А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если он был так мудр, как пророк Моисей, куда же он завел самого себя? Под нож гильотины?
Слезинка тотчас выкатилась из глаз Кериссы.
– О, прости! Я лишь желал похвалить твоего папочку.
– Я так и поняла, но мне грустно… Я постараюсь никогда не раздражать вас, монсеньор.
– Вот именно это и есть предел моих желаний.
– Я пытаюсь, но иногда это выше моих сил. Разве вы не замечаете моих стараний? Мне грустно, что вы недооцениваете моих попыток!
– Я уже определил им цену, – улыбнулся Шелдон Харкорт. – Но давай подождем до Бата, посмотрим, как ты справишься с нашей общей задачей и какое произведешь впечатление на курорте. От этого зависит мое отношение к тебе.
Он на некоторое время задумался, а потом произнес с жаром:
– Мы свалимся на головы отдыхающих в Бате джентльменов, как бомба с зажженным запалом. И добавим к этому еще и фейерверк. Но…
Тут он выдержал паузу и погрозил Кериссе пальцем.
– Но… не сразу. Поначалу мы будем вести себя тихо, и лишь Франсина и Бобо подогреют их любопытство. И никаких подозрений о сходстве наших вкусов и о том, что за этим следует. Я твой благородный опекун, а ты моя невинная, как утренняя роса, подопечная.
– Я притворюсь и неопытной, – подхватила его мысль Керисса, – и совсем невинной. Когда вы, монсеньор, будете представлять меня джентльменам, я широко открою глаза и буду хлопать ресницами вот так…
Керисса это немедленно продемонстрировала.
– И буду спрашивать у всех, на каком свете я нахожусь, – не без юмора добавила она.
Девушка издала легкий смешок. Лучше бы она этого не делала.
Харкорту захотелось впиться поцелуем в эти пухлые смеющиеся губки. Его остановила лишь произнесенная ею тотчас же фраза:
– Мужчинам ведь нужна именно глупышка? Как вы считаете, умудренный опытом монсеньор? Им нравится брать над ними верх!
– Тебе не следует задумываться о подобных философских материях! Это не входит в твою роль, какую мы сейчас репетируем.
– Мои размышления не касаются вас, монсеньор.
– Так и не высказывай их вслух.
– Они предназначены только для вас…
– Тогда придержи их! – с гневом сказал Шелдон Харкорт, получивший в награду за свои хлопоты звание монсеньора и вдобавок дерзкую «племянницу».
Следующую ночь они провели в премиленькой гостинице на пути в Бат, где оказались единственными постояльцами.
Владелец приветствовал их, стоя на пороге, и отвел им лучшие апартаменты, причем сделал вполне простительную ошибку, приняв их за мужа и жену.
В их общей гостиной, соединяющей две спальни, в камине горел веселый огонь, а ужин, поданный туда и состоящий из традиционных английских блюд, все же не вызвал приступа отвращения у Кериссы. Она устала и была против обыкновения не слишком разговорчива.
После обильной трапезы Шелдон Харкорт, усевшись у камина со стаканом портвейна в руке, сам уже стал клевать носом.
Раскинувшаяся в кресле напротив Керисса была очаровательна в своей дремоте, как спящая нимфа.
Заботливый Бобо подложил ей под голову подушечку, укутал ее все той же роскошной меховой накидкой, как и при первой ее встрече с Шелдоном.
Во сне ее личико выглядело совсем детским и лишенным того железного упорства и вызывающей иронии, какая буквально исходила от этой девицы, когда она бодрствовала.
Но почему-то искры в камине казались тусклыми, когда Харкорт вспоминал подобные искорки, вспыхивающие в ее насмешливых глазах. Они были ярче, так и воспламеняли душу…
Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.
Долгое время Шелдон просидел неподвижно, наблюдая за ней, словно энтомолог за только что усыпленным красивым насекомым. Но не крылья и прочие атрибуты этой бабочки интересовали его, а собственные чувства. Чуть более двух суток прошло с тех пор, как он встретил это странное существо. И почему-то оно, с его нелепой судьбой, с малоправдоподобной историей, вошло в его жизнь, а его жизнь неожиданно обрела смысл. И у него появилась цель, а в голове стали роиться хоть какие-то, пусть глупые, но все же реальные планы.
И надо же, глупая девчонка отдала ему в руки последние свои сбережения как раз в то время, когда он сам последние свои пенни не мог сохранить на черный день.
