А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 




Ричард Адамс
Чумные псы



РИЧАРД АДАМС
ЧУМНЫЕ ПСЫ

Посвящается Элизабет, вместе с которой я впервые открыл для себя Озерный Край.




*И та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин в порицание или в похвалу.
Фукидид, II, 45, 2.


Королева:
…Я силу этих зелий испробую, не бойся, не на людях – на тварях, недостойных и петли…
Корнелий:
Но опыты такие
Ожесточают сердце, ваша милость.
Шекспир. Цимбелин


Хотя сей пассаж и не содержит ничего особо примечательного, я почитаю своим долгом заставить над ним порассуждать. Мысль, в нем содержащаяся, прозвучала бы с еще большей силой, когда бы автор жил и поныне и сделался смятенным свидетелем тех опытов, каковые получили гласность в недавние времена, творимые представителями человеческой расы, что вершат пытки без жалости и описывают без стыда, пребывая при том в чести и почете меж другими людьми.
Доктор Джонсон


СТАДИЯ ПЕРВАЯ

15 октября, пятница

В железном баке тихо плескалась вода, расходясь угасавшими у стенок кругами. При электрическом освещении рябящая поверхность напоминала треснувшее зеркало, некий сотканный из воды плащ арлекина с косыми ромбами, которые пребывали в постоянном движении, становясь то тусклыми, словно булыжник, то сверкающими, словно скальпель. В продолжение последних двух часов вода в баке то и дело осквернялась желтой струей мочи, на поверхности плавала слюна, пенные клочья которой, похожие на рыбью икру, становились все более пышными, и можно было предположить – если бы кто-либо из присутствующих был намерен строить предположения, – что это не вода, но какая-то иная, более плотная жидкость, нечто вроде разболтанного джема или скисшего пива, которые выставляют в банках, чтобы в них тонули осы, или нечто вроде темной жижи, которую в коровниках Озерного Края месят на цементном полу копытами и резиновыми сапогами.
Мистер Пауэлл с раскрытым блокнотом в руке склонился над баком, протер об рукав очки и перегнулся через широкий край, дабы взглянуть, что делается там, двумя-тремя футами ниже.
– Шеф, он, кажется, готов, – сказал мистер Пауэлл. – Нет, подождите! – Он засучил рукав белого халата, чтобы на него не попали брызги от очередного, пусть даже слабого всплеска, после чего вновь склонился над водой. – Нет, все же я прав, он почти готов. Вынимать, что ли?
– Пусть уйдет на дно и перестанет двигаться, – ответил доктор Бойкот, не поднимая головы от лежащих на столе бумаг. В этом помещении никогда не было ни сквозняков, ни вообще сколько-нибудь заметного движения воздуха, однако два графика и таблица эксперимента лежали у доктора стопочкой, а сверху в качестве пресс-папье он водрузил тяжелый секундомер – для вящей уверенности, что бумаги останутся на том же самом месте, где он желает их видеть. – Вчера я, кажется, достаточно ясно объяснил, когда нужно вынимать, – добавил он подчеркнуто ровным голосом.
– Но вы же не хотите, чтобы он утонул? – спросил мистер Пауэлл, и в голосе его послышалась легкая тревога. – Если он…
– Дело не в этом, – резко ответил доктор Бойкот, как бы затыкая помощнику рот. – Тут нельзя хотеть или не хотеть, – продолжил он. – Топить его нам незачем, по крайней мере сегодня. Думаю, что и не в следующий раз. Разумеется, в зависимости от результатов.
Плеск в баке все еще продолжался, но очень слабый, этакое железное эхо, словно некий призрак безуспешно пытался сойти на воды, встревожив их гладь (впрочем, рассчитывать на чудо находящемуся в баке никак не приходилось, поскольку чудо – явление антинаучное). Затем, после захлебывающихся звуков и бульканья, наступила тишина, в которой отчетливо прозвучало донесшееся снаружи скрежещущее карканье вороны.
Мистер Пауэлл встал, сделал несколько шагов по цементному полу и снял с гвоздя пастуший посох с рукоятью в виде крюка. Вновь присев на край бака, он машинально принялся выстукивать крюком ритм популярной песенки.
– Э-э… Стивен, – остановил его доктор Бойкот, изобразив на лице слабое подобие улыбки.
– Простите, шеф.
Находившийся в баке крупный беспородный пес все еще бил передними лапами, но уже так слабо, что все его тело, от загривка до крестца, висело в воде почти вертикально. Висячие спаниелевы уши распластались по обе стороны его головы, словно раскинутые крылья, однако глаза пса находились под водой, сверху торчал лишь черный лироподобный нос. Покуда мистер Пауэлл наблюдал, скрылся и нос, вынырнул на мгновение и снова исчез. Искаженное эффектом преломления собачье тело, казалось, опускается куда-то вбок, и вот оно уже на дне бака, словно некая расплющенная масса, поднявшая при падении грязное облачко осадка. Доктор Бойкот остановил секундомер. Мистер Пауэлл коротко оглянулся, желая проверить, не заметил ли тот этого облачка (шеф неукоснительно требовал безукоризненной чистоты оборудования), и решил завтра же сказать Тайсону, ответственному за уборку и кормление животных, чтобы воду в баке слили и почистили дно. Затем, нисколько не смущаясь преломлением света в воде, что говорило об изрядном опыте, мистер Пауэлл сунул в воду крюк, зацепил пса за ошейник и потащил его наверх, но вдруг замешкался, опустил посох и, поморщившись, распрямился. Тело пса вновь бухнулось на дно бака.
