А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Даже девчонки обратили внимание на ее изменившееся лицо, полюбопытствовали, что с ней.
– Ничего! – ответила Милка, возвращая им, будто отшвыривая от себя, злосчастное послание. – Голова болит! – приврала она, уже не глядя на девчонок.
Сжимая виски, она обеими руками убрала за спину волосы.
Вокруг девчонок из «б» столпились ее одноклассницы.
Это напомнило Милке о ее первоначальных замыслах. Пока она читала письмо, Стаська мог смыться.
Лавируя между ненавистными ей отныне «головастиками», пробралась к вешалке. Табачного цвета Стаськин картуз был на месте.
Она волновалась за Стаську больше, чем он сам! Хотела обозлить себя этой мыслью, однако в душе царила та же безрадостная пустота, растерянность да еще страх, и обмануть себя не удалось.
Юрку заметила, когда тот подходил к ней. Невольно устремилась навстречу. И легко позаимствовала у него немножко спокойствия.
Остановились неподалеку от лестницы. Коридорная суета теперь не досаждала Милке. Пока напротив стоял Юрка, малышня обтекала их, как ручейки обтекают в половодье тяжелый камень.
– Раньше ты так не бегала! – Он засмеялся.
– А ты замечал, какая я была раньше?..
Юрка кивнул, радостью своей как бы освобождая Милку ото всех ее многочисленных тревог.
– Я всегда замечал тебя!
И захотелось Милке сказать ему в ответ что-нибудь приятное, доброе, такое же незамутненное, как его обращенная к ней улыбка.
– Ты зачем наговариваешь на себя – про то, что случилось?..
– Но ведь ты испугалась за Стаса?
– Да, – ответила Милка. Поглядела на него снизу вверх пытливо, без тени шутки на лице. – Испугалась. А ты что-нибудь знаешь про это? Только честно!
– Нет! – Юрка весело тряхнул головой. – И знать не хочу! А когда это случилось – меня и вовсе другое интересовало.
Милка сделала вид, что не поняла его.
– Стаська здесь? – спросила она.
– По-моему, да! А зачем тебе это? – спросил Юрка. – Ну все это: что было, что есть! – В голосе его послышались нотки недовольства.
– Надо! – серьезно ответила Милка. – Надо, понимаешь?! Очень надо… Я сама не знаю, зачем. Но мне так надо.
Юрка помедлил, притушив на лице чрезмерную радость.
– Значит, мы и сегодня никуда не сходим?.. – спросил он после паузы.
– Наверно, нет, Юра, – честно призналась она. И добавила с кроткой, извиняющейся улыбкой: – Я не смогу, наверное, понимаешь?
Юрка снова помедлил.
– Заглянуть к тебе вечером?..
Появилась и прошла за его спиной в сторону лестницы Оля.
Коридор начинал пустеть перед звонком.
Держась рукой за широкие, отполированные «головастиками» перила, Оля взбежала на несколько ступенек. Потом замедлила шаги. Остановилась и посмотрела на Милку задумчивым отцовским взглядом.
Стала подниматься выше.
И в прежние времена не по-девчоночьи строгая, сдержанная в движениях, она выглядела теперь окончательно повзрослевшей. Милка с грустью подумала, что и усталость, и потухшие, в синих обводах глаза могут остаться у Оли навсегда…
– Давай потом все решим? – просительно сказала она Юрке. – После уроков, ладно?.. Я пока ничего о себе не знаю!
И оттого, что голос ее звучал виновато, Юрка снова повеселел. Согласился: «Ладно!» – и уже хотел уходить, но приостановился, чтобы неслышно, одними губами сказать: «Я тебя люблю!»
Милка покраснела и не решилась войти в класс одновременно с ним. Автоматически сделала несколько шагов назад, в сторону раздевалки, когда Оля негромко окликнула ее:
– Мила!..
В замешательстве расставания с Юркой Олю она выпустила из виду и задержалась теперь, выжидающе глядя на нее, пока та спускалась на этаж.
Оля остановилась в двух-трех шагах от нее и, прямая, гордая, непонятно медлила какое-то время.
– Помнишь, Мила… Ты спрашивала меня про новогодний бал?.. Ну… что сказала мне тогда Надежда Сергеевна?..
За колготой новых треволнений Милка выбросила из головы не только этот разговор, но и самое учительницу Надежду Сергеевну. Теперь, глядя на Олю, неожиданно обеспокоилась.
