А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Ребята, — смущается Угробов, оглядываясь на закрывшиеся за нами двери, — без вас и в самом деле никак. Уж войдите в положение. А потом, честное слово, рассчитаемся. Если все удачно закончится, я вам из резервной кассы в отдел компьютер настоящий куплю, чтоб все как у людей было.— Не надо нам этой радости железной, — прерывает его Баобабова. — Мы и за так, за спасибо отработаем. Мы ж человеческие люди, понимаем, что к чему.Где-то в глубине кладбища слышится гулкий одиночный выстрел. И словно сигналом становится к веселому треску и стрекоту.— И здесь покоя нет, — вздыхает Угробов, с тоской посматривая в сторону выстрелов. — Нащупали нас. Ребята, вы уж сами добирайтесь, а меня дела ждут. И помните, пока мы держимся, врагу не спать спокойно. Мы, как прыщ в неудобном месте, нас так просто с кладбища не выдавить. Последний оплот законности. Да вы и сами все понимаете.Капитан Угробов машет рукой, как бы временно прощаясь, и гигантскими прыжками, не разбирая, через чьи могилы прыгает, несется к месту прорыва беспокойных Охотников.— Влипли в очередной раз. — Баобабова, не теряя зря времени, вытаскивает из кармана карту звездного неба и ориентируется в пространстве. — Заметь, Лесик, как невыполнимое задание, так нас посылают. Нам туда. Героев нашли. И ведь что интересно, если мы с тобой Охотников назад загоним, об этом даже никто не вспомнит. Я уж не говорю про центральную прессу. Может, заметку только тиснут о мелких беспорядках, имевших место.Я не против того, чтобы моя напарница иногда рассуждала о специфике нашей работы. Но, когда Машка заводит нескончаемые монологи о незаметности работы отдела “Пи”, меня это выводит. Отдел у нас какой? Секретный. По крайней мере, по бумагам. То есть не должны мы себя афишировать. А то, что нас послали… Кого же еще? Во-первых, мы из органов. Во-вторых, имеем большой опыт работы со всякими странностями. Продолжать?Баобабова сильно толкает меня в спину. Не удерживаю равновесия, падаю. Сверху наваливается сама Машка. Нашла время для нежностей.— Тихо! — дышит в ухо, как паровоз. И кто только сказал, что ухо от горячего дыхания возбуждается?Машка хватает меня за волосы, поднимает голову, одновременно затыкая рот.Теперь я вижу, зачем меня грубо так в спину толкают.Шагах в десяти от нас дюжина Охотников. Топчутся на дороге, проводя походное совещание. Пообщавшись, выстраиваются в цепочку и углубляются в кладбище. Проходят мимо нас в двух шагах. Весьма велико желание вскочить и надрать им то, что можно надрать, невзирая на правила приличия. Но Баобабова перестраховывается. Обнимает так, что ни о каком нападении не может быть и речи.Дожидаемся, пока группа Охотников исчезнет за холмиками. Предупредить бы наших, но такой возможности нет. Да и задание у нас первостепенной важности.Городскую свалку минуем без приключений. Все жители этих пахнущих мест с началом нападения ушли в партизанский отряд. Я всегда говорил, что самые патриотичные в нашей стране именно жители свалок, подъездов и канализационных колодцев. Нет, чтобы в Африку, где тепло и много бананов, переселиться. Не уезжают. Остаются. Родина — она и в таком состоянии Родина.Город встречает нас темными окнами, разбитыми фонарями и разграбленными магазинами. Улицы завалены выкинутыми из квартир книгами, журналами, цветочными горшками. Под ногами хрустит битый хрусталь и шуршат никому не нужные деньги.— Даже собаки молчат, — замечает Машка.Действительно странно. В хорошую летнюю ночь из-за собачьего лая и кошачьих концертов невозможно заснуть. А сейчас над городом такая зловещая тишина, что хочется самому затявкать.— Зато крысы обнаглели.Что да, то да. Крысы, почувствовав отсутствие основных конкурентов на жилплощадь, толпами вылезли из подвалов и стаями переселяются в более благоустроенные квартиры. Замечая наше присутствие, озадаченно встают на задние лапы, принюхиваются, но быстро теряют интерес. Еще два претендента решили лишиться голов? Дураки.Славное серое время для длинных хвостов. — Пономарев, тебе не страшно? — Машка никогда раньше меня по фамилии не называла. Значит, приперло. — А вдруг весь мир такой? Вдруг Охотники в каждом городе, на каждой улице? И нет больше человеческой цивилизации? Динозавры погибли от метеорита, а мы, люди, погибнем от компьютеров.