А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но особенно тяжко было видеть ее маленькую голову, покрытую короткими жесткими волосами цвета сигаретного пепла. Как же можно в этих чертах и формах, в этой жуткой цветовой гамме, свидетельствующей о жестокой работе времени над этой некогда цветущей плотью, отыскать оттенки красоты и свежести, здоровья и привлекательности? Ведь Натали ни слова не сказала о схожести с ее былой внешностью. А значит, надо успокоиться и приступить к изучению.
Ева села напротив Натали и внимательно посмотрела в ее глаза. Если не принимать в расчет потемневшие и источенные сухие веки, то сами глаза, черные и блестящие, как черная смородина после дождя, оказались неподвластны времени: это был взгляд молодой женщины.
Даже девушки. Знала ли о том Натали?
Уверенной рукой "Ева нанесла несколько штрихов и, сделав набросок лица крупным планом, принялась за глаза. Карандаш словно только и ждал, чтобы его взяли в руки. Он, приятно шурша по твердой бумаге, в точности повторял выражение глаз Натали.
И когда с портрета на Еву взглянула, укоряя неизвестно в чем, пятидесятилетняя женщина с молодыми глазами, она поняла, что проработала больше трех часов впустую. Она лишь отразила действительность, вместо того чтобы вскрыть тайну времени. А что, если, увлекшись работой, она повторит свою ошибку и на холсте? С другой стороны, она не обязана показывать свои эскизы. Главное для заказчика — конечный результат. А он удовлетворит ее, в этом Ева не сомневалась.
Натали, закутавшись в пушистый желтый халат, закурила. Она держала сигарету длинными тонкими пальцами, глаза ее были прикрыты. Она полулежала в кресле и, наверное, была далеко отсюда. О чем она думала? О ком?
— Мне казалось, ты царапаешь мне кожу, — усмехнулась она, — так громко шуршал твой карандаш. Я просто чувствовала, как ты прорисовываешь каждую морщинку.
Ева молча спрятала листок в альбом и пожала плечами. Она не собиралась вступать в пререкания, тем более что говорить еще было, собственно, не о чем.
— Я пойду, — тихо произнесла она и направилась к двери.
— Ева, — нараспев, словно опьянев от бокала крепленого вина, произнесла сидящая перед ней женщина в желтом. — Ты любовь Бернара?
Ева почувствовала, что краснеет. Нет, она не позволит Натали вести себя подобным образом.
— Я вас не понимаю, — жестко произнесла она.
— Мне бы не хотелось, чтобы твое состояние отразилось как-то на работе.
— Так это вы бросили ко мне в комнату мертвую голубку?
Натали открыла глаза, выпрямилась, отчего полы халата разошлись и обнажили тонкие смуглые бедра и черный треугольник.
— О чем ты? Какая еще мертвая голубка?
Что за дикие фантазии?
— Но если не вы, то кто? Кто бросил вчера поздно вечером ко мне в комнату голубя с перерезанным горлом? Там весь ковер в крови.
— Но это не я, клянусь тебе! Увидишь Сару, скажи, чтобы замыла ковер… Кому это вздумалось так шутить? Странно…
И она снова погрузилась в раздумья. Ева тихонько покинула комнату, вздохнула полной грудью и через сад направилась в мастерскую.
Плотник уже ушел. Три готовых рамки с натянутым на них холстом стояли возле стены. Остальные планки и инструменты были аккуратно сложены в углу и прикрыты свертком с бумагой. Ева посмотрела на часы: конечно, ему пора домой. В маленькой комнатке, примыкавшей к мастерской, она увидела небольшой верстак и висевшую над ним трехэтажную полку, на которой были разложены сегодняшние покупки. Казалось, пиши, чего еще нужно? Однако разговор с Натали и трехчасовая работа над ее портретом вымотали Еву. Ей было необходимо настроиться, но долгое отсутствие Бернара мешало сосредоточиться. Хоть бы он уехал насовсем! Иначе она ничего не сможет написать, он все время будет необходим ей как воздух, ей нужно будет его видеть. Но ведь не может же она заставить его вечно быть при ней! Это нереально.
Почему он ей ничего не сказал? Куда исчез?
Может, Натали приревновала его и отправила куда подальше?
Сквозь прозрачные, вставленные в тонкую белую решетку стекла веранды она увидела приближающуюся к мастерской Сару. Та несла в руках телефонный аппарат. Ева поспешила ей открыть. Сара молча поставила аппарат на верстак и подключила его к розетке.
— Сейчас вам позвонит мсье Бернар, — сказала она загробным голосом и хотела было уйти, но Ева остановила ее:
— Сара, ты не знаешь, кто вчера подбросил мне в комнату голубя?