– У, дьявол, тяжелый, – сказал мистер Пауэлл. – Нет-нет, я не хочу сказать, что он стал тяжелее, чем прежде, просто вчера вечером я растянул запястье, и теперь чуть не так повернешь – боль адская. Бывает и хуже, сейчас я его выволоку.
– Не повезло, – посочувствовал помощнику доктор Бойкот. – Давайте я помогу. Зачем же вам мучиться?
Они взялись за посох и вместе подняли тяжелое, обмякшее тело пса: сначала на поверхности показалась голова, а после и всего его вытащили и опустили подле бака на губчатый резиновый коврик. Пес напоминал огромную утонувшую муху: совершенно черный и сплюснутый, как упавшая дождевая капля. Судя по сведенным судорогой лапам и вздутиям на туловище, он был едва жив. Мистер Пауэлл стал принимать дежурные меры, чтобы вернуть его к жизни, и вскоре тот изрыгнул воду и тяжело задышал, хотя глаза его оставались закрытыми.
– Так, довольно, – коротко бросил доктор Бойкот. – Теперь, Стивен, как обычно: пульс, анализ крови, температура, рефлексы – все, что нас интересует. Затем нанесите на графики. Я вернусь минут через двадцать. Схожу в блок Кристиана Барнарда, выясню, что там у них сегодня с операциями на мозге. И, пожалуйста, Стивен, не курите в мое отсутствие, – добавил он мягко, но решительно. – Вы же понимаете, это может сказаться на результатах.
– Шеф, а не надеть ли на него намордник? – спросил мистер Пауэлл. – Этот семь-три-два тот еще подарок, чего доброго возьмет да и бросится.
– Не возражаю, – согласился доктор Бойкот и взял со стола секундомер.
– А как со временем, шеф? – поинтересовался мистер Пауэлл самым вкрадчивым тоном, словно, знакомя его с этими данными, доктор Бойкот оказывал ему особое доверие.
– Два часа двадцать минут пятьдесят три и две пятые секунды, – ответил доктор Бойкот. – Не заглядывая в журнал, могу сказать, что это примерно на шесть с половиной минут больше, чем в среду, и минут на двенадцать больше, чем в позапрошлый раз. Регулярное увеличение продолжительности – факт весьма примечательный. С такими данными график будет представлять собой восходящую прямую, хотя рано или поздно она, конечно, пойдет на спад. В этих координатах так или иначе существует точка, в которой увеличение выносливости, вызванное уверенностью собаки, что ее вынут из бака, компенсируется ограниченными физическими возможностями. – Доктор Бойкот замолк на мгновение, потом добавил: – Да, Стивен, тут вот еще какое дело: я бы просил вас проследить за этим. Утром я забыл предупредить, но в Кембридже требуют, чтобы мы поспешили с опытом по социальной изоляции. Вы ведь уже выбрали обезьяну?
– Вроде да, – ответил мистер Пауэлл.
– Вы говорили, что не «вроде», а совершенно определенно, – чуть повысил тон доктор Бойкот.
– Да-да, так и есть, – поспешил успокоить его мистер Пауэлл.
– Вот и отлично. Вечером обезьяну в цилиндр. Еще раз: уверены, что там совершенно темно?
– Да, шеф. Совершенно темно, движения ограничены, вентиляция нормальная, пол решетчатый, кал и моча не будут задерживаться. Все проверено.
– Хорошо, тогда начинайте. Наблюдения два раза в день, и, разумеется, все детали заносить в журнал. Число суток ежедневно помечать на грифельной доске – доску установить рядом с цилиндром. Это специально для директора. Возможно, он захочет взглянуть.
– А куда его поставить, шеф? – спросил мистер Пауэлл.
– Да куда угодно, лишь бы вы могли как следует присматривать за ним, – ответил доктор Бойкот. – Скажем, неподалеку от вашего рабочего места, только чтобы рядом не было других животных. Должно быть по возможности тихо, и, разумеется, никаких посторонних органических запахов. Сами понимаете, полная изоляция.
– А как насчет центрифуги в четвертой лаборатории, шеф? – спросил мистер Пауэлл. – Сейчас там полно места и тихо как в могиле.
– Пойдет, – согласился доктор Бойкот. – Не забудьте сказать Тайсону о кормежке и держите меня в курсе. Этот опыт дней, скажем… э-э… на сорок пять.
– Пока все, шеф?
– Да, – сказал доктор Бойкот и взялся за дверную ручку. – Но я вынужден заметить вам, Стивен, бак следовало бы вычистить. На дне осадок, а его там быть не должно.

