А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Через два квартала он снял пиджак и пошел быстрее. Еще через два квартала его рубашка промокла от пота и прилипла к спине и груди.
Он пробирался сквозь толпу туристов, шатающихся по Канал-стрит с фотоаппаратами в пестрых рубашках, и в тысячный раз удивлялся, зачем все эти люди приезжают сюда и тратят свои трудом заработанные деньги на низкопробные развлечения и пищу, за которую дерут бешеные деньги. Средний турист на Канал-стрит носил белые кроссовки и черные носки и был толст, так что Труманн решил, что все эти люди вернутся домой и будут хвастаться перед своими менее удачливыми друзьями той изысканной кухней, плоды которой им удалось здесь вкусить. Он налетел на крупную женщину, стоящую на углу, прижав к лицу черную коробочку. Оказалось, что она снимала дешевую сувенирную лавчонку, украшенную зазывными надписями. Кому это захочется смотреть на маленькую сувенирную лавку во Французском квартале?
Труманну хотелось, чтобы его куда-нибудь перевели. Ему обрыдли туристы, движение на дорогах, влажность, преступления и больше всего Рой Фолтригг.
* * *
Фолтригг не боялся тяжелой работы. Он к ней привык. Он понял еще в юридическом колледже, что далеко не гений и, чтобы преуспеть, должен много работать. Он задницу отсиживал за занятиями и закончил одним из середняков. Но его избирали президентом студенческого коллектива: это достижение было отмечено сертификатом, висевшим где-то на одной из стен. Его политическая карьера началась с избрания на эту должность, о существовании которой большинство не только не знало, но и не хотело знать. Насчет работы у молодого Роя было сложновато, большого выбора не наблюдалось, и он в последний момент с радостью согласился на должность помощника городского прокурора в Новом Орлеане. В 1975 году он получал пятнадцать тысяч баксов в год. Он старался. Работал долгие часы над самыми безнадежными делами, потому что строил большие планы. Он был звездой, только этого никто не замечал.
Он начал общаться с местными республиканцами и научился играть в политические игры. Познакомился с людьми, имеющими деньги и власть, и получил работу в юридической фирме. Работал как вол и стал партнером в фирме. Женился на женщине, которую не любил, потому что она была из подходящей семьи, и жена помогла его восхождению. У него все было по плану.
Он до сих пор был женат, но спали они в разных комнатах. Детям было двенадцать в десять лет. Прелестная семья.
На работе он чувствовал себя лучше, чем дома, что вполне устраивало его жену, которой хоть и не нравился сам Рой, зато нравилась его зарплата.
Стол для заседаний Роя снова был завален юридическими книгами и блокнотами. Уолли снял пиджак и галстук. По комнате везде стояли пустые чашки из-под кофе. Оба устали.
Закон был прост как апельсин: каждый гражданин обязан давать показания, если они могут помочь свершению правосудия. Кроме того, свидетель не освобождался от дачи показаний, если он боится, что ему или его семье грозит опасность. Так было сказано в законе, черным по белому, как говорится, высечено в камне. Никаких исключений. Никаких поправок. Никаких лазеек для перепуганных мальчишек. Рой и Уолли познакомились с десятками дел. Со многих сделали копии, подчеркнули нужные места и разложили на столе. Ребенку придется заговорить. Если суд по делам несовершеннолетних в Мемфисе не справится с этим, Фолтригг намеревался вызвать Марка Свея в Новый Орлеан, где он предстанет перед Большим жюри. Это напугает поганца и развяжет ему язык.
В комнату вошел Труманн со словами:
– Что-то вы, ребята, заработались. Уолли Бокс оттолкнулся от стола, поднял руки вверх и с наслаждением потянулся.
– Ага, мы тут много чего переворошили, – устало сказал он, гордо показывая на груды книг и записей.
– Садитесь, – предложил Рой, указывая на стул. – Мы уже заканчиваем. – Он тоже потянулся, потом щелкнул костяшками пальцев. Ему нравилась его репутация работоголика, важной персоны, не боящейся работать целыми сутками, семейного человека, у которого на первом месте работа, а не жена и дети. Работа – это все. И его клиент – Соединенные Штаты Америки.
Труманн слышал это дерьмо про восемнадцатичасовой рабочий день уже семь лет. Любимая тема Фолтригга – он сам, долгие часы в офисе и привычка не спать. Юристы хвалятся своим недосыпанием, как почетным значком. Настоящие мужчины, способные работать круглосуточно.