Девушка широко распахнула глаза и яростно замотала головой. Ей было лет двадцать, не больше. Пухленькая брюнетка с едва заметными усиками над верхней губой и крупным вишневым ртом. Сара носила облегающую трикотажную одежду, которая выгодно подчеркивала ее непомерно большую грудь, тонкую талию и пышные бедра.
— Я так и думала. Спасибо за телефон.
Тебе надо замыть ковер в моей комнате. Кстати, ты неплохо говоришь по-русски.
— У меня отец русский, вернее, армянин.
А мама — итальянка. Мне можно идти?
Едва она ушла, как зазвонил телефон. Ева радостно схватила трубку.
— Ева, ты почему мне не позвонила? Я уже целый час жду твоего звонка у Пейрара. д. — а почему я должна звонить ему? Я даже не знаю номера его телефона.
— Разве ты не прочитала мою записку?
— Какую?
— Я перед уходом оставил ее на твоей подушке.
— Извини, но я ничего не видела. — Она хотела спросить, почему он не разбудил ее перед уходом, но не сделала этого. — Бернар, ты хочешь мне что-то сказать?
— Да. Я соскучился по тебе. Ты не могла бы…
Но тут что-то произошло, и телефон словно умер. Трубка не издавала ни звука. Ева еще некоторое время подождала, потом положила трубку и проверила розетку — все безрезультатно. И тогда она, начиная кое-что понимать, вышла из мастерской и пошла вдоль стены дома, следя за линией телефонного кабеля. Возле двери, ведущей с террасы в гостиную, она увидела оборванный черный провод.
Вернее, срезанный, наверняка только что.
Разъяренная Ева бросилась в спальню Натали, надеясь застать ее там. Постучав и не получив разрешения, она вошла. В пепельнице тлела сигарета, ее пряный синий дымок, извиваясь, поднимался к потолку. Ева огляделась, взгляд ее упал на фотографию, висевшую на стене, прямо над изголовьем кровати. Две молодые девушки улыбались в объектив. Одна из них, судя по всему, была сама Натали. Лицо же второй девушки кого-то смутно ей напоминало. И тут она услышала скрип двери.
Увидев Еву, рассматривающую фотографию, Натали подбежала к ней и сорвала со стены снимок.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, пряча фотокарточку в карман необъятного халата. — Ты не должна рассматривать фотографии в этом доме.
— Я пришла не за этим… В вашем доме происходят странные вещи, мадам Жуве.
Только что Сара принесла мне в мастерскую телефон, но не успела я произнести и пару слов, как перерезали кабель. Я только что видела его. Это возле террасы.
— Ева, я знаю ровно столько же, сколько и ты. Работай спокойно, я позвоню Франсуа, и он сию же минуту починит кабель. А теперь оставь меня, я жду доктора Симона, у меня сеанс.
Возвращаться в мастерскую уже не имело никакого смысла. Ева постучала в комнату Сары. Девушка выглядела испуганной.
— Сара, ты не знаешь телефон Пейрара?
Кто-то перерезал кабель, а мне необходимо срочно договорить с мсье Бернаром.
Сара смотрела на нее исподлобья, а потом, неожиданно приблизившись, прошептала:
— Уезжайте, мадемуазель Ева, моя хозяйка уже несколько лет как не в себе. Это она подкинула вам голубя и перерезала кабель, я сама видела… Ей нельзя верить… А Бернар бросил вас. На квартире Пейрара он встречается с Тижи, это его любовница. Уезжайте, мадемуазель, они вас обманывают.
— — Ты — маленькая дрянь, Сара! Теперь я понимаю, кто все это подстроил. Признайся, лгунья! — Ева, позабыв все приличия, схватила служанку за ухо. — Признайся, ты влюблена в Бернара и теперь делаешь мне эти пакости…
Неужели ты не понимаешь, что стоит мне рассказать все Натали, как она выгонит тебя в два счета!
Сара шумно дышала, на ее выпуклом лбу выступили капли пота.
— Найди немедленно Франсуа и скажи, чтобы он починил кабель. А сейчас дай мне телефон Пейрара. Или нет… Ты умеешь водить машину?
Девушка кивнула.
— Тогда отвези меня туда. Только побыстрее. Я переоденусь и спущусь вниз.
Сара, красная как помидор, быстро пошла по коридору. Ева поднялась к себе, переоделась и спустя четверть часа уже была в машине, за рулем которой сидела насупившаяся служанка.

* * *
Дверь открыл Бернар.
— Как ты сюда доехала? Неужели на такси?
Ева в двух словах рассказала ему про Сару.