Решение о строительстве Центра жизнеобеспечивающих программ (ЖОП) на территории бывшей фермы Лоусон-парк, на восточном берегу Конистонского озера, было принято в результате продолжительной и ожесточенной административно-политической борьбы.
Как и всякий государственный проект, этот, по сути дела, не подлежал специальному лицензированию, однако Совет графства и Отдел развития Озерного национального парка, опираясь на циркуляр № 100, оказали правительству столь сильное противодействие, что заместитель министра по охране окружающей среды, непосредственно ответственный за реализацию проекта (перед его мысленным взором, видимо, явственно стояла картина того, как ему приходится отдуваться во время дискуссии с оппозицией, которую, того и гляди, затеют на Уайтхолле), не долго думая, вынес решение, что при сложившихся обстоятельствах нельзя обойтись без опроса местной общественности. Опрос продолжался две недели, на протяжении которых проводивший его инспектор (в свободные от службы часы он услаждал себя изучением английской истории семнадцатого века) не раз пожалел, что его, в отличие от мистера Брэдшо, председательствовавшего на судебном процессе Карла I (если только этот балаган достоин называться судебным процессом), не снабдили пуленепробиваемой шляпой. Заместитель секретаря графства подверг министерских экспертов перекрестному допросу, недвусмысленно ставя под сомнение необходимость строительства еще одного государственного учреждения на территории национального парка. Председатель Комитета природных ресурсов, вызванный в суд Отделом развития национального парка, был волей-неволей вынужден давать показания против министерства, в котором лелеял надежду занять пост заместителя министра. Совет по охране природы внес весомый вклад в дело претворения проекта в жизнь, с пеной у рта кинувшись доказывать, что никому, нигде и никогда больше нельзя разрешать ничего строить. Некий мистер Финуорд, отставной офицер торгового флота, проживавший в одиноко стоявшем домике неподалеку от пресловутого Лоусон-парка, пригрозил нанести инспектору физические увечья, если тот посмеет завершить опрос в пользу проекта. А некий мистер Принцбуди, который, кроме всего прочего, утверждал, что, обследовав пещеры в Дербшире, сумел подтвердить истинность теории о заселении Британии семитскими племенами, в доказательство своей точки зрения решил было полностью зачитать сообщение на шестидесяти трех страницах, каковое инспектор счел не относящимся к сути дела и вообще вздорным, после чего мистера Принцбуди с громким скандалом выставила прочь полиция. Словом, скучать по ходу дела не приходилось. Особо любопытную позицию заняло Общество защиты животных, которое во всеуслышание выступило в поддержку проекта, в связи с безусловной пользой последнего для животного мира в целом.
После обнародования отчета и решения государственного секретаря градом посыпались депутатские запросы. «Гардиан» разразилась разгромной передовицей. Конистонское Общество несогласных уполномочило одного из своих юристов, Королевского советника мистера Джеймса Чеффанбрасса (праправнука ученого друга Энтони Троллопа) подробно изучить и отчет инспектора, и постановление Кабинета, с целью поиска оснований для передачи дела в Верховный суд. Министр Харботл (прозванный «Хворь в ботах» за вечные простуды) стойко пережидал эту массированную бомбардировку, терпеливо следя за тем, чтобы на все устные депутатские запросы (в отличие от письменных) отвечал один и тот же из его доверенных Парламентских секретарей, мистер Бэзил Форбс, известный также как «Форбысь-берегись» за его