А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Когда они, задыхаясь, наконец разомкнули губы, Агнес обхватила руками его лицо.
— Вы на самом деле хотите на мне жениться? Вы не боитесь скандала?
— Какого скандала?
— Сын Матильды Амель берет в жены дочь ее убийцы… Все в округе взвоют от ужаса.
— А когда это произойдет? Я готов сразиться с любым, кто посмеет лишь заикнуться об этом. Впрочем, я думаю, вы ошибаетесь: никому никогда не приходило в голову думать о вас так же, как о вашем так называемом отце… Вы только скажите, хотите вы такого простолюдина, как я?
Она протянула к нему обе руки, и он сжал их в своих ладонях.
— Вы же знаете, что да. В остальном, возможно, вы и правы, и если нам удастся приучить людей к мысли, что мы должны пожениться, то, может быть, через несколько недель…
— Несколько недель? Вы шутите! Вы станете моей женой этой же ночью.
Испугавшись, она попыталась высвободить руки, но он крепко держал их.
— Сегодня ночью? Но…
— Никаких но! Я сказал, что больше никогда вас не отпущу, я слишком боюсь, что, если оставлю вас одну на два или три часа, вы возьмете и передумаете. Поехали!
— Куда?
— В Сен-Васт! Через час аббат де Фольвиль соединит нас во имя всего лучшего и худшего…
— Худшего? — удивилась она.
Гийом рассмеялся, и Агнес увидела, как в узком луче лунного света заблестели его белые зубы.
— Разве не так? Ведь нам предстоит жить вместе, Агнес, а с нами ужиться не легко. Нас ожидают трудные дни, но в том, что зависит от меня, обещаю, что счастливых будет намного больше. Пошли! Мы и так слишком много потеряли времени!
Час спустя необычная группа собралась в небольшой церкви Нотр-Дам, где служка (он был так взволнован, что надел наизнанку свой белый стихарь) торопился зажечь свечи. Помимо будущих супругов и, как всегда, невозмутимого Потантена, там был и Луи Кантен — его не пришлось будить, так как он месил тесто в своей пекарне, — и мадемуазель Леусуа, которую Мари, дочь пекаря, чудом обнаружила дома спящей, и та вмиг собралась, надев юбку поверх ночной рубашки, чулки, башмаки и длинную накидку с капюшоном: Тремэн потребовал их в свидетели, и было видно, что они восхищены оказанной честью.
Когда Тремэн свалился на голову старику, сообщившему, что собирается жениться на Агнес де Нервиль, тот лишь обрадовался.
— Лучшего вы не могли и придумать, милый Гийом! — заявил он, ничуть не удивившись. — Несчастная мать бедняжки сможет наконец покоиться с миром!
Анн-Мари Леусуа, как только сообразила, о чем идет речь, обняла Мари Кантен, угостила ее рюмкой старой яблочной водки, чтобы легче было бороться с ночной прохладой, оставаясь при этом верной своему гостеприимству, и не переставала благодарить Господа за то, что он позволил соединиться двум существам, «созданным друг для друга».
Аббат де Фольвиль поначалу просто отказался вылезать из постели, где так сладко спал, но довольно быстро уступил настойчивым мольбам человека, к которому испытывал настоящую привязанность, хотя я упрекал его в заметно прохладных религиозных чувствах. Это почувствовалось в его первой реакции на новость:
— Чего это вам взбрело в голову жениться именно сегодня ночью? Мы, кажется, не на пожаре? Или же… и в самом деле нельзя отложить? — прибавил он с подозрительным видом, заставившим Гийома улыбнуться.
— Причина не та, что вы подумали, господин кюре! И все же я очень тороплюсь…
— Тороплюсь, тороплюсь! Вы всегда спешите. Скажите прежде, почему вы приехали именно за мной? Разве в Ла-Пернель нет господина де Ла Шенье, ведь он вас так любит, что даже не догадывается, что вы почти что нечестивец?
— Во-первых, он все эти дни отсутствует, и потом, учитывая его возраст и слабое здоровье, я не осмелился бы поднять его с постели посреди ночи.
— А меня, значит, можно? Ну ладно, хоть честно признались…
— Какой же скверный у вас характер, аббат! Неужели вы мне откажете в помощи?
— Дело не в моем желании… ну, да ладно, я сделаю то, что вы просите. По крайней мере, буду иметь удовольствие услышать вас на исповеди. Как, впрочем, и вашу будущую жену.
Тремэн об этом не подумал и поморщился.