– У меня идея, – возвестил Труманн, садясь за стол. – Вы говорили о слушании в Мемфисе завтра. В суде по делам несовершеннолетних.
– Мы подаем петицию, – поправил его Рой. – А когда будет назначено слушание, не знаю. Но мы попросим, чтобы поскорее.
– Угу, так вот, насчет идеи. Когда я сегодня отсюда уходил, я поговорил с К.О.Льюисом, первым заместителем Войлза.
– Я знаком с К.О., – перебил Фолтригг, как и ожидал Труманн. Он даже выдержал небольшую паузу, чтобы Фолтригг мог его перебить я просветить, насколько он близок с К.О., не мистером Льюисом, а именно с К.О.
– Правильно. Он сейчас на конференции в Сент-Луисе. Так он спрашивал о деле Бойетта, о Джероме Клиффорде и мальчишке. Я рассказал ему, что мы знаем. Он попросил звонить, если будет нужно. Сказал, что мистер Войлз требует ежедневных докладов.
– Мне все это известно.
– Верно. Ну и я подумал, Сент-Луис в часе лета от Мемфиса, так? Что, если мистер Льюис предстанет перед судьей в суде по делам несовершеннолетних в Мемфисе прямо с утра, когда мы будем подавать заявление, и немного с этим судьей поболтает и чуть-чуть поднадавит? Речь ведь идет о втором человеке в ФБР. Пусть скажет судье, что, по его мнению, мальчишка знает, где труп.
Фолтригг принялся одобрительно кивать. Когда Уолли это заметил, он тоже начал кивать, только в ускоренном темпе.
Труманн продолжал:
– И еще. Мы знаем, что Гронк в Мемфисе, и можно уверенно предположить, что он приехал туда не затем, чтобы навестить могилу Элвиса. Правильно? Его туда послал Мальданно. Значит, подумал я, если парнишка в опасности, то почему бы мистеру Льюису не объяснить судье, что в интересах ребенка будет взять его под стражу? Ну, понимаете, чтобы защитить?
– Мне нравится, – тихо заметил Фолтригг. Уолли тоже поддержал эту идею.
– Под давлением мальчишка расколется. Первым делом его возьмут под стражу по приказу суда по делам несовершеннолетних, как и в любом другом случае, и это напугает его до смерти. Может, и отрезвит его адвоката. Хорошо, если судья прикажет мальчишке говорить. Тут-то он и расколется, я думаю. Если нет, то тогда он проявит пренебрежение к суду, так? Что вы думаете?
– Да, тут явное пренебрежение, но нельзя предсказать, что в этой ситуации сделает судья.
– Верно. Поэтому мистер Льюис рассказывает судье о Гронке и его связях с мафией и что он приехал в город, чтобы, как мы считаем, разделаться с мальчишкой. Так или иначе мы добьемся, что мальчишку возьмут под стражу, подальше от его адвоката. От этой стервы.
Фолтригг пришел в возбуждение. Принялся писать что-то в блокноте. Уолли встал и начал задумчиво ходить по библиотеке с таким видом, как будто все сговорились заставить его принять судьбоносное решение.
Труманн мог позволить себе обзывать ее стервой здесь, в Новом Орлеане. Но он помнил о пленке. И был бы счастлив остаться в Новом Орлеане, подальше от нее. Пусть с Реджи в Мемфисе разбирается Мактьюн.
– Вы можете поймать К.О. по телефону? – спросил Фолтригг.
– Надеюсь. – Труманн вытащил из кармана клочок бумаги и принялся давить кнопки на аппарате.
Фолтригг отвел Уолли в угол, подальше от агента.
– Блестящая идея, – сказал Уолли. – Уверен, местный судья в суде по делам несовершеннолетних какой-нибудь старый пердун, который будет слушать К.О. с открытым ртом и сделает все, что тот скажет. Как вы думаете?
Труманн уже поймал мистера Льюиса по телефону. Фолтригг слушал Уолли и следил за ним.
– Возможно, но, несмотря на это, мы быстренько вытащим мальчишку в суд, и я уверен, что он сдастся. Если же нет, он окажется в изоляции, в нашем распоряжении и вдали от своего адвоката. Мне идея нравится.
Так они шептались, пока Труманн беседовал с К.О. Льюисом. Труманн кивнул им, жестом показал, что все в ажуре, и с широкой улыбкой положил трубку.
