А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Спасибо, па, – пресекает он златокудрую речь отца. В рюмке у него сухое вино по случаю торжества, но он отставляет ее, в фужер наливает лимонад. Пьет спокойно, как и следует пить воду, а я вижу, как из-под приспущенных мохнатых ресниц вдруг прорывается стремительный, похожий на удар, взгляд. Сперва на Эльгу. Потом на Бориса.
Уверен, что никто не замечает этого, и прав. Отец и мать жуют закуску, болтают, и если видят сына, то вообще, всего, целиком, в крайнем случае его спокойное лицо. Мгновенный взгляд они увидеть не способны.
Рюмки наполнены, теперь говорит мать. Ее речь куда более связна, чувствуются филологическое образование, диссертация, Сервантес. Но она будто сговорилась с Александром – ее тост не выходит за рамки обязанностей сына – должен, должен, должен…
Игорь по-прежнему озирает окрестности. Точно он приубавил звук в динамике и слушает его скорей по привычке, чем по необходимости. Это ни к чему не обязывает, просто слушает, и все.
Ирина завершает монолог красочным пируэтом из любимого классика испанской литературы:
– Ничто не стоит так дешево и ничто не ценится так дорого, как вежливость, дорогой сынок.
Это не производит на Игоря никакого впечатления – он замер, даже как будто задремал.
– А сейчас! – Ирина лезет в карман своего материнского платья. – Прими этот подарок.
Игорь оживает, глядит с интересом, а она достает маленький блестящий ключик и протягивает сыну.
– Посмотри в окно.
Игорь послушно выполняет совет, и все бросаются следом за ним. В углу двора стоит красный мотоцикл с ветровым стеклом.
Все это явно рассчитано на эффект, Ирина ждет взрыва восторга, но Игорь хладнокровно и без эмоций утвердительно произносит:
– «Ява».
Он оборачивается, целует мать, и я вижу невольную реакцию Саши – улыбается, но как-то судорожно, будто спортсмен, проигравший соревнование.
Игорь целует мать, улыбается ей, потом тянется через стол к отцу, говорит, ни к кому не обращаясь:
– Я богат, как шейх.
Вечером мы остаемся одни.
Любезные родители так внимательны, что уходят, только перемыв всю посуду. Эльга и Борис Владимирович чувствуют себя крайне неловко, искусственность почеркнутой заботы о покинутом отроке становится слишком очевидной, разговоры примолкают, Ирина и Саша стучат на кухне тарелками – она моет, он вытирает, – и я думаю: до чего же дойдет это соревнование?
Наконец дверь закрывается, и я облегченно вздыхаю.
Как можно измотать, изнурить любовью!
Любовью? Игорь не выдержал ее, убежал в магазин за мотоциклетными шлемами, потом, не поднимаясь домой, покатил обновлять свой подарок. Оказалось, он учился на специальных курсах, сдал все экзамены, еще в феврале получил права, которые даются лишь после шестнадцати. Подарок потрясающий, а если прибавить цветной телевизор? Родители купали Игоря в благополучии, это ясно, купали с ярко выраженным смыслом, а он?
Что думал он?
Внук вернулся разгоряченный, розовощекий, швырнул на пол шлем. С порога сказал мне:
– Ба, ты видала? Предки-то как откупаются?
Годы и месяцы я тратила на свои взгляды, выдерживала их, как доброе вино, прежде чем принять за истину, а он одним махом отрезал: откупаются!
Я промолчала, принялась расспрашивать внука про школу. Он отвечал вяло, вдруг сказал:
– У нас в классе девчонка есть, у нее тоже родители разошлись, так она все плачет, представляешь?
Я помолчала, прежде чем ответить.
– Представляю.
– А я считаю, это даже хорошо! – Я с испугом взглянула на Игоря. Он сидел под самым торшером на диване, лицо его было ярко освещено, и я все видела, все, самые легкие перемены. – Будь по-старому, когда бы еще мотоцикл заимел? Или цветной телевизор?
Я хотела прикрикнуть на него, сказать: «Бог с тобой!», но поняла – он не может говорить это просто так. Он меня испытывает.
– Ты так думаешь? – промямлила я.
– А что? Не прав? – глаза настороженно разглядывают меня, в глубине едва заметная хитринка.
– Я всякую истину проверяю тем, – говорю негромко, – что примеряю ее к себе. Смогла бы я так? Не смогла? Лучше мне стало бы? Хуже? Примерь, что выйдет?
Он рассмеялся. Сказал рассудительно:
– Ты, ба, закаленный кадр. Тебя на мякине не проведешь. Но кроме шуток! – Теперь он был серьезен. – Мне нравится мотоцикл, телик – смотри, какой цвет, квартира. Я не чувствую себя покинутым.