— Исповедоваться? Вы думаете, это так нужно?
— Необходимо, друг мой! Без исповеди брака не будет! Так требует наша церковь. Опуститесь-ка на колени вон на ту скамеечку для молитвы, пока я буду одеваться, и постарайтесь как следует очистить передо мной свою совесть!
Гийому пришлось повиноваться.
И вот теперь, стоя у подножия алтаря, аббат любовался необычной, но в то же время прекрасно составленной парой, которая казалась элегантной, несмотря на запыленную одежду: новобрачная во всем черном, с букетом роз, который только что сунула ей в руки Мари Кантен, бледная и красивая, вся светилась благодаря своей прозрачной коже и большим затуманенным глазам, в которых заря неожиданного счастья разбросала мерцающие блестки. Она слегка опиралась на Гийома, а он рукой поддерживал ее под локоть, немного наклонив свое худое мускулистое тело в нежной покровительственной позе. Его глаза, глаза хищника, блестели от счастья и гордости, в которой чувствовался вызов: через несколько мгновений на свет появится Агнес Тремэн, и вместе они заложат основу еще одной династии на земле и на море, и ее здоровая кровь придаст еще больше силы и мощи целой стране…
— Возьмитесь за руки! — приказал священник. — И повторяйте за мной!..
Под римскими сводами, почерневшими от времени и сырости, раздались священные слова, согласно которым два существа отныне и вовеки объединялись в одно целое, пока смерть не вернет каждому из них его индивидуальность. Произнесенное Гийомом «да» прозвучало как удар гонга, и Агнес ответила ему, словно эхо, охрипшим от волнения голосом. Кольцо, которое он надел на обнаженную руку своей жены (на следующий день после смерти Уазкура Агнес бросила в колодец символ ненавистного брака и отослала наследнику сардоникс с гравировкой, подаренный в день помолвки), дала ему мадемуазель Леусуа. Оно досталось ей от матери и было велико, но Агнес, порозовев от радости, тотчас предусмотрительно положила на него другую руку, будто хотела защитить жизнь слабой птицы. Такое же кольцо, принадлежавшее когда-то покойному Леусуа, молодая женщина надела на безымянный палец Гийома, и оно ему прекрасно подошло.
— Я так счастлива, — произнесла старая дева, смахивая слезу. — Пусть это будет моим свадебным подарком, так мне еще больше кажется, что вы мои дети.
— Других нам не нужно, — сказал Гийом, обнимая ее. — Я попрошу уменьшить кольцо Агнес…
При выходе из церкви молодоженов ожидал сюрприз: рыбаки, собиравшиеся с началом прилива выйти в море, устроили им неожиданную овацию, разбудив жителей соседних домов. Скоро в порту появилось немало шерстяных косынок, накинутых поверх ночных рубашек, и наспех нахлобученных чепцов, из-под которых на плечи выбились косы. Все собрались в наспех открытом трактире, чтобы выпить за здоровье молодых.
— Странную свадьбу я вам устроил, милая, — сказал Гийом, сажая Агнес позади себя на коня и отправляясь вслед за Потантеном, чтобы отвезти ее в дом На Семи Ветрах. — Вам, наверное, хотелось бы соблюсти декорум?
— Вроде того, что я уже пережила? О нет, Гийом, ни за что! Сегодня ночью у нас был настоящий праздник!
Под приветственные возгласы гостей, которых Тремэн позвал на новоселье, сонный конь тихо повез молодых супругов по ночной прохладе, ступая по разбитой дороге живой изгороди из ежевики, жимолости и зарослей розовой наперстянки. В этот предрассветный час почти ничего не было видно, и повсюду, близко и совсем далеко, хрипло перекликались петухи.
Обхватив Гийома за талию, Агнес закрыла глаза и положила голову на крепкое плечо, с наслаждением испытывая такое сильное ощущение счастья, что у нее захватывало дух. Он время от времени поворачивал голову, чтобы ощутить на щеке ласковые шелковистые волосы, которые скоро распустит, вдохнуть легкий аромат тела, которым будет владеть. Чувство переполняло его, комок подступал к горлу, а в голове крутились два слова, словно мелодия музыкальной шкатулки: «Моя жена… моя жена…». Ритурнель зачаровывал его, так как в нем было заключена и пьянящая победа, и сознание бесценного приобретения…
Дом На Семи Ветрах показался за поворотом дороги в тот самый момент, когда утренняя заря прорвала предрассветную мглу. Он гордо возвышался посреди густой зелени навстречу восходящему солнцу, его черепичная крыша, словно голубиная грудь, отливала розовым перламутром, светлые стены розовели, как живая плоть, а в бесчисленных гранях небольших окон отражалось пурпурное небо, — прекрасный дом словно вобрал в себя сияние летнего утра.
