А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

).

какие препараты, какие чудодейственные снадобья, какие магические средства находятся в этих пакетах? А между тем содержимое их и впрямь могло творить чудеса. В некоторых пакетах, к примеру, находились подмешанные к печени или требухе специальные вещества, вызывающие бессонницу или заставляющие собаку наутро проявлять чудеса выносливости – до смерти биться, рвать себя на части, «от жажды уксусом спасаться иль голод крокодилом утолить». В иных пакетах находились паралитические препараты, которые подавляли восприятие цвета, слух, вкусовые ощущения, нюх, или анальгетики, которые уничтожали болевые ощущения, так что подопытная собака продолжала вилять хвостом, когда к ребрам ей прикладывали раскаленное железо; или галлюциногены, из-за которых в глазах появлялось столько чертей, сколько их нет и в геенне огненной, и которые сильного превращали в слабого, отважного в труса, умного в идиота. Некоторые препараты вызывали болезни, сумасшествие или отмирание каких-либо отдельных частей тела, иные же лечили, облегчали, а в случае чего и усугубляли уже занесенную в организм животного болезнь. Некоторые вещества разрушали зародыш в утробе, другие лишали животное способности к оплодотворению и зачатию. Словом, стоило доктору Бойкоту отдать приказ, и могилы готовы были отверзнуться, а мертвые пробудиться от сна.
Впрочем, это уж перебор – далеко хватил, как говорится, – но, честное слово, если бы доктору Бойкоту предложили попробовать кого-нибудь воскресить и пообещали надежду на успех, он бы без колебаний взялся за дело. В конце концов, он был квалифицированным специалистом, от него ждали проявления инициативы, а у его подопытных не было никаких законных прав, ну и, наконец, пытливость ума – исконное человеческое свойство, в котором нет ничего зазорного. И то сказать, кто в здравом уме и трезвой памяти станет ожидать, чтобы доктор Бойкот задавался не вопросом «Много ли нового я сумею узнать?», но вопросом «Много ли нового позволено мне искать?». Экспериментальная наука – последний цветок на древе аскетизма, и доктор Бойкот впрямь был аскетом, созерцатель – он лишь наблюдал события, не вынося по их поводу никаких оценок и суждений. Он являл собой весьма затейливый парадокс: благородство чувств и помыслов, безупречность поступков и безоговорочная, от сердца идущая преданность великому делу борьбы за благо всего человечества. Вот этого было, пожалуй, даже чересчур.
Разнося корм, Тайсон говорил каждой собаке несколько слов: «Вот, на-ка! Ешь!» или «Держи, прыятель! Солому лизавши, сыт не будешь». Такое было не в обычае у жителей Озерного Края, они почти никогда не разговаривали с собаками, ну разве что звали, или бранили их, или давали команду. Еще более странным было то обстоятельство, что Тайсон нет-нет да и гладил какую-нибудь собаку, а то и вовсе наклонялся и чесал ей за ухом. Честно говоря, сам Тайсон едва ли мог объяснить свое такое необычное поведение, а спроси его – только пожал бы плечами, не зная, что отвечать на такой дурацкий вопрос, но вряд ли стоило сомневаться, что на каком-то своем уровне Тайсон прекрасно понимал, в чем состоит работа Центра и как она сказывается на животных. Однако следует заметить, что никакой доктор Фрейд, вооружившись самым длинным и самым что ни на есть символическим во всей Вене пастушьим посохом, не сумел бы вытащить с илистого дна Тайсоновой души даже тень намека на личную вину, которую подсознательно он мог бы чувствовать. Ему было ясно одно: директор и его сотрудники знают куда больше него о нуждах человечества и о пределах страдания у животных, а все инструкции, равно как и его жалованье, так или иначе исходят от начальства. И то сказать, если каждый из нас по любому поводу начнет задумываться и взвешивать все за и против на предмет того, стоит ли выполнять распоряжения начальства и кто из-за этих распоряжений может пострадать, то мир просто рухнет. Как говорится, жизнь коротка.
