А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— И давно вы так…. Уходите?— А вот, как товарищ Баобабова в прапорщиках, так и ухожу. Вы ведь понимаете, работа у товарищей тяжелая, нервная, требующая постоянного напряжения. Поэтому я всегда при ней. Так что насчет ключиков от номера, уважаемый з-з…— Можно просто Леня. Но для вас, товарищ санитар, главный врач клиники Леонид Яовалыч. Отдельного номера не положено, но коечку в кладовке, ради случая особенного, выделим. Второй этаж по лестнице, по коридору до упора, последняя дверь направо. Я вас лично провожу. Режущие предметы имеются?При некотором сопротивлении Баобабовой изымаю мачете, перочинный ножик с выдвижными лезвиями, ножовку по металлу и добротный такой финский топор. Про огнестрельное оружие главврач ничего не упоминал, поэтому пистолеты остаются на месте.— Молодцы. Первый шаг навстречу медицине ведет к полному выздоровлению. Вы, кстати, уточку на склад сдайте. У нас в заведение с личными утками не положено. Тапочки и смирительную рубашку там же получите. Мы хоть заведение с передовыми формами лечения, но конфигурация для всех одинакова. Попрошу следовать за мной.В сопровождении десятка санитаров, которые делают вид, что им с нами по пути, поднимаемся на второй этаж. По мере продвижения Монокль знакомит нас с распорядком дня и расположением внутренних помещений:— В отличие от других лечебниц мы взяли на вооружение самые передовые методы лечения больных. Вы что-нибудь слышали о шоковой терапии? Смысл ее в том, что каждого больного помещают в среду, наиболее подходящую для его состояния. Вот, например, здесь у нас отделение идиотии. Нравится?Сырой коридор с вечно мокрыми стенами из красного кирпича. Вместо лампочек — зажженные факелы. По бокам длинный ряд давно непроветриваемых камер с толстыми ржавыми решетками.Среди вороха грязного тряпья и сгнившей соломы копошатся товарищи, беззаветно верящие в силу медицины. В отдельных камерах слышна грызня из-за куска давно обглоданной говяжьей кости. Вдоль камер вышагивают оголенные по пояс санитары в красных остроконечных колпаках, с хлыстами и с огромными топорами с зазубренными лезвиями. В самом центре коридора, под стеклянной высокой крышей, сооружен эшафот с колодой для рубки мяса. Тут же затушенное кострище с остатками несгоревших мясных огрызков.— Имитация. Мне самому здесь не по себе. Близко к камерам подходить не советую, — доверительно склоняется Монокль. — Очень серьезный контингент. Хоть и не понимают ничего, но так и норовят в горло вцепиться. Потенциальные убийцы, людоеды и мелкие хулиганы. На многих по десятку трупов за душой висит. Вы только посмотрите, что за лица! Не хотите смотреть? Ах да, я же сам вам не советовал близко к решеткам подходить. Машенька, перестаньте кормить печеньицем больных, они очень опасненькие!Машку с силой оттаскивают от камер, где за дармовыми прапорщицкими подарками выстраивается длинная очередь.— А вот в этом крыле содержатся имбецильные пациенты. — Выходим в следующий коридор. — Эти чуть поумнее, а где ум, там, как говорится, возникает желание сбежать из-под бережного медицинского контроля. Но у нас все под должным присмотром. Вам, случайно, не плохо?Дергаю головой, доказывая, что со мной все в порядке. Но это далеко не так. Имбецильное отделение мне нравится еще меньше, чем первое.По обе стороны широкого коридора просторные, без перегородок, помещения. У стен, стилизованных под бетонный забор, растянуты мотки колючей проволоки. Вместо пола голая земля. На потолке синей краской наляпаны кучевые облака, в дальнем углу желтое кривое солнце. Через каждые десять метров деревянные вышки с прожекторами и ленивыми санитарами, затянутыми в черную униформу. В отдельных деревянных будках дремлют здоровенные овчарки. Из черной квадратной тарелки на столбе доносится картавый голос, читающий стихи про узника, который в неволе томится. На баскетбольной площадке гоняют мяч чернокожие больные. Рядом, за накрытыми столиками, белокожие пациенты потягивают коктейли.