А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

К тому же природа наделила ее проницательным умом, умением управлять своим настроением, замечательным чувством юмора и тем типом непорочной внешности, что в шестидесятых годах казался старомодным. И если бы мне сейчас было двадцать восемь лет, то я бы обязательно сделал бы ей предложение выйти за меня замуж, хотя я прекрасно понимаю, что данное желание не очень-то здорово уживается с тем фактом, что моя собственная дочь сейчас всего на одиннадцать лет младше ее. Синтия вошла ко мне в кабинет, закрыв за собой дверь. Я спросил у нее:
– А кто такой этот Луи Дюмон?
– Он сказал, что пришел по поводу наследования недвижимости. А выглядишь ты все-таки ужасно…
– Спасибо. Ему было назначено?
– Нет.
– Послушай, сейчас девять утра, и ты хочешь сказать, что он просто так взял и пришел сюда?
– Сейчас уже девять пятнадцать, и это было именно то, что он сделал.
– Ну ладно, принеси мне это дело, подожди минутку, пока я быстренько посмотрю, о чем там идет речь, а потом уже можешь и его ко мне запускать.
Луи Дюмону, как мне показалось, было лет пятьдесят-пятьдесят пять, а цвет его лица наверняка показался бы уж слишком бледным даже для севера Миннесоты, а уж здесь, во Флориде, он смотрелся просто мертвенно бледным. Мистер Дюмон был практически абсолютно лыс. У него были тонкие, словно очерченные карандашом, усики, а глубоко посаженные беспокойно бегающие карие глазки должны были бы послужить для меня сигналом к тому, что господина Дюмона ничего не стоило вывести из душевного равновесия. Но на часах было только начало десятого, и я был не в состоянии обращать внимание на такие подробности, потому что в ту ночь сон мой длился не более четырех часов. Луи Дюмон молча стоял перед моим столом, пристально глядя на меня, маленький человечек, облаченный в костюм какого-то мрачного оттенка, казавшийся слишком неуклюжим для такого места как Флорида. Наверное, он ждал, что я все-таки предложу ему присесть. Я указал на кресло, и он тут же уселся в него. Говорил Дюмон очень медленно и тихо, чем окончательно и ввел меня в заблуждение. Он рассказал мне, что десять лет назад оспариваемая им ныне собственность принадлежала Питеру Лэндону, доводившемуся ему отчимом, который умер, не успев переоформить завещание и оставив то здание Луи и его сводному брату Джону.
– Да-да, – сказал я. Пока он рассказывал мне все это, я успел перелистать заново все дело в поисках записи об официальном оформлении завещания на недвижимость Питера Лэндона.
– Видите ли, – продолжал он, – здание это и до сих пор принадлежит мне и моему сводному брату.
Наконец я отыскал, то, что искал. Я молча заново перечитал бумагу, и поднял глаза на него.
– В соответствии вот с этим, – начал я, ни коим образом не представляя себе, какое неожиданное по силе воздействие произведут на него мои слова, – Питер Лэндон умер, оставив после себя только одного ребенка, сына по имени…
Дюмон так резво вскочил со своего кресла, как если бы я вдруг взял и всадил в него шило. И тут я увидел его глаза, в них ярко загорелись свирепые огоньки, не предвещающие ничего хорошего.
– Вот и вы туда же! И вы такой же, как и все они! – запальчиво выкрикнул он, а затем, упершись ладонями о крышку моего стола и подавшись немного вперед, он вдруг пронзительно заорал, брызгая слюной во все стороны. – Почему вы все не признаете моих прав? Что, хочешь надуть меня, а заодно и лишить причитающейся мне доли наследства?! Ты, жидовская морда, ублюдочный пидор, я хочу получить то, что мне причитается!
Я совсем даже не еврей, и никогда в жизни мне не приходилось вступать в связь с мужчинами, и я просто ручаюсь, что я всегда надлежащим образом следую букве закона. Но тогда я безумно перепугался, что если мне вдруг вздумается попытаться опровергнуть хоть что-нибудь из предъявленных мне Дюмоном обвинений, то он просто-напросто еще больше перегнется через мой стол и задушит меня голыми руками.
– Мистер Дюмон, – осторожно сказал я, – я основываю свой ответ только на том, что запись об официальном оформлении…
– Да что вообще все эти твои вонючие бумажки могут знать? – продолжал разоряться Дюмон. – Разве они могут рассказать о том, как Питер взял к себе в семью сироту и воспитал его, как своего собственного сына?..