Гийом придержал коня и обернулся к Агнес.
— Вот твой дом, любовь моя! Ты будешь его любить?
— Это у него нужно спросить… Он прекрасен и горд, как принц. Вдруг я ему не понравлюсь?
— Ты ничего не поняла! Тут лишь одна принцесса, только она еще не проснулась. Ты дашь ему жизнь. Как ему не полюбить столь очаровательную мать?.. Через секунду ты войдешь на порог и увидишь, как он тебе улыбнется.
Гийом снял ее с лошади и внес на руках в просторную переднюю, где Клеманс Белек, в накрахмаленных шуршащих юбках, встретила их красивым поклоном и широкой улыбкой. За короткое время, которым она располагала после того, как в дом влетел Потантен, ей при помощи юного Виктора удалось совершить чудеса: предназначенная для супруги комната, оборудование которой было еще далеко не закончено, приняла приветливый вид благодаря наспех приколоченным драпировкам, кое-какой мебели, кровати, устланной самыми красивыми простынями, и охапке цветов — они были повсюду расставлены в вазах и благоухали, подставляя свои головки первым лучам солнца. И, конечно же, благодаря обильному завтраку, (его хватило бы на четверых), который Потантен принес сам после того, как Гийом привел жену в ее будущие владения.
— Много еще предстоит сделать, — сказал он, показывая на голую деревянную обшивку, в которой, как в раме, белели стены, — но я хотел, чтобы вы сами выбрали ткани, аксессуары и колорит…
Вместо ответа Агнес подошла к нему, обвила его шею руками и припала к губам мужа в горячем поцелуе, который тотчас разжег в них страсть. И тогда Гийом вновь поднял ее на руки, чтобы вместе с ней упасть на кровать, но она легонько отстранила его и улыбнулась.
— Комната замечательна, любовь моя… но в ней слишком светло…
Гийом засмеялся и пошел закрывать ставни.
Было уже поздно, когда они, обнявшись, подошли к окну и распахнули ставни, чтобы полюбоваться бездонным небом в ночь на Иоанна Крестителя — единственную ночь когда земля отражает свет звезд. Помимо вспышек маяков, вся местность была размечена световыми вехами — то были огни костров, их зажгли даже в самых скромных деревушках, чтобы танцевать вокруг и прыгать парами через пламя. Некоторые были слишком далеко, и музыка была не слышна, но из Ридовиля и Сен-Васт она доносилась вполне явственно…
Прижимая к груди простыню, которая вместе с длинными черными волосами была ее единственной одеждой, молодая женщина прислонилась спиной к загорелому торсу мужа, и он крепко обхватил ее руками, будто опасаясь, что она выпорхнет и улетит через кружевные перила балкона…
— Как красиво! — прошептала она. — Никогда раньше я не замечала, какое здесь чудное место!
Гийом не ответил. Он скользил губами по ее тонкому уху и нежной атласной шее. Оба были в изнеможении, насытились ласками и поцелуями, но чувствовали, как в них вновь рождалось желание. Агнес повернула голову, и губы их сомкнулись в поцелуе. Гийом сорвал простыню и увлек свою подругу в темноту спальни, едва смягченную золотистым светом ночника…
Забившись в кусты с наступлением ночи, Адель Амель еще глубже впилась ногтями в ладони. Едкие слезы ревности жгли ей глаза, но она была не в силах оторвать их от широко раскрытого окна, за которым она и раньше воображала самые чудесные наслаждения, пока слишком прекрасная пара не выставила ей напоказ свою страсть, с бесстыдством людей, не замечающих никого на свете. Со дня первой встречи с Гийомом, с того момента, как заложили первый камень дома На Семи Ветрах, Адель хотела этого мужчину и этот дом. Теперь она знала, что не отступит ни перед чем, лишь бы получить и то, и другое, что это будет трудно и, возможно, потребует много времени, но ненависть вооружит ее терпением…
А там, южнее, Габриэль с факелом в руке взирал на гору досок, которую его возлюбленная хозяйка уже не придет зажечь теперь, когда она счастлива. Он не ощущал обиды или ненависти, лишь душевную рану, которая наверняка никогда не заживет. Только что Потантен приезжал в коляске, чтобы увезти Пульхерию в дом На Семи Ветрах, но он отказался ехать с ними. В слишком новом доме ему не нашлось бы подходящего места, там не будет прежней задушевности, которая была возможна лишь в обедневшем Нервиле…