– Он согласен, – возвестил Труманн гордо. – Ранним рейсом вылетит в Мемфис и встретится с Финном. Там они договорятся с Ордом и все вместе навалятся на судью. – Довольный собой, он направился к ним. – Подумать только. С одной стороны – прокурор США, с другой – К.О.Льюис, а в середине Финк с утра раннего заявляются к судье, не успеет тот прийти в офис. Они быстренько заставят мальчишку разговориться.
Фолтригг коварно улыбнулся. Он обожал эти моменты, когда задействовалась вся сила федерального правительства и обрушивалась на маленьких, ничего не подозревающих людей. Вот так просто, один телефонный звонок, и второй по значимости человек в ФБР выходит на сцену.
– Может получиться, – сказал он своим помощникам.
– Очень даже может получиться.
* * *
Реджи листала толстую книгу в небольшом кабинете над гаражом при свете настольной лампы. Была уже полночь, но ей не спалось, поэтому она и сидела, свернувшись под пледом, и читала книгу под названием “Свидетель, отказавшийся говорить”, которую разыскал Клинт. По сравнению со сводами законов она была довольно тонкой. Но основная мысль не вызывала сомнений: каждый свидетель обязан давать показания и помогать властям в расследовании преступления. Свидетель не может отказаться давать показания на том основании, что его жизни грозит опасность. Большинство случаев, описанных в книге, касалось организованной преступности. Создавалось впечатление, что мафии не нравились люди, выкладывающие все полиции, и она частенько угрожала их женам и детям. Неоднократно Верховный суд посылал жен и детей ко всем чертям. Свидетель должен говорить.
В какой-то момент в недалеком будущем Марка тоже заставят говорить. Фолтригг может обязать его предстать перед Большим жюри в Новом Орлеане. Разумеется, она тоже сможет присутствовать. Если Марк откажется говорить перед Большим жюри, быстро будет назначено слушание, и судья, ведущий дело, прикажет Марку отвечать на вопросы Фолтригга. Если он снова откажется, реакция суда будет суровой. Ни один судья не потерпит, чтобы его не слушались, а федеральные судьи особенно остро реагируют на подобное непослушание.
Есть разные места, куда можно засунуть одиннадцатилетнего ребенка, не угодившего Системе. На данный момент по меньшей мере двадцать ее клиентов разбросаны по разным заведениям в разных концах штата Теннесси. Старшему – шестнадцать. Все живут за высоким забором и под охраной. Раньше такие заведения называли трудовыми колониями, теперь – воспитательными учреждениями.
Если ему прикажут говорить, Марк обязательно взглянет на нее. И именно это не давало ей уснуть. Посоветовать ему открыть, где спрятан труп сенатора Бойетта, значило поставить под угрозу его безопасность. Равно как и его матери с братом. Не те они люди, чтобы мгновенно сняться с места. Рикки еще долгое время должен находиться в больнице. Любые меры в соответствии с программой защиты свидетелей придется отложить до его выздоровления. Дайанна будет изображать собой подсадную утку, если такая идея придет в голову Мальданно.
Было бы правильным, этичным и нравственным посоветовать ему все рассказать. И проще всего. Но вдруг с ним случится беда? Он на нее укажет пальцем. А если пострадают Рикки или Дайанна? Опять же она, адвокат, будет виновата.
Плохо иметь дело с детьми. Ты должен быть больше, чем просто юристом. Со взрослыми вы просто выкладываете все “за” и “против” каждого варианта. Вы советуете то или это. Вы слегка предсказываете, но не слишком. Потом говорите взрослому клиенту, что пришла пора решать, и на минутку выходите из комнаты. Вернувшись, вы получаете решение и дальше действуете в соответствии с ним. Совсем иначе с детьми. Им не понять мудрой адвокатской тактики. Их надо обнять и решить за них. Они напуганы и ищут друзей.
Ей пришлось стольких держать за руку в зале суда. И утереть столь много слез!
Она представила себе эту сцену: огромный пустой зал федерального суда в Новом Орлеане, двери заперты, возле них два охранника; Марк на месте для свидетелей; Фолтригг во всем блеске, свободно чувствующий себя на родной территории; судья в черной мантии. Он деликатен и, по всей вероятности, ненавидит Фолтригга, с которым вынужден постоянно иметь дело. Он, судья, спрашивает Марка, действительно ли тот отказался отвечать на вопросы перед Большим жюри, собиравшимся в это же утро в зале неподалёку. Марк, глядя вверх на Его Честь, отвечает утвердительно. “Каков был первый вопрос”, – спрашивает судья Фолтригга. Тот вскакивает на ноги со своим блокнотом, весь надутый от важности, как будто зал полон телекамер и фотоаппаратов. “Я спросил его, Ваша Честь, сказал ли ему Джером Клиффорд до самоубийства что-нибудь о теле сенатора Бойетта. И он отказался отвечать. Ваша Честь. Тогда я спросил его: не говорил ли ему Клиффорд, где спрятано тело сенатора Бойетта? И он снова отказался отвечать. Ваша Честь”. Тогда судья наклоняется поближе к Марку. Без улыбки. Марк смотрит на своего адвоката. “Почему ты не ответил на эти вопросы?” – спрашивает судья. “Потому что не хочу”, – отвечает Марк, что, в общем-то, довольно смешно. Но никто даже не улыбается.