– Так вот… – сказала Оля. Было заметно, что ее намерению высказаться предшествовали долгие колебания, и ото придало Олиному голосу еще большую строгрсть, даже официальность. – Я не хотела тебе… Но – чтобы честно. Мы тогда… Нет, не дружили. Но Юра ходил ко мне… Предлагал дружить. А когда играли в почту, прислал письмо… – Она запнулась на мгновение. – Ну, что я нравлюсь ему… Так вот Надежда Сергеевна сказала мне тогда, чтобы я ему не верила. Сказала, что он многим девочкам такие записки шлет. И раз даже говорил такое же ей самой… Ходил за ней. Ну… следил. А одной девочке даже испортил жизнь… Вот, – добавила Оля. – Это я – чтобы честно.
Милка не могла произнести ни слова, когда она повернулась и пошла на второй этаж.
«Врешь! – всем существом протестовала Милка. – Вре-ешь, О-ля!!! Врешь ты!» Но колени ее впервые как-то противно тряслись и голоса не было.
Мысли и чувства ее словно бы одеревенели, когда она входила в класс. И показались вырубленными из дерева лица, стали неподвижными остекленевшие глаза. Да и сама она, как смешной, обструганный Буратино, протопала до своего места нелепо четкими, деревянными шагами.
Только здесь, уже за партой, щелкнув, разомкнулась какая-то сковывающая ее связь. Все чувства Милки пришли в движение. И вместе с ужасом, унижением, которые она испытала в этот миг, явилось желание громко закричать на весь класс: «До чего глупо врет Олька!»
И, наконец, ведь Милка – она сама по себе, не все ли равно ей, что там было раньше у Оли?!
Ах, как хотела Милка, чтобы ей это было действительно все равно!
* * *
Олина заступница оказалась легкой на помин.
Все происходило, как во сне, и оборачивалось при том самой грубой явью.
Никто не успел встать, когда рывком отворилась дверь и в класс, потерянная, разбитая, что бросилось в глаза сразу, вбежала химичка. Не Клавдия Васильевна (которую, что бы там ни было, ждали десятиклассники), а Надежда Сергеевна – бывший кумир двенадцатой средней, чье имя Лялька Безуглова записала в анкете, отвечая на вопрос: «Кто из окружающих пользуется твоим наибольшим уважением?»
Энергичная, веселая в прежние времена, она мало походила на себя, когда с разбегу, будто уткнувшись в невидимую преграду, остановилась против класса.
Впрочем, сравнивать, припоминая отдельные подробности, можно было только потом, спустя время. А тогда Милке отчетливо, ярко увиделись почему-то лишь ее разметавшиеся волосы… да слезы, катившиеся по щекам.
И, наверное, не вбежала она, а, по-всегдашнему стремительная, беспокойная, прошла к учительскому столу.
Но протянула над ним дрожащие руки… губы ее жалобно кривились.
– Ребята! Верните мне мои письма! Пожалуйста… Ведь они больше не нужны вам…
В оцепенелой тишине грохнула по напряженным нервам откинутая крышка парты.
Стаська.
Бледный, он весь подался вперед и не проговорил, а прокричал сквозь зубы:
– Зачем вы?! Зачем вы унижаетесь перед ними?!
Она загородилась от него непослушными руками. Взметнула строгие, разлетающиеся к вискам брови, вдруг выпрямилась вся, приподняла голову, как бы увеличивая тем самым дистанцию между собой и классом. Сказала:
– Это меня не унизит…
Все было неожиданно и страшно в происходящем.
Будто перешагнув через ряд, Стаська одним движением размахнулся и ударил Юрку по лицу…
Трудно сказать, одновременно или в какой-то череде совершались последующие события.
Брызнула на отвороты белой рубахи Юркина кровь.
В ужасе закусила руку и как подкошенная не опустилась, а рухнула на стул Надежда Сергеевна.
С треском захлопнулась дверь за Стаськой.
Сначала Кира Рагозина, Инга, а за ними и Лялька Безуглова с платочками в руках бросились к Юрке…
Никто не видел, как врывался в чужой класс Стаська, что он там делал. Но в десятом «а» не успели опомниться, когда снова открылась дверь и, вытолкнув ближе к доске насмерть перепуганного Герку Потанюка, Стаська остановился у входа.
– Говори!