Когда Агнес выходила замуж за Уазкура, то просила его поехать с ней. Ей было страшно, она была несчастна, и он оставался ее единственным защитником. Отныне он больше для нее не существовал, ведь был мужчина, который ее любил и мог за нее заступиться. А ему следовало уйти, и поскольку дом каторжника теперь принадлежал ему, он будет жить там. Он не так уж далеко, и она всегда сможет его позвать в трудную минуту: в любой семье такое случается. Он тоже умеет ждать…
Он посмотрел в сторону замка, который казался еще больше обтесанным со всех сторон, в то время как рядом росла гора камней. День за днем он будет уменьшаться, пока не исчезнет совсем, и в каком-то смысле Габриэль об этом не сожалел. Природа возьмет свое. Дикая трава, дрок и вереск закроют зияющую рану на месте Нервиля, вырванного, словно гнилой зуб. Все вновь станет прекрасным, чистым, здоровым, а он останется по-прежнему одинок и будет приходить сюда со своими собаками — кроме них, ему теперь никого не нужно. Все будет хорошо…
Он помахал факелом на ветру, чтобы разбудить пламя, и решительным жестом погрузил его в основание древесной кучи. Послышался треск, и поднялся длинный, тонкий столб дыма. Наконец, к небу взметнулся огонь. Габриэль отошел в сторону и присел на большой камень. Он останется тут, пока все не исчезнет в огне…
Глава XII
ОБРАЗ ПРОШЛОГО…
Элизабет Тремэн родилась в доме На Семи Ветрах двадцать первого марта тысяча семьсот восемьдесят седьмого года во время разыгравшегося в день весеннего равноденствия шторма, страшнее которого жители Котантена не могли и припомнить. Ураганные ветры обрушились на полуостров, словно желая оторвать его и унести в кипящее море, громадные волны штурмовали главные башни фортов Ла-Уг и Татиу. Почва трещала под гнувшимися деревьями, некоторые из них не выдерживали и обрушивались на землю. Дом противостоял ветру, но глухо рычал, будто собирался со своего скалистого уступа наброситься на разбушевавшуюся стихию. Никогда еще он так точно не отвечал своему названию, как в ту страшную ночь: казалось, все ветры мира встретились лишь затем, чтобы его разрушить. Но он стоял, а в это время в большой комнате, обтянутой цветастым кретоном, делавшим ее похожей на заросли розовых кустов, стоны Агнес, промучившейся уже больше суток, становились все тише. У ее постели в одиночестве боролась Анн-Мари Леусуа, ей время от времени помогала Клеманс, потому что доктор Тостен только что погиб: на его повозку со всего размаху упало дерево. Запершись у себя в библиотеке, Гийом метался, словно дикий зверь в клетке, и не мог усидеть на месте больше пяти минут. Когда до него доносились крики роженицы, он затыкал уши, но стоило им утихнуть, как он спешил прочь из комнаты в страхе, что услышал ее последний стон. Перепрыгивая через четыре ступеньки, он сбегал вниз и приставлял ухо к двери, не решаясь ее открыть, пока новый стон не успокаивал его, и тогда его мучения возобновлялись.
Когда в облаках поднимавшейся с моря водяной пыли забрезжил рассвет, душераздирающий крик заставил Гийома подскочить, и он с остановившимся сердцем замер в ожидании следующего. Но ничего не было слышно. Десять секунд… двадцать… минуту: все было тихо. Решив, что его жена отдала Богу душу, он опять бросился к ее комнате, налетев на стоявшего под лестницей Потантена — подняв нос, тот прислушивался. Тремэн бросил на него ошалелый взгляд.
— Это конец, да? Она умерла?
— С чего ей умирать? Это конец ее мучениям. Я только что слышал крик, но не мадам Агнес…
— И ничего не сказал? Проклятое отродье… Окончание ругательства потерялось в вышине дома.
Гийом был уже у двери, которую скорее выбил, чем открыл, и обнаружил за ней множество простыней, полотенец, тазиков, чайников с кипящей водой, флаконов и кружек, не считая лежавшей на кресле раскрытой сумки акушерки. В комнате роженицы стояла невыносимая жара, потому что в камине пылал адский огонь. Посреди всех этих вещей он увидел Клеманс, державшую в большом полотенце какой-то красный сверток, который дрыгал ногами и отчаянно и пронзительно кричал.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37