— Генерал же сказал…— Много знает твой генерал? По приемнику новости ловит. А правда вот она — перед глазами. За один день мир перевернулся.Что я могу ответить? Что генерал нас подбодрить хотел? Что он знает больше, чем говорит? Что мы, партизанский отряд капитана Угробова, последние на планете живые люди? Если обо всем в таких негативных тонах думать, зачем вообще жить?— Прапорщик, — поворачиваюсь к Баобабовой, — возьмите себя в руки. Что за настроение? Вы из милиции или из института благородных девиц? Бронежилет поправьте и шнурки завяжите. У нас сложная миссия. И я не позволю…Договорить не успеваю.Только что перед нами была пустая улица. И вдруг, хотя никогда не бывает “вдруг”, но так уж получилось, перед нами возникает растерянный, не менее чем мы, Охотник. Приблудился в одиночестве, а может, по большой нужде от группы основной отделился.Охотник, по внешнему виду мужчина неопределенно-среднего возраста, с неприлично зализанными на макушку плоскими волосами, хлопает глазами, стараясь понять, какого черта в почти что его городе шляются по пустынным улицам два живых человека? Дергающейся рукой пытается навести на нас здоровенную пушку.Машка, не раздумывая ни секунды, бросается к замешкавшемуся Охотнику и проводит прием, который я для себя называю “пробивание стенки кулаком”. Машка ведь не как все обычные прапорщики, в спортзал не ходит, больше на стенах тренируется, которые потом восстановлению не подлежат.Кулак бывшей сотрудницы группы по борьбе с сильно организованным бандитизмом вдавливает нос окончательно потерявшего дух Охотника и выходит из затылка все того же Охотника. Товарищ даже упаковку бинтов не успевает откусить. Тело валится на асфальт, заботливо придерживаемое крепкими баобабовскими ручищами.— Какая мерзость, — сообщает Машка свое мнение, разглядывая пробитую голову Охотника. — Лешка, а ведь у них и мозгов совсем нет. Чудо-то какое.— Уходить надо, пока толпа не набежала, — меня прежде всего заботит безопасность группы. — Они по одному не ходят, наверняка рядом еще есть. Маш, да брось ты его. Прапорщик! Я кому прошу-приказываю?!Напарница, не обращая внимания на просьбы как-никак старшего лейтенанта, быстро осматривает тело гостя на предмет интересных штучек. Стаскивает со спины жертвы вещевой мешок, отбрасывает, фыркая, пушку. Бинты и несколько пузырьков с красноватой густой жидкостью распихивает по кармашкам бронежилета.— У нас по дороге магазинов не будет, — поясняет она незаконное мародерство. — А потом… кто мне про новые технологии все уши прожужжал? Медики потом спасибо скажут. Хоть что-то мы полезное с этой войны для людей оставим.Машу рукой. Делай что хочешь!Баобабова, завершив мародерничать, оттаскивает ватное тело к канализационному люку и со словами: “Спи спокойно, дорогой гаденыш”, сбрасывает охотника вниз.— Идем, — легонько хлопает по спине. Синяка не будет, но боль останется надолго. У Машки нет никакого чувства меры.Перебежками пересекаем небольшой парк, озираясь, перебегаем улицу, заваленную сгоревшими остовами машин и осколками витринных стекол. По дороге встречаем несколько обезглавленных тел. Машка желает осмотреть их, но ничего не получается. Трупы исчезают у нас на глазах. А вот так — только что были и вдруг раз — и нету трупов. Баобабова тихо матерится.— Сволочи, сволочи, сволочи… — Машка прижимается спиной к стене здания, где раньше на первом этаже была прачечная. Дышит тяжело, с каким-то неприятным свистом из пересохшего горла.Выше по улице что-то ухает и слышится размеренный топот. Словно рота солдат-срочников марширует в баню. Но сегодня не суббота, да и бани вряд ли работают.— Сваливаем, — совершенно неправильно командует Машка и заталкивает меня в ближайший подъезд.Торопливо перепрыгивая через ступени, забегаем на третий этаж. Практически все двери распахнуты, разворочены, прострелены, а то и вовсе сорваны с петель. Там, где раньше жили люди, теперь только тишина. Трудно поверить в то, что совсем недавно в этих квартирах смотрели телевизор, посасывая пиво, пузатые мужики, крутились у кухонных плит взъерошенные домохозяйки, прыгали, сотрясая потолки, детишки. Только тишина…— Подожди… — Что-то совсем стало худо. Голова кружится, желудок вяжут узлы боли, руки дрожат не переставая.