Во всяком случае, это древнее изречение нынче вечером оказалось как нельзя более истинным в отношении дворняги четыре-два-семь по кличке Тур, поскольку Тайсон обнаружил этого пса мертвым в его конуре. Четыре-два-семь был занят в эксперименте, который заказала фирма, производящая аэрозоли. Требовалось получить аэрозоль, безвредный для собак, но убивающий собачьих блох и прочих паразитов. В ходе эксперимента вскоре выяснилось, что испытуемый препарат, под названием «Формула КС2», имеет весьма неприятное свойство проникать в кожу, оказывая неблагоприятное воздействие на организм собаки, однако разработчики препарата, хоть и были извещены об этом его нехорошем свойстве, признавать его наличие не хотели, тем более что Совет директоров всячески торопил, поскольку опасался, что конкуренты опередят их и выбросят свой товар на рынок. Поразмыслив, доктор Бойкот решил, что самым простым ответом на их достойное лучшего применения упрямство будет довести опыт до его логического завершения, предсказать которое было довольно просто. Поэтому четыре-два-семь и был накануне надлежащим образом опрыскан. В итоге он не только посрамил препарат «Формула КС-2» и его твердолобых поборников, но и избавил себя от дальнейших мучений, а вдобавок высвободил немало драгоценного рабочего времени персоналу Центра, которое они могли теперь посвятить какому-нибудь более продуктивному занятию.
– Э-эх, бедняга, – пробормотал Тайсон, вынося безжизненное тело четыре-два-семь в холодильник, чтобы утром его мог осмотреть мистер Пауэлл.
Затем Тайсон положил обратно в ведро предназначавшийся умершему псу пакет, так и не развернув его. Прежде чем уйти домой, Тайсону теперь надлежало заглянуть в пищевой блок, чтобы собаку сняли с довольствия, а это, как ни крути, было весьма досадной задержкой.
Теперь у него оставалось только три пакета, он уже почти закончил и, не вынимая трубки изо рта, стал насвистывать «Интендантский марш». Эти три пакета Тайсон намеренно оставил на конец. Все три были из ярко-желтой бумаги, и на каждом стоял черный знак «череп и кости», свидетельствующий о том, что в пище содержится яд, возбудитель какой-нибудь болезни или вирус, которые могут представлять опасность для человека. Тайсон осторожно высыпал содержимое пакетов в соответствующие собачьи кормушки со специальными предохранительными крышечками, затем собрал обертки, отнес их в находившийся вне блока мусоросжигатель и подождал, пока они сгорят, после чего с карболовым мылом вымыл руки под краном. После этого (и только после этого!) Тайсон заметил еще один, не желтый, пакет, оставшийся лежать в тени на полу. Поднеся пакет к свету, Тайсон обнаружил метку «732». Этот пакет он проглядел.
Тайсон рассердился. Проглядеть-то ладно, дело поправимое! Но он, можно сказать, сильно торопился (насколько это вообще возможно для человека его склада), а кроме того, Тайсон недолюбливал этого самого семь-три-два, который неоднократно делал попытки наброситься на него. Честно говоря, Тайсон уже говорил, что этого пса нужно посадить на цепь, однако сотрудник, которому он пожаловался, видимо, забыл о своем обещании (оно и понятно, поскольку в его обязанности не входило заходить в собачьи клетки, а с номером семь-три-два он и подавно никаких дел не имел), и никакой цепи по-прежнему не было и в помине.
– Слышь, не пойду я к этому в клетку без цепы, – заявил Тайсон, когда разговор о том же зашел снова. – И вообще, чем скорее эту зыразу утопют, тем лучше.
С тех пор он попросту брал с собой крепкую палку, когда заходил в клетку семь-три-два. Однако на сей раз палка осталась у водопроводного крана, идти туда было далеко.
Взяв в руки пакет, он положил его на ладонь и развернул, после чего пошел в дальний конец блока, открыл дверцу клетки, но не вывалил содержимое в кормушку, а просто кинул весь пакет внутрь, потому что как раз в этот момент его окликнули:
– Гарри!
– Да? – крикнул Тайсон и поднял голову.
– Ты вроде как хотел в Кони стон? Так я поехал.
– Иду, иду! – Тайсон отошел от клетки, повернулся и направился к боковому выходу из собачьего блока, на ходу вытирая руки о штаны. – Пакет вот надо еще вернуть, пес издох. А так я уж управился.
– Поторапливайся, приятель. Я заверну за пищевой блок и подожду там.
Голоса стихли, послышался звук мотора. Вновь установившуюся вечернюю тишину нарушали теперь лишь слабые, короткие звуки, подобно тому как звезды нарушают однообразие ночного неба. Упала из крана капля воды. Раз-другой ухнула сова в ближней дубовой роще. Собака поскреблась о железную сетку. Зашуршала солома. Мышь пробежала по цементному полу, замирая и прислушиваясь. Мыши свободно проникали сюда через сточный желоб. Ветер сменился на западный, слышался далекий стук мелкого дождя, принесенного с Ирландского моря. Да еще больной сеттер ворочался и поскуливал во сне, так и не притронувшись к пище.