— Впечатляет? — Монокль явно доволен произведенным на меня эффектом. — Здесь у нас иностранные туристы за отдельную символическую плату лечатся по отечественным передовым технологиям. Ежедневная физиотерапия плюс лечебные свойства музыки — и каждый десятый, после прохождения установленного курса, здоровым и бодрым уезжает в родные страны.— А остальные?Монокль игнорирует вопрос, но я замечаю его быстрый взгляд в сторону вагончика, из которого торчит дымящаяся труба.— Далее у нас отделение легкой шизофрении.Охранники настойчиво подталкивают меня дальше по коридору. Машку не трогают, она сама как привязанная за мной топочет. Лицо ее хоть и непроницаемо равнодушное, но я напарницу знаю. Чувствую, как клокочет гневом сердце прапорщика.Большое, вполне уютное по человеческим меркам, помещение. Пол застелен матами, стены обиты войлоком. Десятки рожковых люстр заливают зал ровным ярким светом. Длинный, метров на тридцать, стол. За ним, склонившись над шахматными досками, сидят задумчивые больные.— Сеанс одновременной игры, — шепотом поясняет Монокль. — Мозги вправляет моментально. Двухмесячный курс — и пациент готов полностью себя обслуживать. Работа по индивидуальной программе. Нет — больной как раз со здоровыми гроссмейстерами и играет. Один против сорока. Индивидуальный курс, хоть и платный. Экий вы непонятливый, дружок. Мы со всей Европы лучших шахматистов приглашаем. Отечественные мастера тоже охотно соглашаются помочь, особенно за валюту.— А почему доски пустые?Монокль резко останавливается и подозрительно заглядывает мне в глаза:— Странно, что вы не понимаете. Для данного вида больных не важно, чем играть. Главное — процесс. Отсутствие фигур позволяет им сконцентрироваться на собственных мыслях, понять, зачем они здесь и почему. Впрочем, вы медбрат, а не психиатр и не знаете, что возникновение в мозгу больного придуманных им галлюцинаций и бредовых наклонностей способствует конечному излечению.За нашими спинами раздается громкий крик. Это один из гроссмейстеров подскакивает со стула. — Электрический разряд, — хмыкает Монокль. — Выигрывать у больного не рекомендуется. Даже детским матом. Зачем травмировать пациента? Но эти чемпионы такие азартные, все время забывают, где находятся, вот мы и напоминаем. Вы бы видели, что с ними происходит, когда они вчистую наших дорогих больных обыгрывают. Один пепел остается. Впрочем, хватит о смешном. Если вас, товарищ Пономарев, не придушат или не проткнут вилкой, чего нельзя исключить, увидите все сами.А теперь прошу за мной. Вы мне понравились, и я хочу показать вам свою гордость. Реабилитационную площадку. Спорю, что ни вам, ни вашей подопечной Машеньке такое видеть ни разу не доводилось.Еле переставляя ноги, бреду за Моноклем. Желание наброситься и придушить этого человека столь велико, что дрожат руки и трясутся внутренности. Машка, почувствовав, что ее напарник, старший лейтенант Пономарев, сейчас сорвется, наступает мне на пятку.Естественно, спотыкаюсь, чуть не падаю, но Ба-обабова, вроде как невзначай, подставляет плечо. И бормочет только одно слово: “Работа!” Это у нас с ней такой условный сигнал. Если кто-то из отдела переступает невидимую грань между долгом и чувствами, второй сотрудник отдела “Пи” обязан остановить произвольный выплеск эмоций.Санитары в униформе распахивают перед нами широкие двери, и мы выходим на смотровую площадку. Внизу, под ногами, небольшой стадион. Зеленая стриженая травка, трибуны с редкими охранниками, санитары со сложенными на груди руками — все как положено.— Площадка для самых реабилитированных. — Гордость переполняет Монокля, аж распирает его белый костюм.По травке стройными колоннами маршируют вполне здоровые на вид люди. В центре стадиона военный оркестр издевается над трубами и барабанами. Слышатся команды широкоскулых сержантов.Монокль что-то говорит одному из санитаров. Тот сбегает по лестнице вниз, переговаривается с охранником. Колонны перестраиваются и под музыкальную композицию “А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк…” маршируют грозными отрядами перед смотровой трибуной.Мне кажется, что это я, а не Баобабова, сошел с ума, но происходящее слишком явно, чтобы не верить собственным глазам.