Баобабова, кажется, чувствует, что еще немного, и я сорвусь. Хватает меня поперек туловища и затаскивает в первую попавшуюся квартиру. Спотыкается обо что-то мягкое, шипит, вспоминая черта, прижимает меня к стене. Со старшими лейтенантами так нельзя. За такие действия можно и из отдела “Пи” в один момент вылететь.— Отпусти!— Заткнись и не дергайся.Но если Машка говорит, чтобы я заткнулся и не дергался, то лучше так и сделать.Убедившись, что я твердо стою на ногах, прапорщик Баобабова, промурлыкав песенку о последнем бое, который трудный самый, осторожно выглядывает в окно. Я даже знаю, что она видит. Главный вход в психиатрическую клинику. Место сосредоточения виртуального врага. Или, как это ныне модно говорить, цитадель Зла. Именно с большой буквы.— Папа мой дипломат! — ахает Баобабова. — Лесик, ты только погляди, что творится!На месте пятиэтажного здания психиатрической клиники развалины. Из мешанины сваленных беспорядочной кучей строительных конструкций черными струйками процеживается дым. Одинокие уцелевшие трубы, черные от копоти, навевают мысль, что ничто в этом мире не вечно.— Приехали, называется, — Машка морщится, старательно потирая переносицу. Может, и думает, а может, просто переживает за историческое здание, в котором в свое время лечились многие выдающиеся деятели. — Кто ж так неосторожно?— Может, они сами — того?..— Может, и сами. А может, и помогли. Вот что… Оставайся здесь, а я смотаюсь, узнаю, что к чему.— Я с тобой, — отпускать Баобабову не хочется по простой причине. Оставаться одному в городе, где на каждом углу встречаются Охотники, боязно. Ну и что с того, что старший лейтенант секретного отдела “Подозрительной информации”? Я, в конце концов, обычный человек.Прапорщик Баобабова резко поворачивается, сжимает горячими ладонями мое лицо и пристально, даже как-то нехорошо, смотрит мне в глаза. Зрачки ее бегают туда-сюда, и я замечаю, как подрагивают ее обкусанные, не знающие губной помады губы.— Лесик… Лешка… Лейтенант ты мой родной… Нельзя тебе со мной. Нельзя. Я одна. Так надо, Лесик. У меня за плечами двадцать ходок в тыл условного и вероятного противника. Я спецподготовку прошла по классу разведки и диверсантка. Красный диплом. Вдвоем нас вычислят, а одна я справлюсь. Верь мне, Лесик, верь! Я быстро. Даже моргнуть не успеешь. Ладно?От уговоров Машки заныл зуб. Зачем давить-то так сильно? Я и без физической боли хорошо все понимаю. Двадцать ходок — не коридоры милицейской школы. Спорить не стану.— Хофофо, — соглашаюсь я, пытаясь вырваться из прапорщицких тисков.Баобабова откидывает меня с дороги, запрокидывает голову и, рыдая скупыми прапорщицкими слезами, стремительно выбегает из комнаты. С трудом поднимаюсь с пола, прислушиваясь к стихающему топоту армейских ботинок.— Дурочка, — наверняка сейчас на лице у меня загадочная улыбка.Устраиваюсь у окна в надежде полюбоваться скрытным продвижением Марии по вражеской территории. Но на улице только потемки, разбитые фонари да запах от догорающей клиники.— Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить… — Облокачиваюсь на подоконник, высовываюсь по пояс из окна, рассматривая пространство между домами. Внизу, по асфальту, крадутся неясные тени Охотников. — Тьфу. С нашим атаманом не приходится тужить… — Охотники тупые, на плевки не обращают внимания. От безнаказанности заметно улучшается настроение: — А первая пуля, а первая пуля, а первая пу…Слишком поздно слышу за спиной крадущиеся шаги. Прекращаю болтать ногами, спрыгиваю с подоконника и слишком медленно поворачиваюсь к источнику подозрительного шума. Замечаю тяжелый плоский предмет, предположительно кирпич силикатный, летящий навстречу.Из темноты квартиры выплывает хоровод симпатичных девчонок в прозрачных сорочках, среди которых замечаю Клавдию Ш. без мужа, Деми М. в красном чепчике, Курникову А. с ракеткой, Мон-серрат К. с каким-то кудрявым пареньком под мышкой и Борю М. в пеньюаре. Хоровод возносится над полом, уменьшается в размерах, отчего ни хрена не видно, и начинает быстро кружиться вокруг моей головы, глупо изображая свистом пролетающие мимо первые пули… Потом все куда-то исчезают. Остается только Боря М., который больно бьет меня по щекам.