Шустрик, настороженно вертя головой в черной шапочке, различал и другие, более слабые звуки – журчанье воды в ручье, стук лиственничных шишек, падающих на землю одна за другой, какие-то шорохи в папоротнике, перепархивание птицы в ветвях… Через некоторое время в восточные фрамуги заглянула восходящая луна. Сперва ее лучи падали снизу на стропила, а затем, постепенно меняя угол, остановились на собачьих клетках. Какая-то немецкая овчарка принялась выть на луну. Шустрик становился все беспокойней, расхаживая взад-вперед по своей клетке, встревоженный и настороженный, словно форель в пруду. Инстинктивно он ощущал нечто необычное, не то чтобы уж совсем необыкновенное, но что-то очень важное, почти неуловимое в давным-давно знакомом окружении, но вызывающее беспокойство, словно чужая метка на столбике изгороди твоего собственного сада. Интересно, что бы это могло быть?
Когда лунный свет достиг его клетки, он встал на задние лапы, а передними оперся о сетку, отгораживающую его от Рафа. Вдруг он весь напрягся, стал прислушиваться и принюхиваться; это продолжалось примерно тридцать-сорок его сердцебиений, однако ни ноздри, ни уши, ни глаза как будто ничего нового ему не говорили. Но вот Шустрик учуял, что источник табачного запаха, оставленного руками Тайсона, – попросту говоря, дверца клетки Рафа – хоть и слабо, но перемещается в пространстве, то сильнее, то слабее. Затем его уши уловили едва слышимый, на высоте звука, издаваемого летучей мышью, легкий скрип железных петель, когда сквозняк поворачивал их туда-сюда на четверть дюйма. И наконец Шустрик заметил, что лунный свет перемещается по железной сетке, как это бывает на паутине – неравномерно, медленно, ограниченный силою вялого сквозняка, заставлявшего дверцу колебаться.
Шустрик опустился на четыре лапы, постоял, принюхиваясь и прислушиваясь, пытаясь понять, нет ли поблизости людей, а затем принялся поддевать лапами сетку. Вскоре он смог уже просунуть под сетку голову. Острая проволока царапала плечи, а затем и спину, то тут, то там вонзаясь в тело, но Шустрик не обращал на это внимания, продолжая крутить головой, расширяя дыру, словно буравом. В конце концов ему удалось протиснуться в клетку Рафа, отделавшись тонкой, но довольно глубокой царапиной на крестце. Преодолев преграду, Шустрик направился через клетку соседа прямо к его конуре.
– Раф! Раф, вылезай! Табачный человек не запер мою голову! Сейчас я тебе объясню…
В следующее мгновение Шустрик полетел кувырком, сшибленный с ног Рафом, который пулей вылетел из конуры и бросился к дверце своей клетки. Он скреб ее лапами, кусал прутья, и щеколда, которую Тайсон забыл как следует задвинуть на место, когда его окликнул приятель, щелкнув, отскочила. Раф отступил на несколько шагов, тупо оглядываясь, словно внезапно пробудился от дурного сна.
– Что такое? – пробормотал он. – Табачный человек? Это не белохалатники… Их не должно быть, еще темно. Мне еще не пора в бак! Я буду драться… Я не дамся… – Тут он умолк, с удивлением глядя на Шустрика. – А ты-то здесь откуда, Шустрик?
– Вот тебе и раз, а прореха в сетке? Знаешь, через два сада от нас жила одна женщина, так вот у нее были сделаны специальные дверцы для кошек, чтобы те могли гулять по ночам. Так они и ходили, туда и обратно, туда и обратно… Только вот попробовали бы они зайти в мой сад!
– Эй, да у тебя кровь течет!
– Ладно, Раф! Луна, дверца! Я пришел сказать, у меня башка не заперта. А табачный человек об этом забыл. Ну как тебе объяснить? Понимаешь, дверца теперь больше не стена! Ой, как башка трещит!
Шустрик сел на задние лапы, а передней принялся скрести шапочку, которая, как и было задумано, никак не поддавалась его когтям. В лунном свете Раф молча и угрюмо смотрел на своего товарища.
– Ох, моя головушка! – простонал Шустрик. – Табачный человек зажег ее своими спичками. Чуешь, как паленым пахнет?
– Когда же это он успел?