У него была надежда, что, добравшись до игорного стола, он возместит все потери, понесенные им ранее во Франции. Уж, во всяком случае, он не ограбит и не оставит без гроша девушку, которую разглядывает сейчас с таким сочувствием.
– Клянусь, я найду тебе хорошего мужа!
Он произнес это вслух и надеялся, что его голос разбудит ее.
Но Керисса безмятежно спала.
Шелдон мысленно поклялся, что его покровительство не будет стоить ей ни пенни и что он найдет ей мужа как можно быстрее… чтобы убрать ее с глаз долой, чтобы она самим своим видом не резала его сердце по живому.
Затем его мысли перенеслись в недалекое будущее. Кто бы мог стать приемлемым супругом для Кериссы? В особо высокое общество он не мог ввести ее, поскольку сам был туда не вхож.
Но Керисса была настолько чарующе прекрасна, что смогла бы преодолеть любые препоны.
Или он ошибается, поддается извечным иллюзиям?
В жизни Шелдона Харкорта появлялось и исчезало множество красивых женщин. Их белоснежные ручки ласкали его, мелькали рядом с ним за игорным столом, когда он выигрывал, сыпали монеты в его карманы, таяли в воздухе при малейшей его неудаче. Он пытался, но не мог сравнить удивительные, меняющиеся, как погода в Ла-Манше, глаза Кериссы с вожделеющими денег или постельных утех глазами своих прежних приятельниц.
Шелдон подумал: «Какой мужчина в Бате или еще где-нибудь устоит перед этим насмешливым огоньком в глазах в сочетании с гордым носиком и пухленькими губками, особенно когда они кривятся в чуть иронической улыбке».
Он вспомнил весь спектакль, разыгранный ими при их первой встрече в Кале. И ее жалкие попытки обмануть такого опытного мужчину, как Шелдон Харкорт, выдав себя за вдову казненного революционерами аристократа. И он даже ее поцеловал. Правда, губы ее были тогда безжизненны, лишены страсти, но… но тело… ее стройное юное тело, освобожденное от покровов, представлялось ему в воображении, и он не мог заменить это наваждение никакими другими картинами, вызванными из памяти.
Он еще долго смотрел на Кериссу и вдруг подумал, что это его дитя. Шелдон встал и захотел разбудить ее, чтобы отправить в детскую, но помедлил. Ему нравилось рассматривать ее спящей. Она притворялась женщиной, а на самом деле была девственницей. Уж такому искушенному человеку, как Шелдон Харкорт, нетрудно было в этом убедиться.
Но в ней была иная тайна, которую Шелдон пока не раскрыл. Что она скрывает?
Шпионские сведения или затерянные сокровища казненного полтора века назад короля Карла Первого? Вряд ли, но какая-то тайна в ней была.
Она так мирно спала, что было бы жестоко разбудить ее. И все же он обнял Кериссу, поставил на ноги.
Керисса вздрогнула, приблизила свое личико к его лицу, ожидая нежного поцелуя, может быть, как в детстве, потом вновь забылась во сне.
Шелдон перенес ее на руках по узкой скрипучей лестнице, на каждой ступени ощущая ее дыхание, пахнувшее весенними фиалками.
Он отдал девушку на попечение Франсины, ожидающей их появления, будто адский пес Цербер, но попросил не будить мадемуазель.
Шелдон сам донес девушку до постели, уложил, попятился к двери и удалился.
Никто в мире, кроме него, не мог повести себя так по-джентльменски.
Глава 3
Дни, проведенные в пути, могли показаться порой скучноватыми, а само путешествие бесконечным. Однако не только Керисса, но и Харкорт постоянно открывали для себя что-то новое, что вызывало у них интерес.
Шелдон обнаружил, например, что за пять лет его отсутствия в стране произошли большие перемены. В первую очередь улучшились дороги. Раньше они представляли собой почти сплошные моря липкой грязи, в которой колеса увязали по ступицы, лошади надрывались, когда тянули даже легкие экипажи, и, лишь когда мороз сковывал лужи ледком, дорога становилась более или менее проезжей. Теперь же, видимо, правительство начало проявлять заботу о путешественниках. Шелдона заинтересовали также почтовые дилижансы.
В 1784 году, за несколько лет до своего отбытия за границу, Шелдон часто встречался по разным поводам с Джоном Палмером, членом парламента от города Бат.