“Что ж, – говорит судья, – я приказываю тебе ответить на эти вопросы перед Большим жюри. Ты понял меня, Марк? Я приказываю тебе вернуться в комнату, где заседает Большое жюри, и ответить на все вопросы мистера Фолтригга, ты понял, Марк?” Марк молчит и стоит неподвижно. Он не сводит глаз со своего адвоката, которой доверял и которая сейчас сидит в тридцати футах от него. “Что, если я не отвечу на эти вопросы?” – спрашивает он наконец, и это выводит судью из себя. “У тебя нет выбора, молодой человек. Раз я приказал, ты должен отвечать”. “А если я не буду?” – в ужасе спрашивает Марк. “Что ж, тогда я обвиню тебя в пренебрежении к суду и, возможно, упрячу тебя в тюрьму, пока ты не передумаешь. На долгое время”, – ворчит судья.
Кошка потерлась о стул и напугала ее. Сцена суда исчезла. Она закрыла книгу и подошла к окну. Лучше всего было посоветовать Марку соврать. Соврать один раз. В критический момент объяснить, что Джером Клиффорд не говорил ничего о Бойде Бойетте. Он свихнулся, был пьян и не в себе и ничего путного не говорил. Кто может доказать обратное?
А Марк умел врать отменно.
* * *
Он проснулся в незнакомой комнате на мягком матрасе под тяжелой грудой одеял. Тусклый свет лампы пробивался из коридора через приоткрытую дверь. Его потрепанные кроссовки стояли на стуле у двери, но остальная одежда была на нем. Марк сдвинул одеяла на ноги, и кровать заскрипела. Он уставился на потолок и смутно припомнил, что сюда его привели Реджи и мамаша Лав. Потом он вспомнил качели и чувство усталости.
Он медленно опустил ноги с кровати и сел на краю. Он помнил, как его с трудом вели по лестнице. Ситуация прояснялась. Он сел на стул и зашнуровал кроссовки. Половицы деревянного пола заскрипели, когда он пошел к двери и открыл ее. В холле было тихо. В него выходили еще три двери, но все были закрыты. Он прошел к лестнице и на цыпочках, не спеша, спустился вниз.
Его внимание привлек свет на кухне, и он пошел быстрее. Часы на стене показывали два двадцать. Он вспомнил, что Реджи в доме не живет, у нее квартира над гаражом. Мамаша Лав скорее всего крепко спит наверху. Потому он перестал красться, а прошел через холл, открыл парадную дверь и вышел на террасу, где увидел качели. Было прохладно и темно, хоть глаз выколи.
На какое-то мгновение ему стало стыдно за то, что уснул и его пришлось уложить спать в этом доме. Ему необходимо находиться в больнице вместе с матерью, спать на той неудобной раскладушке и ждать, когда Рикки окончательно придет в себя и они смогут вернуться домой. Он решил, что Реджи позвонила Дайанне, так что мать скорее всего не беспокоится. Более того, она, вероятно, довольна, что он здесь, нормально ест и удобно спит. Матери – они такие.
По его подсчетам, он пропустил два дня в школе. Сегодня уже четверг. Вчера на него в лифте напал человек с ножом, у которого оказалась их семейная фотография. И за день до этого, во вторник, он нанял Реджи. А казалось, что по меньшей мере месяц прошел. А еще днем раньше, в понедельник, он проснулся, как все обычные мальчишки, и пошел в школу, даже не подозревая, что вскоре произойдет. В Мемфисе, наверное, миллион ребят, и ему никогда не понять, почему именно он оказался избранным для встречи с Джеромом Клиффордом за минуты до того, как тот сунул дуло пистолета себе в рот.
Курение. В этом все дело. Вредно для здоровья. Что верно, то верно. Господь наказал его за то, что он наносит вред своему организму. Черт!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48