– М-м, нет, это…
– Так это я был тем сиротой! – все еще кричал он.
– Мистер Дюмон, прошу вас, постарайтесь…
– И он растил меня, как собственного сына! А после смерти все осталось мне и этому вонючему ублюдку Джону!
– Но я… в документах об этом ничего не сказано, мистер Дюмон.
– Ах, в документах! – он даже зашелся в крике.
– Мы можем руководствоваться только ими, – сказал я. – Если документы…
– Документы! – опять выкрикнул он.
– Мистер Дюмон, какими бы самыми теплыми ни были бы ваши чувства по отношению к человеку, который взял вас в свою семью, когда вы остались сиротой…
– Он действительно сделал это!
– И я этого вовсе не отрицаю. Но какими бы ни были ваши чувства по отношению к нему и остальным членам его семьи…
– Но не к ублюдку Джону!
– Но не к Джону, разумеется, не к Джону, а должно быть к самому мистеру Лэндону или, возможно, к его супруге, когда она была еще жива.
– Да я в глаза никогда не видел его жену! Что за чушь ты несешь?!
– Я придерживаюсь того мнения, что при отсутствии иных доказательств…
– Доказательств!
– …боюсь, что вы не можете объявить себя наследником Питера Лэндона. В любом случае, сэр, с тех пор, как умер мистер Лэндон, его собственность уже четыре раза переходила от одного владельца к другому, и вот и теперешний ее обладатель имеет обязательств…
– Обязательства! – снова выкрикнул он. – Только вот мне не надо рассказывать об этих обязательствах. Я и сам уже знаю все обо всех этих скотских распродажах и передачах имущества, и о правах собственности, и все про недвижимость тоже. Я все об этом знаю, и я знаю свои права. И если уж мне и придется начать дело в суде, чтобы получить свою долю с того миллиона долларов…
– Мистер Дюмон, это имущество продается за триста ты…
– Но оно же стоит миллион, и я желаю получить все, что мне причитается! И я тебе все-таки еще кое-что скажу, ты, осторожный жидовский ублюдок, я убью любого авдокатишку или судью, кто только попытается встать у меня на пути!
– Мистер Дюмон, – обратился я к нему, – вы уже начинаете меня раздражать. От имени моего клиента я предлагаю вам пятьсот долларов, и вы дадите мне расписку об отказе от своих притязаний. В противном случае, мы будем вынуждены просто-напросто проигнорировать ваши требования. Ну, что скажете? Хотите получить пятьсот долларов?
– Я хочу получить свою долю с миллиона!
– Ваша доля с миллиона равняется пятистам долларам. Так что, как хотите, либо да, либо нет.
– Да.
– Вот и замечательно.
– Я возьму деньги, ты, чертов ублюдок.
– Тогда подождите за дверью, пока я оформлю тут кое-какие бумаги и выпишу чек.
– Мне нужны наличные, – попытался возразить Дюмон.
– Нет, вам придется взять чек. Я хочу, чтобы запись, подтверждающая выплату…
– Опять запись! – воскликнул он.
– Идите и подождите меня в приемной, – предложил я ему. – И выбирайте выражения в присутствии той юной дамы.
– Ублюдок, – огрызнулся он и вышел из моего кабинета.
Так начинался мой очередной рабочий понедельник. Минут десять спустя мне позвонил один из должников моего другого клиента, хирурга, сделавшего операцию на желчном пузыре. Звали того должника Джеральд Банистер, и долг, числившийся за ним, составлял девятьсот долларов. Наш с ним диалог он начал со слов:
– Ну, и о чем там речь?
– А речь там о девятистах долларах, мистер Банистер.
– Ну а в чем дело-то? Что, Ральф думает, что я ему не заплачу?
– Если под Ральфом вы подразумеваете доктора Унгермана, то, да, он опасается, что кроме удаленного у вас желчного пузыря, ему с вас так ничего и не удастся получить.
– Ха-ха, очень смешно, – ответил Банистре, – ну конечно, я собираюсь заплатить. Передайте ему, чтобы он прекратил тянуть из меня жилы, о'кей? Мой желчный пузырь… очень смешно. Он что, оставил его себе на память и хранит это сокровище в каком-нибудь кувшине или еще где-нибудь?
– Мистер Банистер, когда же вы все же собираетесь заплатить господину Кигерману?
– Я ему обязательно заплчасу, не беспокойтесь.
– Но меня все-таки это очень уж, понимаете ли, беспокоит. Когда вы ему заплатите?
– Сейчас я не смогу.
– А когда вы сможете?