Палмера очень беспокоило, как и многих других влиятельных людей, состояние почтовой службы в стране. Но никто не знал, как ее наладить и что для этого следует предпринять.
Доставка писем и посылок на значительные расстояния была тогда доверена так называемым «почтовым мальчикам», которые, считаясь негосударственными служащими пусть и невысокого ранга, возомнили о себе невесть что, работали спустя рукава, а о точности и быстроте доставки и речи не могло идти. Любой упрек в их адрес воспринимался ими как оскорбление. Письма и особенно ценные бандероли исчезали неизвестно куда.
«Они повязаны одной веревочкой с дорожными грабителями», – громогласно обвинял «почтовых мальчиков» Джон Палмер со всех трибун, где бы он ни выступал. Будучи политиком, он, естественно, был немного и актером. К тому же он действительно увлекался театром.
В Бате и Бристоле он содержал на свои средства две театральные сцены и добывал для своих спектаклей самых талантливых актеров, так как имел множество знакомых в среде лондонских агентов.
«Моя собственная карета вдвое быстрее этих почтовых колымаг, – говорил он неоднократно Шелдону, – и уж, конечно, гораздо надежнее».
Джон Палмер убеждал главного королевского почтмейстера, что такие экипажи, как его, – легкие, компактные, скоростные, – должны заменить громоздкую рухлядь «почтовых мальчиков», а самих этих негодяев надо гнать в шею. «Им требуется пятьдесят часов, чтобы проехать из Лондона в Бристоль, – возмущался он, – а я в своем экипаже уложился в пятнадцать». И вот теперь, по возвращении на родину, Шелдон узнал, что Палмер получил почтовую службу в свое ведение и его фаэтоны доставляют письма и посылки во все крупные города Англии.
– Революция в британской почтовой службе наконец-то свершилась! – усмехнулся Шелдон.
Когда погода позволяла, он предпочитал не запираться в тесном экипаже, а, поменявшись местами с Франсиной, устраивался на облучке и иногда даже сам правил экипажем. Возницу, которого он нанял, усиленно рекомендовал ему каретный мастер в Дувре. Чапмен – так звали кучера – вызвал у Шелдона доверие с самого первого взгляда, а то, как он обращался с лошадьми, доказывало, что он души в них не чает и возница он опытный.
Вообще кучера в Англии – это особое и очень своеобразное сословие, но в нем, как и везде, представлены самые разные человеческие экземпляры. Тех, кто возит почту или правит дилижансами, заботит только одно – необходимость соблюдать расписание.
Шелдона и раньше приводило в негодование то, как в Англии относятся к лошадям. Он часто цитировал изречение одного испанца: «Англия – рай для женщин и ад для лошадей!»
Без сомнения, для многих владельцев конюшен лошади представлялись неодушевленными механизмами, которые должны работать, пока не сломаются и их не уволокут на свалку.
И не скорость передвижения экипажей изматывала и убивала лошадей, а неимоверные тяжести, которые их заставляли тащить. Дилижансы и кареты грузились, как говорят, «под завязку». Возить товары было выгоднее, чем пассажиров.
Но все же английские возницы, накачанные крепким портером, поглощающие невероятное количество ветчины и картофеля, с цветными платками, обмотанными вокруг толстой шеи, в красно-желтых жилетках, в щегольских жокейских сапогах, были одной из главных достопримечательностей старой доброй Англии. Правда, таких щеголей с каретных дворов Шелдон остерегался и не брал себе в услужение.
Чапмен, наоборот, был человеком спокойным и не драл понапрасну глотку, понукая лошадей. Впрочем, он подчас не боялся повысить голос, отстаивая свое мнение, но за это Шелдон проникся к нему еще большим уважением. Хорошие отношения, установившиеся между слугой и нанимателем, скрасили довольно утомительное и долгое путешествие. Время, казалось, бежало быстрее. Когда Шелдон не держал в руках вожжи, он предавался размышлениям об их с Кериссой финансовом положении.
Хотя покупка собственного фаэтона обошлась недешево, но он выяснил в Дувре, что проезд в наемном экипаже стоил бы четыре фунта восемь шиллингов, да еще с него могли содрать по два лишних пенни за каждую милю, если бы на почтовых станциях, по заявлению их владельцев, не хватало сменных лошадей.