Ища спасенья, Герка метнул взгляд на учительницу, потом на Юрку в окружении девчонок, на отрезанный для него выход и забормотал, обращаясь к Стаське:
– Ты же обещал – не скажешь…
– А я и не скажу! – выдавил сквозь зубы Стаська. – Ты сам скажешь! Не я, а ты! Сам! Понял?! Говори!
И что-то в позе, в голосе его заставило Герку Потанюка отступить дальше от двери. Он сглотнул.
– Ну… Я… Он… В общем… – Герка показал головой на Юрку, объясняя почему-то Надежде Сергеевне. – Он подговорил – за голубей… Мы залезли, переписали… Деньги ж мы вернули? – Он оглянулся на Стаську Миронова.
Но Стаськи уже не было в классе.
* * *
Милка знала, где найти его.
Во владениях старого Покровского леса она притихла. Покой и умиротворение властвовали под разомлевшими на утреннем солнце деревьями. Густые сосны переплетались в искрящуюся крышу над головой. А там, где начинались березы, осинник, мир будто размыкался, и, легко обтекая безлистые прутья ветвей, со всех сторон набегал простор. Буквально за ночь на осинах лопнули почки, и сам воздух, облака, небо казались подернутыми бледной зеленью.
Стаську она увидела издалека. Распахнув пиджак и заложив руки в карманы брюк, он шел берегом, впереди Милки.
Милке вдруг показалось, что Стаська идет, наслаждаясь безмятежностью, идет, как человек, для которого не существует больше проблем на земле: все неотложные задачи решены, все знаки препинания расставлены. И первый вопрос, который машинально приготовила для него заботливая Милка: «Что теперь делать, Стас? Как быть со школой?» – утратил смысл. Каким-то особым уголком сознания поняла Милка, что не это самое важное для Стаськи: ни сегодняшний день, ни завтрашний… А те, часто необъяснимые для окружающих, но всегда прямолинейные законы, по которым он живет: и вчера, и сегодня, и будет жить через десять лет – единственно они принципиально важны для него, единственно этими своими законами он никогда не поступится.
Догнала его.
– Ты?.. – спросил Стаська, будто не видел, что это она.
– Я… – сказала Милка.
– Зачем бежала?
И хотя она вовсе не бежала за ним, а просто шла быстро, спорить не стала. Ответила:
– За тобой…
Стаська остановился, вынул руки из карманов и посуровел. Потом оборвал какой-то росточек с кустика под ногами, глянул в белесый горизонт за противоположным берегом, снова успокоился.
– Не надо, Милка…
– Чего не надо? – тихо спросила она.
– Да вот это… – Разминая в пальцах сорванный росток, он глядел, как отстает от него тоненькая, прозрачная кожура. – Ходить не надо нам… Встречаться…
– Почему?.. – спросила Милка. И тихонько повторила после паузы: – Почему, Стас?.. – Ведь знала прекрасно, что у него есть чем ответить.
Но Стаська заговорил не сразу. Доломал и уронил под ноги зеленый росток, сорвал новый, крутнул его между пальцами.
– Я, Милка, правда эгоист… Помнишь, я написал тогда в анкете? Я, Милка, не соврал. Есть вещи, которыми я не смогу делиться никогда, ни с кем… – Он попробовал кончиком языка прозрачную капельку, выступившую на изломе стебелька, и поморщился. Глянул в упор на Милку. – Если человек со мной, так только со мной чтобы! Весь! – уточнил он. – До конца! Иначе мне этот человек становится… – Он не нашел подходящего слова, но глянул в сторону реки и, вызвав краску на Милкиных щеках, опять, уже без причины, сморщился. – Я эгоист, Милка… Но этот эгоизм я и в других уважаю…
Наверное, она выглядела жалкой. Но не испытывала унижения. Даже робко сказала ни к селу ни к городу:
– Я, Стас, решила с тобой в химмаш поступать…
И не догадалась ни о чем в то время, как он долгим, уплывающим взглядом смотрел в белесый горизонт за рекой.
Даже когда он сказал:
– Я, Милка, не пойду в химмаш, я буду в педагогический поступать… – она еще ничего не поняла.
Она только чувствовала, что Стаська ускользает от нее, и не знала, как удержать его. Хоть на немного, хоть ненадолго… Хотела польстить, вспомнив, что Надежда Сергеевна разыскивает его в школе. Но когда подумала об этом, испугалась вдруг.