— А почему ты здесь, а не дома? Может, я тебе помешала?
Бернар выглядел крайне озабоченным.
— Если честно, то я готовлюсь к лекции.
Там, дома, зная о том, что ты рядом, я не смог бы прочесть ни строчки. Но чтобы не расставаться с тобой на весь день, я придумал, что ты будешь мне звонить каждый час. Поэтому я оставил записку. Судя по всему, Сара сделала так, чтобы ты ее не нашла.
Ева прошла в квартиру и, вспомнив все то, что произошло здесь пару дней назад, заметила, как блестят глаза у Бернара. Они подумали об одном и том же. А когда она увидела низко подвешенную лампу, по форме напоминающую мыльный пузырь, то ей почему-то стало весело. Как же могло случиться, что она так быстро забыла Вадима, Москву, Гришу и свои картины? Она словно бы парила над своим прошлым, сожалея, что проснулась так поздно. Ей было уже двадцать девять лет, а она впервые так безоглядно влюбилась.
— Неужели ты весь день просидел в душной квартире? Ты хотя бы обедал?
— Да. Я съел яблоко и грушу.
— Бернар, я сегодня сделала набросок с Натали. Ты не знаешь, зачем ей все это нужно?
— Знаю. Это все Симон, старый идиот. Он внушил ей, что необходимо подробнейшим образом вспомнить свое прошлое… Видишь ли, в молодости Натали перенесла тяжелое нервное потрясение. Кажется, оно было связано с безумной романтической любовью. Что-то там произошло, и она осталась одна. Потом вышла замуж за известного в Париже ювелира, Ги Субиза, и прожила с ним достаточно долго, потом он умер, ну, а остальное ты знаешь.
— Но ты ничего не сказал о портрете! Ну и пусть она себе вспоминает прошлое, а зачем ей портрет?
— Понимаешь, у нее никогда не было детей. Может быть, она хочет посмотреть, как могла бы выглядеть ее неродившаяся дочь? Натали трудно понять, а фантазий ей не занимать.
Кроме того, это же развлечение. У нее крайне однообразная жизнь.
— Бернар, я хотела тебя спросить…
Он все понял по ее глазам и покачал головой:
— Нет. У нас были попытки близости, но она сама все испортила. А теперь уже все равно. Это тоже комплекс. Давай не будем о ней.
Хочешь, я приготовлю тебе апельсиновый сок?
— Я хочу вернуться в мастерскую. Со мной такое бывает. Отвези меня, пожалуйста, обратно.
Ева, ничего не видя перед собой, вышла из квартиры и спустилась на улицу. Она закрыла глаза и увидела свое нерожденное творение. Как нерожденного ребенка Натали.
Бернар отвез ее в мастерскую и потом долго наблюдал из окна своей комнаты, когда же на веранде погаснет свет. Но время шло, он видел сквозь открытые жалюзи мелькающую светлую фигуру и думал о том, что скоро наступит утро, а Ева о нем так и не вспомнила. Он уснул, а когда проснулся, то в чем был, крадучись, через мокрый от росы сад пробрался к веранде и заглянул в приоткрытую дверь. Ева стояла перед большим холстом с зажатыми между пальцами кистями и разговаривала сама с собой. Она работала. Она творила. И никому не позволено было ей мешать. Он хотел предложить ей кофе, потому что понимал, как она устала, но не посмел и тихо вышел в сад.
Было раннее утро, небо порозовело, и сквозь эту розоватую дымку прорывались бледные солнечные лучи.
На крыльцо террасы вышла заспанная Сара и потянулась. Она, надеясь, что ее никто не видит, была в одних трусиках.
— Мсье Бернар, — вдруг услышал он, но вовремя понял, что обращается она к воздуху. — Мсье Бернар, как вы находите мою грудь? — спросила она по-французски и приподняла обеими руками свои груди к солнцу. — Не правда ли, они прекрасны?
Эта девочка играла в придуманную ею же самой игру и понимала счастье по-своему.
— Вам было хорошо со мной этой ночью? — продолжала она томным голосом и вдруг, заметив Бернара, стоящего под деревьями, остолбенела.
— Будет лучше, Сара, если ты приготовишь кофе. И выйди за ворота: по-моему, сейчас принесут молоко. Отнесешь завтрак мадемуазель Еве в мастерскую. И договорись с Франсуа, чтобы он поставил на веранде кушетку.
Сара, казалось, испарилась, словно ее и не было. Как же он ее!

* * *
Почти месяц Ева жила в мастерской и выходила оттуда лишь для того, чтобы встретиться с Натали в ее спальне, и вечером — для занятий с Пьером. Времени выучить задание, которое он ей давал, у нее практически не оставалось, поэтому они договорились учить слова вместе после упражнений. Сара приносила еду в мастерскую. Туда же поздно вечером наведывался Бернар.