– А, напротив, самостоятельным, – перебила я.
– Да! Что тут такого, рано или поздно придется начинать, люди добиваются благ с трудом, – хотя бы родители! – а у меня все уже есть. Потом подарят машину.
Все еще проверяет?
– А когда будет машина? Когда все будет? Тогда как?
– К тому времени я женюсь и от них ничего не возьму.
Я рассмеялась.
– Но ведь после женитьбы, сынок, желаний не убавится, напротив.
– А я женюсь на миллионерше, – наконец-то проснулся в нем ребенок. Только я торопилась. Следующая реплика заставила содрогнуться. – Как отец!
Я молчала, теперь настала его очередь смеяться. Он засмеялся, подошел ко мне, обнял, проговорил ласково:
– Ну что ты переживаешь, ба! Все образуется. Только скажи, почему ты назвала меня сынком? Оговорилась?
Я обхватила его за спину – до плеч не дотянуться, высок, – прижалась к груди, уткнулась носом в холодную пуговицу, и горячая волна захлестнула меня с головой. Слезы катились, точно весенняя капель, я содрогнулась, как несправедливо обиженная девчонка, думая о том, что объятия сына уже давно не трогают меня, а вот прикоснулся Игорек – и готово, жалость затопила меня – жалость, нежность, тоска…
– Ба, – уговаривал меня внук, – ну что ты, ба, успокойся!
– Теперь ты для меня все вместе, – проговорила я, – и сын и внук.
Вот в какое беспомощное существо превратилась я!

Моя душа очутилась в оазисе.
Днем, а чаще всего под вечер на пороге возникали Ирина и Саша, авоськами несли свои дары, я даже в магазин не могла сбегать – разве за хлебом, – и эти минуты не доставляли радости, но зато потом мы оставались с Игорьком вдвоем, и ничто не напоминало нам о катастрофе, ничто.
Телевизор чаще всего был включен, мелькали цветные картинки, но звук мы выворачивали, чтоб не мешал, и говорили, болтали без умолку.
Его душа походила на иссушенную почву, и мои речи становились дождем, влагой, я видела, как даже самые непритязательные рассуждения делают его мягче, улыбчивей, как ждет он этих вечеров и долгих наших разговоров обо всем и ни о чем. Точно хотел разделить мою судьбу, раз своей еще нет, и наши души походили на сообщающиеся сосуды – знания, истории, суждения из моей точно переливались в Игореву.
Однажды я рассказала ему свой сон. Девочка-голоножка, я бегу по каменным плитам в летнем знойном воздухе, который так сладко пахнет расплавленной смолой, – бегу к калитке, возле которой добрый и большой почтовый ящик, распахиваю его, достаю охапку разноцветных открыток, писем, каких-то извещений, ищу посланный мне конверт, не нахожу, никак не нахожу, и тогда через полгода, или год, или даже долгих пять лет мне приходится снова бежать во сне за письмом, посланным – я уверена, – уже отправленным мне…
Игорь выслушал, приутих, сказал, точно взрослый, поставил диагноз:
– Тебя что-то мучает.
Я засмеялась:
– Мучает? Сейчас – да, но ведь было время, когда я была совершенно свободна, как птица, а сон этот снился.
– Значит, – покачал он головой, будто провидец, который знает все, – всегда мучило. Меня тоже мучает. У меня тоже есть сон.
И он рассказал, как идет, маленький, по бордюру, между тротуаром и дорогой, вокруг лужи, но виден и асфальт, ему весело, солнышко отражается в лужах, слепит глаза, и вдруг асфальт исчезает, вокруг, насколько хватает глаз, вода, берега нет, и хотя вода спокойна, а бордюр довольно широк, – две ступни – он знает, что тут глубоко, очень глубоко. Страшно, но кричать почему-то нельзя, надо только идти вперед, это спасет, должно спасти, он начинает спешить и чуть не срывается в воду. Тогда он умеряет шаг, идет неторопливо, но упрямо, а дорожка, эта стенка в глубокой воде все не кончается, и он теряет надежду, теряет надежду…
Я гладила Игорька, трепала его волосы, сдерживая слезы, мне было смертельно жаль внука, но как можно помочь во сне?
– Ты просыпаешься, потеряв всякую надежду? – спросила я.
– Да, меня что-то мучает, я пока не знаю что, но мучает. Как и тебя. – Он повернулся ко мне. Спросил серьезно: – Что же нас мучает?
– Перестань! – проворчала я. – Мне простительно, я старуха, а ты еще слишком юн для суеверий.
Игорь улыбался, кивал головой, потом вдруг предложил:
– А давай я тебя прокачу на мотоцикле!