умение редко, но метко выкидывать самые непредсказуемые номера. Когда мистер Бернард Багвош, депутат от Центрального района Озерного Края, в конце концов загнал его в угол, пригрозив поднять вопрос об отсрочке ратификации проекта, Харботл ушел от ответа, причем под более чем благовидным предлогом – он отправился в Восточную Англию с визитом соболезнования к жителям, оставшимся без крова в результате обвала песчаного утеса на побережье. Форбысь-берегись произнес шестиминутную речь, а на следующее утро объявилась очередная палка для битья правительства – публикация давно ожидавшегося отчета Саблонского комитета о государственных расходах на биологические и медицинские исследования, с отдельным разделом, посвященным здравоохранению. Отчет содержал рекомендацию увеличить финансирование этой области ввиду ее приоритетной важности. Получив от казначейства твердый отказ, представитель правительства замялся и завел речь о всестороннем рассмотрении вопроса и о вреде скороспелых решений. Дескать, в данный момент он не в состоянии сказать, будут ли предприняты какие-либо конкретные шаги. После этого псы оппозиции кинулись на него с веселым, заливистым лаем, а поскольку поддержка постановления Саблонского комитета никак не вязалась с дальнейшими нападками на проект создания исследовательского центра, стало ясно, что Хворь в ботах сумел, вопреки всем напастям, преодолеть очередной опасный вираж своей карьеры. Местному оценщику было предписано совершить сделку на землю и постройки, а известная архитектурная фирма «Сэр Конем Гуд, Сын и Хоув» выиграла тендер на проведение строительных работ.
Постройки, что и говорить, прекрасно вписались в пейзаж: склон холма, дубовые рощи, темные кроны сосен и лиственниц, скальные кряжи, небольшие зеленые лужайки, а внизу – светло-стальное озеро с отражающимися в нем облаками. Сэр Конем сохранил в неприкосновенности саму ферму и надворные постройки, превратив их в столовую, зал заседаний и кабинеты постоянных сотрудников. Стены и потолки лабораторий, хирургическое отделение Кристиана Барнарда и конюшни были облицованы местным камнем, а для проектирования зооблока был привлечен лорд Плинлимон, известный фотограф и орнитолог, который создал единое просторное строение, объединившее под одной крышей более двадцати вольеров и помещений, разгороженных на клетки. Центр был открыт в середине лета, под проливным дождем, в присутствии баронессы Хилари Дуб, некогда вершившей все дела в Совете секретарей. Протестующие письма в «Таймс» сначала текли тонкой струйкой, потом капали по капле, а потом и вовсе иссякли.
– Ну а теперь, – сказал новоиспеченный директор доктору Бойкоту, когда на крутой, гладко заасфальтированной подъездной дорожке появились три принадлежащих Центру грузовика, выкрашенных в яркий голубой цвет, – они доставили первую партию собак, морских свинок, крыс и кроликов, – теперь, надеюсь, нас оставят в покое и дадут, наконец, заняться делом. Пока было слишком много эмоций и слишком мало научной беспристрастности.

Черный беспородный пес лежал на куче соломы в углу проволочной клетки, расположенной в дальнем конце собачьего блока. Он уже почти совсем высох и был без намордника, к его пасти была подведена кислородная трубка из гибкой резины. На дверце его клетки имелась бирка с тем же номером – 732, что и на его зеленом пластиковом ошейнике, а под биркой – табличка с надписью: «Установка на спасение (Погружение в воду) – д-рДж. Р. Бойкот».
Всего в блоке было сорок клеток, стоявших двумя двойными рядами. Почти во всех клетках находились собаки, лишь некоторые пустовали.
1 2 3 4 5 6 7 8