Конечно, дешевле было бы ехать в дилижансе с полным отсутствием комфорта, страдать от жуткой тесноты и духоты внутри кареты или мерзнуть на ее крыше. И еще существовал риск опрокинуться по вине пьянчуги-кучера, а также застрять после поломки колеса в каком-нибудь глухом месте на многие часы.
Ради успешного свершения планов Кериссы Шелдон считал, что им необходимо появиться в Бате как весьма достойным и состоятельным персонам, а не обнищавшим авантюристам, каковыми они были в действительности.
Одним утешением в их поездке было то, что придорожные гостиницы отличались достаточным комфортом и приличным обслуживанием. Хозяева и горничные были любезны. Гостей ждали дымящийся пунш, подогретый эль и достаточно аппетитные на вид блюда. Кровати были удобны, перины – мягки, а еда вполне приемлема.
Чапмен не только знал наиболее короткую дорогу в Бат, но и то, в каких трактирах стоило останавливаться, а каких избегать.
Он допустил промашку лишь однажды, когда указал гостиницу, где они не получили того, что ожидали, хотя плату с них взяли безбожную.
В этот дождливый, слякотный день, как они ни погоняли лошадей, взятых на последней почтовой станции, фаэтон продвигался вперед медленнее, чем рассчитывал Чапмен.
В конце концов, когда стало смеркаться да вдобавок на дорогу спустился густой туман, он сообщил Шелдону, что продолжать путь было бы неразумно.
– Я вижу там, впереди, гостиницу. Будем останавливаться, сэр? – обратился он к Шелдону.
– Пожалуй, это будет разумно, – согласился тот, – даже если это не трактир, а убогая лачуга. А то мы ненароком можем перевернуться в темноте.
– Я как раз подумал о том же, – с уважением произнес Чапмен. Они подъехали к гостинице, которая называлась «Свинья и свисток». Здание было весьма живописным, а интерьер – старомодным, с могучими потолочными балками из мореного дуба и огромными каминами. Но супруга содержателя заведения в это время собралась рожать, а муж был настолько потрясен ожидающимся событием, что смог уделить вновь прибывшим постояльцам минимум внимания. Вот тогда Шелдон обнаружил, насколько оказался полезен его собственный штат прислуги – Чапмен, Франсина и Бобо взяли все дело в свои руки.
Франсина хозяйничала на кухне, Бобо накрывал на стол, а Чапмен разжег огонь, набрал воды, наполнил грелки и достал из погреба вино.
– Хотите я что-нибудь приготовлю для вас, если Франсина допустит, конечно, меня к плите? – предложила Керисса.
– У тебя был утомительный день, – сказал Шелдон, – и мне кажется, обойдутся и без твоей помощи, так что отдыхай.
– Но… я с удовольствием бы накормила вас, монсеньор, своей стряпней. Я очень хорошая повариха. Папа был очень привередлив в еде, и, когда слуги из-за революции совсем разболтались, я готовила ему изысканные блюда.
– Что ж, твое умение, может быть, когда-нибудь нам и пригодится, – с сомнением в голосе произнес Шелдон, – хотя вряд ли.
– А папа говорил, что очень важно владеть поварским искусством, несмотря на то, что работа эта тяжелая.
– Что правда, то правда, – улыбнулся Шелдон. – Я не намерен позволять тебе заниматься физическим трудом и превращаться в кухарку. Помни – ты знатная леди и должна вести себя соответственно.
Говоря это, он подумал, что только истинная леди могла так хорошо вести себя на протяжении всего путешествия, как Керисса. Она ни на что не жаловалась, не болтала сверх меры, не капризничала, ни разу не впала в дурное настроение и везде, на каждом участке пути и при каждой остановке обнаруживала для себя что-либо любопытное и охотно делилась своими впечатлениями с Шелдоном.
Ее восхищали деревья, покрытые белым инеем. Ей казалось, что она перенеслась в зимнюю сказку. Ей нравились булыжные мостовые в маленьких уютных городках, через которые они проезжали, аккуратные домики под соломенными крышами в деревнях и широкие луга под низко нависшим свинцовым небом. Керисса постоянно улыбалась, она была весела и жизнерадостна. Если Шелдон опасался, что его спутница окажется избалованной и жеманной, капризной девицей, требующей каких-то особых услуг и удобств, то он был приятно разочарован. В то же время они все-таки вздохнули с облегчением, когда наконец добрались до холмистой гряды, которую прорезала величественная дорога, ведущая уже напрямую в Бат.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16