На мотоцикле? Я замахала руками, запричитала, но он оказался упорным человеком, и через полчаса мы с ним покатывались со смеху. На меня из зеркала глядела старуха в коричневых лыжных шароварах, на носу очки, а голова утонула в красном мотоциклетном шлеме.
Был теплый весенний вечер, всюду полно народу, и от меня требовалось немало мужества, чтобы на глазах у публики пересечь в своем чудовищном виде двор и взгромоздиться на мотоцикл. Но чего не сделаешь ради любимого!
– Я тебе покажу наш мотобродвей! – крикнул Игорь, набирая скорость. – Там пацаны катают своих девчонок, а я прокачу бабушку. – Внук вел мотоцикл уверенно и плавно, и я, сидевшая вначале как окаменевший будда, понемногу расслабилась, даже покачалась по-хулигански из стороны в сторону, ничего не произошло, – с сытым стрекотом машина мчалась вперед. Незаметно мы выскочили на широкий зеленый проспект.
– Смотри! – крикнул мне Игорь.
Смотреть действительно было на что. Нас тотчас обогнали три мотоцикла, и я перехватила удивленные взоры, обращенные на меня. Игорь явно был новичком, но его разглядывали мельком, не уделяя должного внимания, зато я поражала мотогонщиков. Особенно пассажирок. Сначала они просто глядели, то отставая, то обгоняя нас снова. Потом стали переговариваться. Я решила сломать стену отчуждения, и когда новая парочка поехала рядом с нами, разглядывая меня, я выкинула вбок одну руку и громко крикнула им:
– Не уверен, не обгоняй!
Игорь расхохотался, поддал газу, мы рванулись вперед, оторвались от любопытных.
Никогда не приглядывалась к весенней Москве, а оказалось, ее дальние бульвары запружены мотоциклами. Они проносились мимо нас цветными, размазанными скоростью пятнами, устраивали разноголосые спевки перед светофорами, юркали среди машин, и мне становилось страшновато за лихих гонщиков.
Неожиданно Игорь свернул в сторону и понесся к центру. Мелькали знакомые дома Садового, я узнала забор зоопарка, крутой, с ходу, поворот, угол сквера, скамейка. И вот мы стоим возле нее…
Со скрипом – в прямом, не переносном смысле слова – перебираюсь с задней подушки «Явы» в удобное ложе садовой скамьи, озираюсь, и сердце мое, раскачиваясь, начинает бить в набат.
– Ба, – позвал Игорь, – ты узнаешь?
Узнаю ли я? Почти сорок лет прошло с тех пор, как я уехала из Москвы, увозя от тяжкой памяти Сашу и Алю. Сорок, а будто вчера.
Еще бы не помнить!
Но Игорь-то, откуда знает он? Я спросила. Отец, Саша. Однажды, когда Игорь был маленьким, они пошли в зоопарк, и Саша показал сыну дом, где мы жили раньше.
– И ты запомнил? – удивилась я.
– Не только, – ответил он.
Я повернулась к Игорю, он смотрел на меня удивленно и ласково.
– Прошлым летом нашел старика, который вас помнил. – Внук разглядывал меня, словно маленькую напроказившую девчонку, потом сказал негромко: – Ба! Зачем ты скрываешь?
Я складывала буквы ледяным, непослушным языком:
– Им сказал?
Он словно всхлипнул – коротко рассмеялся:
– Нет!
Я молчала, потихоньку приходила в себя. Отступать некуда. Но может ли хранить тайну мальчик?
Тайну? Я берегла ее множество лет. Страдала, бывало, отвергала, сомневалась в ней, ее нужности, и все же молчала, не могла рассказать. Единственно – Марии, сердобольной спасительнице моей, сказала в тяжкий какой-то миг, разделила ношу на двоих. Но Мария жизнь прожила, а Игорь – мальчик.
– Я ведь все знаю, – подтолкнул он меня. – Ты только объясни.
Будто слышит мои сомнения.
Действительно, знает.
– Чур, уговор, – говорю я. – Им ни слова.
– Никому, – отвечает внук, смотрит на меня блестящими глазами, и я вздыхаю: верю ему, как Марии.
Нужна ли безмерная любовь? Уничтожающая все, даже счастье?
Итак, Женя и я, всегда Женя и я, хотя мне выпало появиться на свет четвертью часа раньше.
Мы не близнецы, а двойняшки. Родились вместе, а совершенно не похожи, она в маму, я в отца, – сколько чудес на свете! Может, поэтому, всегда и во всем, сначала – Женя, потом – я. Ну мне, старшей, на роду написано во всем уступать.