– Я имею в виду, что я не могу сейчас полностью выплатить ему всю сумму.
– В таком случае, какую сумму вы сможете заплатить прямо сейчас?
– Сто.
– А оставшиеся восемьсот?
– Я смогу выплачивать ему по сотне каждый месяц.
– Это не слишком уж хорошо.
– Во всяком случае, это лучшее из того, что я могу сделать.
– Вам придется еще побольше постараться.
– Я не смогу настараться больше, чем на две сотни в месяц.
– Но вы же не сказали двести, вы сказали сто.
– Я имел в виду две сотни.
– Сто сейчас и потом по две сотни ежемесячно в течение четырех месяцев, так, надо полагать, следует понимать вас?
– Именно так.
– Хорошо, теперь мне необходимо встретиться с вами здесь, у меня в офисе, чтобы выправить кое-какие бумаги. И запомните, мистер Банистер, вы сами устанавливаете данные сроки…
– Да, это мне известно. – И хочу предупредить вас о том, что я не допущу дальнейших нарушений вами оговоренных условий.
– Благодарю за предупреждение.
– Я подготовлю бумаги. Когда вы можете зайти сюда, чтобы их подписать?
– Как-нибудь на следующей неделе.
– Давайте условимся, что вы зайдете ко мне завтра.
– Завтра я не могу.
– А когда вы можете?
– В четверг.
– Ладно, пусть это будет в четверг в девять часов утра.
– В час дня в четверг.
– Согласен, в час дня.
– Никогда еще меня так не одолевали, – сказал Банистре и повесил трубку.
Было уже почти десять, когда Синтия вновь позвонила мне, чтобы сообщить, что Фрэнк ожидает меня в своем кабинете. Некоторые говорят, что мы с Фрэнком похожи друг на друга. Но лично я никакой схожести между нами не вижу. У меня рост шесть футов и два дюйма, а вешу я сто девяносто фунтов. Фрэнку же не хватает до шести футов целых полдюйма, а весит он сто шестьдесят фунтов, да еще к тому же он очень тщательно следит за своим весом. Правда, у нас у обоих темные волосы и карие глаза, но вот овал лица у Фрэнка более круглый, чем у меня. Фрэнк утверждает, что во всем мире существует только два типа лиц: первый тип – поросенок и второй – лиса. Себя он классифицирует как относящегося к первому типу, а меня – ко второму. В этих определениях нет ничего, что могло бы задеть чье-либо самолюбие: данная классификация является сугубо описательной. Впервые Фрэнк рассказал мне об этой своей системе примерно год назад. И вот с тех пор я уже не могу взглянуть в чью-либо сторону без того, чтобы автоматически не причислить его либо к поросятам, либо к лисам.
Фрэнк лишь мельком взглянул в мою сторону и сказал:
– Ну что, блудливый котяра, все-таки приплелся?
Мне не верилось, что я выгляжу до такой степени ужасно. Конечно, правда то, что минувшей ночью спать мне практически не пришлось, но все же мне показалось, что после утреннего душа и бритья, я стал чувствовать себя несколько бодрее, и еще к тому же в то утро на мне был один из моих самых лучших костюмов, классический английский костюм, что был сшит специально на заказ в самом Нью-Йорке. Это было еще до развода. После него, я уже не мог позволить себе заказывать костюмы в салоне.
– Скоро здесь появятся Даунинги. И снова речь идет про эти их завещания, – заговорил Фрэнк. – Я даже не знаю, что еще им можно посоветовать. И вообще, мне бы очень не хотелось влезать в это дело.
– А в чем так сложность-то?
– Видишь ли, они собираются на целых полгода в кругосветное путешествие, в круиз, значит, и теперь перед отъездом им захотелось оформить завещания. Но вот только Салли не желает сделать деверя, брата мужа, значит, своим душеприказчиком…
– Имеешь в виду, если ее Говард умрет раньше, чем она?
– Вот именно. Она, скажем так, недолюбливает брата своего мужа. Только и всего. Ей кажется, что если сначала умрет Говард, а затем она, то ее беспутный деверь разбазарит все, что только можно.
– А у нее что, есть основания для подобной уверенности?
– Конечно, ведь он уже промотал свою часть того наследства, что досталось братьям Говардам после смерти их отца. Вот Салли и боится, что после того, как их с мужем не станет, их имущество удостоится той же участи.
– Ну и что из этого? А она кому хочет доверить все это?
– Своему брату.
– И в чем здесь загвоздка?