Натали оказалась права — здесь были идеальные условия для работы.
Ева исправно делала эскизы, внимательно изучая Натали, заставляя свое воображение работать непрерывно. Большую роль стали играть их беседы, в них открывалась новая Натали, та, которую Ева не знала прежде. Но это были не беседы-откровения; эта женщина не рассказывала о своей жизни, чего Ева так боялась: ей не хотелось слышать интимные подробности. Это были рассуждения на самые разные темы, вплоть до политики.
Натали призналась как-то:
— Мне кажется, что я очень поздно повзрослела. Я примерно до тридцати пяти лет многого не понимала. Жила словно в замкнутом пространстве. Ты себе представить не можешь, Евочка, сколько денег я тратила на развлечения! Я думала, что человек создан для наслаждения. Пусть он страдает какое-то время, пусть бьется хрупкой головой о стены, как слепой котенок, но он должен знать, что придет такой светлый день, когда все это кончится и жизнь станет приносить ему сплошные удовольствия. Так было у меня, когда я вышла замуж за Ги. Но теперь-то я понимаю, что мне просто повезло. И все же: если поставить на чаши весов те страдания, которые выпали на мою долю в юности, то, уверяю тебя, они перевесят мою сегодняшнюю, более чем благополучную жизнь.
Она сделала паузу, точно приглашая Еву поучаствовать в ее воспоминаниях. Она явно ждала вопросов, но Ева, вежливо улыбнувшись, сунула ставший уже маленьким карандаш в карман блузки и сказала:
— Конечно, вам виднее. А мне пора. Вот только зайду на кухню, перекушу что-нибудь.
Натали сама следила, чтобы Ева питалась рационально, заставляла ее есть овощи и фрукты и запрещала Саре подавать ей сладкое. Но Ева очень скоро сообразила, что к чему, взбунтовалась и послала Франсуа купить ей целую коробку шоколадного печенья и пирожные.
— Знаете что, Натали, — заявила она на следующий день, устанавливая мольберт, — кончилось время эскизов. Не навязывайте мне, пожалуйста, свой образ жизни. Я всегда ела сладкое и находила в этом превеликое удовольствие. А теперь сядьте прямо и смотрите на меня. Начинается основная работа.
Натали усмехнулась, очевидно, собираясь сказать что-нибудь о количестве холестерина в крови, но поджала губы и подняла глаза на Еву.
— Мне в голову пришла блестящая мысль, — произнесла она неожиданно.
— Вы хотите заставить меня есть проросшие зерна и пить дрожжи?
— Нет, я вовсе не об этом. Мы могли бы ускорить открытие твоей выставки, если бы ты согласилась перевезти сюда свои работы из Москвы.
— Что? Вы предлагаете мне съездить в Москву? Отлично! Я — за.
— Но тебе будет сложно одной, а Бернар не сможет, у него сейчас много работы. Что, если я позвоню Драницыну и попрошу его помочь тебе?
Пусть он посадит тебя в самолет, а мы здесь встретим. Я бы и сама поехала с тобой, но мне что-то в последнее время нездоровится.
— И когда я смогу поехать? — Ева не скрывала радости. Представив, как она войдет в свою московскую квартиру, как наведается в гости к Глебу Борисовичу, как позвонит Грише, она размечталась и не услышала Натали.
— Что вы сказали? — переспросила Ева.
— У меня будет еще одно поручение, передашь Драницыну конверт с запиской и деньгами, хорошо?
— Конечно! Когда я смогу вылететь?
— Я сегодня же позвоню в агентство и скажу тебе. Вечером все будет известно. Ты даже сможешь позвонить своим друзьям и сказать, чтобы тебя встретили. А я дам тебе денег на дорогу. Я даже не спрашиваю, вернешься ли ты, потому что теперь твердо в тебе уверена. Именно в Москве ты почувствуешь всю разницу между твоим теперешним положением и тем, в каком ты жила. У тебя появился вкус к жизни, а это самое главное. А уж после двух-трех выставок, когда я сделаю тебе рекламу, ты вырастешь в собственных глазах.
За день до отъезда Ева вернулась в дом, в свою комнату, и целый час оттирала краску с рук, ног, лица… Ей помогал Бернар. Он заранее тосковал и, чтобы подольше побыть с ней рядом, отменил в университете лекции.
— Может, это даже и хорошо, что ты поедешь одна, — вдруг сказал он, смачивая в растворителе платок и очищая рыжее пятно на ее колене.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16