Женя, Женечка! Так получилось и во взрослой жизни – ее освещали лучи внимания, сперва родительского, потом окружающих. Бывает, сестры и братья, став взрослыми, не дружат, мы не просто дружили, любили друг друга. Слишком уж многое связывало нас, чтобы дуться друг на друга по каким-нибудь житейским пустякам.
Пятнадцатилетними, ощущая нежное приближение девичества, мы мечтали о необыкновенной любви. Как многое другое, она выпала на долю Жени.
Женечка выскочила в девятнадцать! И когда! В сорок втором. Январь, немцев только отбили от Москвы, лютая стужа, голодуха, а она является поздно ночью. И не одна – за нею чернобровый военный, майор, геройская звездочка. Родители погибли всего месяц назад, от одной бомбы, рыли противотанковые рвы, и мы еще не очухались от горя, плакали вечерами, спрашивали друг дружку, как жить, и вдруг на пороге розовая от мороза Женька – глаза сияют. По праву старшей я хлопотала, как мать, накрывая стол, робея перед героем, мучительно соображая, каким образом вести себя, такая же девчонка, что и Женька, только старше на четверть часа. Мне следовало приструнить Женю, уберечь от необдуманного шага – знакомство длиною в день, и он – Герой, это не только хорошо, но и опасно – избалован славой, а значит, женщинами.
Летчика звали Андрей, он только что выписался из госпиталя, еще прихрамывал, принес с собой спирт, мы праздновали победу под Москвой, и, честно признаться, у меня кружилась голова, когда Женя поманила пальцем от двери. Мы вышли в коридор.
– Сонечка, голубушка, – прошептала разгоряченная Женька, – я выхожу замуж!
– Когда?
– Сейчас, немедленно! И прошу тебя, милая, – ее лицо светилось ликованием, наивностью, чистотой. – Прошу тебя!
– Что ты просишь? – не поняла я.
– Ну пойти, – смущаясь, сказала Женя. – Погуляй, понимаешь!
– Одумайся! – зашептала возмущенно я. – Ты видишь его один день, мыслимо ли, может, у него и семья есть.
– Все равно, все равно, все равно! – смеялась Женя, качая головой. – Ты же веришь в необыкновенную любовь! С первого взгляда!
– Ты пьяна, одумайся! – Я пыталась взять Женю за руку, отвести хотя бы на кухню, уговорить там, в синей предутренней тишине, но она вырвалась, хихикнув, юркнула в дверь, выскочила оттуда с моей шубейкой, кинула ею в меня, воскликнула тихонько:
– Вот увидишь, все будет хорошо, и он любит меня!
Я вышла на мороз, прислонилась к водосточной трубе, разревелась белугой, размазала слезы по лицу и пошла по Москве, Несколько раз меня останавливали патрули – в городе действовал комендантский час, слава богу, что у меня был пропуск – мы с Женькой служили медсестрами в госпитале.
Какая же она, какая, возмущенно судила я. Еще вчера мы не знали, как нам жить без мамы и без отца, и вдруг в такое время – замуж, точно в воду с обрыва.
Я будто споткнулась: может, от отчаяния. Но разве любят от отчаяния? Нет. С Женькой что-то случилось серьезное. Это как стихийное бедствие.
Обиженная сестрой, ее глупой выходкой, эгоизмом и, главное, тем, что такое важное решение она приняла без меня, я вернулась лишь к вечеру, после работы, выяснив в госпитале, что сестра срочно получила отгул.
Меня встретили как царицу – поцелуями, лаской, вниманием.
– Вы нас извините, – взял слово Андрей, добродушно, открыто улыбаясь, – но я ведь завтра возвращаюсь в часть.
Ну вот! Меня просто перевернуло. И я пошла на абордаж.
– Вы женаты?
– Нет! – Андрей смеялся до слез, а я сгорала от стыда, уговаривая себя: между прочим, это еще ничего не значит.
Андрей подсел ко мне ближе, взял за руку, посерьезнел сразу и произнес:
– Соня, вы старшая сестра и должны решить нашу судьбу, я безумно люблю Женю!
Я повернулась к летчику, разглядывала его глаза, пыталась выискать хоть льдинку лжи, но он был строг и серьезен.
– Чем поклясться? – проговорил Андрей задумчиво. – Хорошо. Памятью погибшей матери. Верите?
Что я могла ответить? Кивнула.
Женя и Андрей зарегистрировались в тот же день, и он уехал.
Андрей воевал под Москвой, пользовался геройскими привилегиями, порой появлялся в нашей коммуналке. Есть выражение – носит жену на руках. Андрей носил Женю на руках в буквальном смысле слова до самых последних дней. Больше я не встречала такого в жизни, даже не слыхала – они не сказали друг другу резкого слова.
В октябре родился мальчик.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12