– А в том, что он ни чуть не лучше брата Говарда. Как мне удалось выяснить, он просто мелкий картежник из тех, что отправляются каждый уикэнд в Майами. Он может поставить на кон что угодно: хоть собаку, хоть целый дом.
– Да-а… сюда бы сейчас Царя Соломона, – заметил я.
– Через двадцать минут они будут здесь. И что я им скажу?
– А может она согласится с тем, чтобы в случае чего, кто-нибудь из нас стал бы исполнителем ее последней воли?
– Может быть.
– Или банк? Какой у них там банк?
– «Ферст-Юнион».
– Ведь там есть хороший попечительский совет, почему бы тебе не предложить им и этот вариант?
– Она зациклилась на своем брате.
– А Говард что думает по этому поводу?
– Он настаивает на кандидатуре своего брата.
– Ну раз так, то посоветуй им отменит к чертовой матери этот дурацкий вояж, – сказал я.
– Уж лучше я порекомендую им банк.
На столе затрещал селектор. Фрэнк нажал на кнопку:
– Слушаю.
– Здесь к мистеру Хоупу пришли из полиции, – доложила Синтия.
– У тебя что, встреча с полицейским? – поинтересовался Фрэнк.
– Нет, – ответил я.
Он дожидался меня в приемной, этот мускулистый молодой человек с волосами, цветом напоминающими песок. Он представился мне как сержант Халловей и очень вежливо спросил меня, не смогу ли я оказать ему любезность, последовав за ним.
– А зачем это? – поинтересовался в свою очередь я.
– Вы Мэттью Хоуп, не так ли? – переспросил он.
– Да, я Мэттью Хоуп, – подтвердил я.
– Мистер Хоуп, – снова обратился ко мне он, – сегодня утром женщина по имени Виктория Миллер была найдена мертвой в собственном доме. Первой ее обнаружила пришедшая для уборки домработница. Соседи, живущие через дорогу от дома убитой, рассказали нам, что в три часа ночи у дома покойной был припаркован автомобиль «Карманн-Гиа» коричневатого цвета с номерным знаком «Хоуп-1», зарегистрированным во Флориде. Дорожная инспекия утверждает, что эта машина принадлежит вам, мистер Хоуп. В то же время, кажется присматривавшая за ребенком, девушка по имени Шарлен Витлоу находилась вчера около полуночи в доме покойной и подтвердила, что там она была представлена мужчине, назвавшегося мистером Хоупом, что подтверждает ваше присутствие на месте преступления по крайней мере в течение трех часов. И теперь вам просто хотят задать несколько вопросов. Так как, вы идете?
В Калусе полицейский участок официально назывался не иначе как «Здание общественной безопасности», и соответствующая надпись была выведена белыми буквами на его низкой наружной стене. Справа от коричневой металлической двери располагалась другая, менее заметная и частично скрытая за кустами табличка: «Департамент Полиции». Само здание департамента было выстроено из кирпича и по его суровому по своей архитектуре фасаду располагались лишь узкие окна, очень походившие на бойницы в крепостной стене. Подобный архитектурный прием был довольно распространенным в Калусе, где лето было довольно знойным, и огромные окна напускали бы в помещение еще больше раскаленного зноем воздуха. В марте прошлого года я провел в этом здании довольного много времени, занимаясь делом своего клиента по имени Джеймс Печиз, жена и сын которого были жестоко убиты в его же собственном доме на Джакаранда Драйв. Тогда мне пришлось работать со следователем, которого звали Джордж Эренберг. Когда по пути в участок я спросил у сержанта Халловея, работает ли сегодня Эренберг, он лишь кратко ответил мне, что детектив Эренберг больше не работает в Калусе, и что теперь он несет службу в полиции Лаудерейла. Тогда я снова поинтересовался у Халловея, где же теперь в таком случае находится напарник Эренберга – детектив Ди Лука.
– У Винни сейчас отпуск, – был ответ. – И до двадцать первого он не вернется.
– Вот оно что, – сказал я. До двадцать первого оставалась еще целая неделя.
Ярко-оранжевый лифт поднялся, словно огромный перископ прямо напротив входа в приемную на третьем этаже. Там у стены стоял стол, а за ним сидела молодая женщина. Она что-то быстро печатала на машинке. На стене у нее над головой висели часы, показывавшие без десяти минут одиннадцать. И все это было мне до боли знакомо и привычно (за исключением того, что Винсент Ди Лука тогда был в отпуске, а Джордж Эренберг был переведен в Департамент полиции Форта Лаудердейл).
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32