самая необычная публика, перед которой он когда-либо выступал.
Задолго до того, как их ввели в комнату, он уже успел разогреться и был готов к выступлению.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25