— Стройными рядами проходят перед трибуной юные психи! — Монокль светится от возбуждения. Отдает честь шагающим внизу, параллельно объясняя мне, что к чему на стадионе. — Сто двадцать подростков, считающих себя Павликами. Лучшие доносчики клиники. Даже на меня доносят. Мне же, умники, и доносят. Надежда человечества, не находите?Соглашаюсь. Иного сделать не могу. Ордера на арест при себе не имею. Да и, появись желание, арестовать немедленно главного врача не получится. Мы еще не знаем, где врата и какую роль играет в агрессии на человечество человек в белых одеждах.Павлики Морозовы, удивительно друг на друга похожие, что-то кричат, задирают подбородки, преданно пожирают глазами трибуну. Следом за пацанами топчет траву рота Наполеонов. Лица, опять же, все на одну харю. И одеты одинаково. Треуголки, мундиры в золоте, деревянные шпаги по ногам колотятся.— Гвардия, — напоминает о себе Монокль. — Гонору много, но это для здоровья полезно. Посмотрите лучше на следующих. Не представляете, сколько сил я положил, чтобы бригаду дееспособную сколотить.Бригада из квадратных матросов с разорванными на груди тельняшками уминает траву под смотровой ложей. Впереди отряда задирает ноги женщина в бескозырке.— Комиссар, — поясняет Монокль.Решаю приоткрыть карты:— Отлично маршируют. Им только оружия не хватает.— Да, — задумчиво соглашается главврач, не замечая каверзности вопроса. — Оружия нам действительно не хватает, — но вовремя одумывается: — Еще посмотрите или пройдете в свои покои?На глазок определяю, что до окончания торжественного парада минимум два часа. После матросов во главе с комиссаршей ждут своей очереди скалолазы, терминаторы, хоббиты, депутатский корпус, Тимур и его одиозная команда, сборная страны по футболу, тверской взвод из падших женщин и целый диверсионный отряд из гаишников.Если это Охотники, то, судя по количеству, агрессия на человечество начнется с минуты на минуту. Я же не дурак, вижу, что к чему. Готовые штурмовые отряды. Что на моем месте сделал бы капитан Угробов? Дал приказ на захват? Или проверил бы все до конца?До нашего, вернее сказать, до баобабовского номера добираемся минут десять. Проходим через многочисленные двери, петляем по лабиринтам коридоров, слушаем крики и стоны больных психов. По дороге предаюсь тоскливым размышлениям.Что же получается? Все действительно больные согнаны в первое и второе отделения, где планомерно уничтожаются, освобождая место для Охотников. То, что оккупанты из виртуальности действуют под личиной психически выздоравливающих пациентов, — яснее ясного. Стадион — это плацдарм, где формируются команды. Но дыра, о которой упоминал Садовник, не обнаружена. И неизвестна точная дата начала экспансии. Но время есть, я уверен. И это дает некоторое преимущество человечеству. Какое? Об этом я подумать не успеваю.— Вот мы и пришли. — Такой неприятный главный врач, у меня аж в животе урчит. — Прошу, Машенька, заходите, осмотритесь.Бронированная дверь с крошечным глазком тяжело отъезжает в сторону, открывая новое, хоть и временное, рабочее место прапорщика Баобабовой.— Однокомнатный люкс. Специально для прапорщиков. Готовили, правда, для иностранных послов, но они к нам отчего-то не заезжают. Пользуйтесь.Люкс меньше кладовки, в которой я дома лыжи храню. Собственно, в ту кладовку только лыжи и помещаются, особенно если их пополам согнуть. Стены камеры мягкие, на полу водяной матрас с подогревом. Баобабова не замерзнет и голову нерасшибет.— Осматривайтесь, а у меня работа. — Монокль задом пятится от люкса, словно боится, что нам не понравится Машкино новое жилье.Четыре санитара занимают места у дверей в апартаменты. Почему-то приходит на память история, рассказанная Баобабовой о бабушке, которая после гражданской в составе особого отряда красногвардейцев раскулачивала особо зажравшихся крестьян. Я вкратце вспомню, потому что для подробного рассказа не время и не место.Особый отряд красноармейцев заезжает в деревню, в которой, по слухам, в большом объеме проживают недобитые богатей. Выстраивают всех жителей в центре населенного пункта и спрашивают:— А сколько в деревне вашей кулаков?Деревенские хором отвечают, что, мол:— Кулаков у нас немного, всего-навсего шесть дворов.Красноармейцы взяли, на кого указано было, под белы рученьки и в уезд, на разборки.