– Стаська!.. – Потянула его за рукав. – Стаська… – Заглянула в глаза. – Ты любишь ее, да?..
Он грубо ответил:
– Можешь даже опубликовать это.
Краска ударила ей в лицо. Но обижаться Милка не имела права. Сорвала вслед за ним зеленый стебелек из-под ног, хотела улыбнуться. Улыбка получилась жалкой.
– Как же ты теперь, Стаська?..
– Что как?
– Но ведь она… – Милка опять неуклюже улыбнулась. – Она взрослая… И она любит!
– Ну и что? – сказал Стаська. Желваки на его скулах вздулись и лицо затвердело. – Мне достаточно, что она есть!
– Стаська! Ведь это же бессмысленно!.. – умоляюще воскликнула Милка.
– А я не ищу смысла! – сказал, будто бросил ей в лицо, Стаська. – Зато я знаю, что не все люди сволочи! Есть настоящие! Как она… И мне достаточно этого! – Он круто повернулся и зашагал вдоль берега прочь от Милки, глубже в лес.
Милка покусала стебелек. Он был горьким-прегорьким.
А Стаська уходил! Глупый Стаська…
Опомнилась Милка и поняла, что все ее вчерашние раздумья о жизни, о любви пусты, как хрупкие елочные фонарики. Вчера она еще ничегошеньки не знала о жизни. О любви – тоже. Любовь не может явиться вдруг, как наитие, как залетный ветер в апреле… Столько же чернорабоча, сколько празднична, она трудна и сложна!
Стиснув сомкнутые у груди руки, Милка хрустнула переплетенными пальцами.
Что же тогда: все в жизни, как вечный бой?! На пределе усилий, на исходе напряжения – от начала и до конца? Только так?!
«Стас!» – мысленно позвала Милка.
Он удалялся. И ей было не удержать его. Слишком далеко ушел он от Милки. Не теперь, а раньше, когда в одиночку приблизился ко всему тому, что лишь сегодня, теперь, начала сознавать она, обманутая или обманувшая себя апрельским ветром с его пьянящими девчоночью кровь дурманами.
Догнала его.
– Стас! Стаська!.. – Остановила за рукав. – А почему ты вчера не пришел ко мне? Когда мне трудно было – почему, а?
Стаська осторожно убрал ее руку. И, не глядя на Милку, ответил спокойно, даже с сочувствием или грустью:
– Я тебе не нужен был вчера, Милка… Тебе вчера нужен был другой…
Упрек ее вдребезги разбился о Стаськину прямолинейность. Он снова был прав!
Двумя пальцами опять крепко взяла его за рукав.
– Ты и раньше любил ее, Стаська?
Он не ответил, пытаясь высвободить руку. И молчание его, как никогда, означало согласие.
– А почему ты тогда ко мне ходил?.. – спросила Милка. – Зачем?
– Ты похожа на нее… – ответил он после паузы, И жестко добавил: – Внешне.
Милка устала смущаться. Ей было уже все равно, краснеет она или не краснеет.
– Я уйду, ты не бойся… – предупредила она, чтобы он оставил в покое рукав, за который она держалась. – Но ведь ты, Стаська, ничего не возьмешь от нее… Ведь она…
Стаська не дал ей договорить. Глянул холодно, без приязни.
– А мы все, Милка… – Он поправился: – Кто способен, достаточно взял от нее, когда она была у нас.
Милка покусала неспокойные губы.
– Ты и в педагогический пойдешь – чтобы рядом с ней?..
– Не рядом… – поправил Стаська, отворачиваясь от нее. – Но чуть-чуть ближе…
Она отпустила его рукав. И хотела больше не окликать его, когда он снова зашагал прочь, вдоль реки: мимо надломленной березки, мимо зарослей тальника…
Потом неожиданно вскинулась, догнала.
Задыхаясь от бега, стала на дороге.
– А как же я, Стаська?.. – испуганно спросила она. – Все, да?!
Стаська посмотрел в землю у ее ног.
– Почему?.. Когда будет скучно, заходи… В кино сбегаем. Друзьями-то мы останемся? – заключил он, не думая, что повторяет ее же жестокую фразу.
И ушел.
А Милка заплакала, медленно опускаясь на траву.
Заплакала горько и жалобно, почти зримо пытаясь установить для себя, отмываются или не отмываются поцелуи.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12