— Пономарев! Очнитесь! Немедленно!Молодые лейтенанты из отдела “Пи” привыкли выполнять приказы точно и в срок.Открываю глаза. Обнаруживаю себя распятым на панцирной кровати, приставленной под наклоном к стене. Запястья пристегнуты наручниками, ноги привязаны обычными веревками. Голова хоть и свободна, но веселее от этого не становится.Передо мной неопрятного вида товарищ в расстегнутой фуфайке с лицом кровожадного убийцы молодых лейтенантов. Методично шлепает грязными ладонями по моим щекам, пытаясь, как я догадываюсь, привести в чувство потерявшего сознание пленника. То, что я в плену, понятно и без дополнительных объяснений. Успокаивает одно: кровожадный убийца больше похож на человека, чем на Охотника. Значит, я у своих.Подаю условный сигнал. Долгий и жалобный стон. Неопрятный товарищ, довольно хмыкнув, пальцами оттопыривает мне веки, изучает зрачки и выносит медицинский вердикт гнусавым голосом:“Ожил, гаденыш”.Я хочу сказать, что никакой я не гаденыш, а вполне приличный гражданин, но во рту пустынная сушь, язык ворочается еле-еле, не позволяя сконструировать правильные объяснения. Но глаза видят, уши слышат, голова немного болит от силикатного кирпича, но это так — мелочи.С принудительно раскрытыми глазами изучаю место распятия и незаконного сковывания. С первого взгляда ясно, что нахожусь в подвальном помещении. Толстые трубы горячей и холодной воды, звуки капели, запах гнили и неисправного мусоропровода. От панцирной кровати, которая, если пошевелиться, противно скрипит, разит тремя поколениями жителей без определенного места жительства. Под потолком, на бельевой веревке, подвязан фонарик на две батарейки.— Живучий какой…С трудом поворачиваю гудящую от силикатного кирпича голову в сторону отчего-то знакомого голоса. Прищуриваюсь для улучшения резкости.— Не узнаешь?Так как во рту сухо, ограничиваюсь хрипом, в котором специалист логопед обязательно бы признал возглас удивления.У противоположной стены, за импровизированным столом из-под ящиков для апельсинов “Оранжес”, сидят трое. Две свечи, укрепленные на собственных восковых слезах, освещают лица, явно мне знакомые. Справа, что-то чиркая в небольшом блокноте, изредка бросая на меня быстрые внимательные взгляды, сутулится Монокль, главный врач психиатрической клиники, где совсем недавно мы с Машкой безобразничали. Глаза Монокля злые и неестественно блестящие. Словно только что закончил рыдать.С левой стороны, выпучив глаза, пристально пялится на меня еще одно знакомое лицо. Тощего мужика в кепке и с закатанными рукавами я определенно знаю. Видел где-то, может, даже сам арестовывал по подозрению в каком-нибудь преступлении. Вспомнить, при каких обстоятельствах мы встречались, пока не могу, но одно то, что мы знакомы, успокаивает.А в самом центре, уложив загипсованную ногу на фанерный ящик, скрестив на груди руки, сидит третий. Хрипеть больше не в силах, поэтому только глупо улыбаюсь. Это Садовник, практически родной человек. Лица, как обычно, не видно, но ромашками весь пол закидан. Не обознаться. Через силу киваю. Здороваюсь.— Вот где свиделись, лейтенант. — Садовник сбрасывает с ящика загипсованную ногу и, морщась, склоняется к пляшущим язычкам свечей. Замирает на секунду:— Свет… — Садовник как бы смотрит на свечу и как бы морщится от нестерпимого света, который не в силах осветить его вечно скрытое лицо. — Свет озарил мою больную душу, — странно так говорит Садовник. От холодного голоса хочется поскорее отлепиться от кровати и сбежать куда-нибудь подальше. — Ты, лейтенант, не дергайся, твой покой пока я не нарушу. — Неожиданно с губ Садовника срывается стон и, кажется, камнем падает на заваленный лепестками пол. — Помнишь, лейтенант, цыганка дерзкая в подземном переходе нагадала тебе неприятности? А как все красиво начиналось? Правильно мудрецы говорят: красота и знание уничтожат мир.Садовник явно не в себе. Переходит на французский.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43