– А когда я спал. Белохалатники положили меня на стеклянный стол, и я уснул. Что это мухи сегодня так и вьются вокруг? И так жарко, даже в саду. Наверное, я сейчас засну. Раф, если приедет грузовик…
Шустрик широко зевнул и лег на пол.
Раф приблизился и стал обнюхивать Шустрика и лизать ему морду. Произведенный его действиями эффект оказался подобен тому, когда упавшему в обморок дают понюхать нашатырь, – запах друга вернул Шустрика к действительности.
– Сетка качается! – произнес вдруг Шустрик, садясь на задние лапы. – Дверца, Раф! Потому я и пришел! Дверца твоей клетки не заперта!
Немецкая овчарка перестала выть, и некоторое время в собачьем блоке был слышен лишь звук капающей из крана воды, которая падала на край стоявшего под ним перевернутого ведра.
– Мы можем выйти, Раф!
– А зачем?
– Раф, мы можем выбраться отсюда!
– Нас поймают и вернут обратно, только и всего. Собака должна делать то, что хочет человек… Хозяина у меня, конечно, не было, но это я усвоил крепко.
– Мучения, Раф, унижения, которые ты здесь терпишь…
– Мы собаки и рождены на муки. Плох этот мир для животных…
– Раф! Ты ничего им не должен! Ничегошеньки! Они же не хозяева…
– Псиная природа и долг Собаки…
– О дерьмо небесное, дай мне терпения! – воскликнул Шустрик в отчаянии. – Что же это за пес такой с раскаленным носом обнюхивает меня! Грузовик едет, грузовик! – Он забился в конвульсиях и рухнул на солому, но быстро обрел самообладание и сказал: – Раф, мы сбежим! Оба! Через эту дверь!
– За этой дверью может оказаться кое-что похуже, – заметил Раф, вглядываясь в окружавшие их ряды клеток.
Шустрик судорожно двигал челюстями, словно мучительно пытался привести в порядок свой смущенный рассудок.
– Раф, вода… железная вода! Что может быть хуже железной воды? Ты будешь барахтаться в ней долгие, долгие часы, а в конце концов они утопят тебя! Вспомни о белохалатниках, Раф! Ты же рассказывал, как они заглядывают в бак и смотрят на тебя. Ты уж мне поверь, никакие они не хозяева. У меня был хозяин, я-то знаю. А если мы выберемся отсюда, то, как знать, может быть, нам удастся найти хозяина, настоящего хозяина. Разве не стоит попытаться?
В напряженной позе Раф стоял на соломе и мешкал. Неожиданно снаружи, откуда-то с холмов, донесся едва слышный плеск воды, – видимо, какая-то овца вздумала перебраться через ручей. Раф отрывисто гавкнул и шагнул вон из клетки. Шустрик немедленно последовал за ним, и вместе, в полной тишине, если не считать легкого постукивания когтей по полу, они быстро побежали вдоль четвертого ряда клеток, направляясь к распашным дверям, которые отделяли собачий блок от соседнего.
Далеко не сразу Шустрику удалось понять, как устроены эти двери. Они были легкими – на самом деле, даже переносными, – из толстых асбестовых пластин, укрепленных на выкрашенной в белый цвет раме, поскольку лорд Плинлимон, проектируя Центр, полагал весьма полезным обеспечить конструктивную гибкость, что позволяло увеличивать или уменьшать те или иные отсеки по мере необходимости, причем переносными были не только двери, но и перегородки, что позволяло отгораживать помещения самой разной площади и планировки. Однако все эти двери имели исключительно тугие пружины, которые возвращали их на место с такой силой, что они больно били по коленкам, а то и по лицу зазевавшегося человека, идущего следом.
Раф бросился на правую створку дверей, та приотворилась дюймов на шесть, а затем резко пошла обратно, отбросив пса на цементный пол. Рыча, Раф вновь кинулся на дверь, на этот раз посильнее и повыше. И вновь был отброшен, но, когда он упал, голову его зажало в щели между створок, словно капканом, ухватившим его поперек шеи. Раф отчаянно рванулся назад и хотел уже было впиться в эту проклятую дверь зубами, но Шустрик остановил его.
– Раф, она не живая! – сказал он. – Дверь… Нужно поцарапаться в нее, и тогда тебя пустят. Только сейчас с той стороны никого нет, и поэтому…
– А я говорю, там кто-то есть! Мы убьем его… Или как-нибудь прогоним… Только бы добраться до него.
1 2 3 4 5 6 7 8