Как только отряд, особый, понятное дело, красноармейцев с арестованными зажиточными крестьянами скрылся за околицей, выходит на пыльную дорогу самый старый, самый древний, самый умный старик вот с такой колчаковской бородой, улыбается лихо, как в молодости, когда еще по большаку над купцами крышевал, да и горланит во все стариковское горло:— Обманули дурака на четыре кулака!С тех давних пор, по мнению Машки, и гуляет в народе умная присказка.А отряд все-таки вернулся и тех четверых, заныканных народом кулаков, тут же у амбара и раскулачил. Нашелся честный мальчик, которому папа-кулак книжки умные да революционные на самокрутки пускать запрещал. Время такое было, хоть и неспокойное, но честное.Баобабова, дождавшись, пока я окончательно не вспомню эту историю, заходит в люкс и первым делом с криком бросается на стены:— Выпустите, душегубы! Не больная я! Порешу всех, сволочи!Вместе со мной в номер заглядывает один из охранников и интересуется, не нужна ли грубая мужская сила, чтобы утихомирить помешанную? Машка, естественно, ему по лицу небритому легкую пощечину. Челюсть набок, кровь из носа.Подходит второй санитар и слезно умоляет закрыться вместе с пациенткой внутри больничной палаты. А они, то есть охранники, зря нас по пустякам беспокоить не станут. Даже в столовую за чаем сбегают.Я соглашаюсь. Баобабова продолжает буйствовать, весело прыгая на водяном матрасе и выкрикивая обидные слова в адрес тех, кто стоит на посту.Стальная дверь мягко захлопывается, но я на всякий случай накидываю и цепочку. Поворачиваюсь к Машке, чтобы поздравить ее с успешным внедрением.Прапорщик, бессовестно прыгая по спальному месту, посредством прикладывания указательного пальца к губам как бы говорит мне — помолчи, мол, Лесик, нас могут подслушивать.Тщательно проверяю периметр. Жучков, червячков, тараканов и вшей не обнаруживаю, что, однако, не дает полной уверенности в нашей звуковой безопасности. Техника сейчас о-го-го какая пошла. Это у нас, у милиции, в том числе и в отделе “Пи”, ничего нет, кроме нас с Машкой, а у бандитов да и у виртуальных преступников все найдется.Напарница, устав надрываться, прекращает сигать по спальному месту. Хитро оскалившись, вынимает из косметички рукомойник старого образца. Банка такая оловянная с пимпочкой ручного действия. Навешивает рукомойник на двери, ставит под него малогабаритный тазик, тоже из косметички, включает воду и под грохочущий звук струи орет, перекрикивая шум водяного потока:— Теперь можно говорить! Ага! Говорить! Никто! Ничего! Не услышит!В целях сбережения голосовых связок, которые Машка и так чуть не надорвала, группируемся в тесный кружок. Если за нами наблюдают скрытые камеры, то всем сразу станет ясно, что больная Баобабова прильнула к плечу личного санитара и делится своим, наболевшим.— Гнездо осиное, Лесик. Не быть мне прапорщиком, если Садовник не прав. Здесь не дыра, а дырища, побольше воронки от Тунгусского метеорита. Видел, что они с нормальными людьми творят? Печки, собачки. Идет планомерное уничтожение человечества. А на наши законные койко-места своих присылают. Чтобы отчетность не портить.— Согласен. Больше, чем по списочному составу, хлеба не пришлют. Из этого можно сделать вывод, что Охотники, проникнув через дырку виртуальную, жрать, как и все, хотят.— Возможно. Спасать нормальных психов надо. Ты, Лесик, представь, сколько по всему миру клиник и сколько сейчас там наполеонов разных и терминаторов. Хорошо еще, если настоящие, нормальные, а если виртуальные? Агрессия мирового масштаба.— Будем надеяться, что Садовник прав. Дыра из виртуального мира всего одна. Поэтому и действуем согласно имеющимся единичным данным. Прощупай охранников, завяжи тесное знакомство с пациентами. Если получится, хотя сомневаюсь, влюби в себя главного врача. Работай, одним словом. Только не разнеси всю клинику. Пора уходить мне.Оставлять одну Машку не хочется. Но и быть при ней круглые сутки слишком подозрительно.— Не пропаду, — напарница валится на водяной матрац, вытаскивает из косметички очередной слезливый роман и полностью уходит в чтение.— Тогда я пошел, — могла бы на прощание пожелать удачной службы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43