А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


И только после того, как он удалился, лорд Алистер обнаружил, что, сам того не сознавая, стиснул кулаки, чтобы удержать контроль над собой.
Он спрашивал себя с негодованием, от которого горело все его существо, как можно вытерпеть подобное будущее.
Достаточно трудно находиться в положении старшего сына и наследника родового звания отца, но жениться при этом на какой-то неведомой шотландке — это неслыханное унижение. При одной мысли об этом покажется более предпочтительной любая жизнь, пускай и в бедности.
В то же время Алистер не сомневался, что мистер Фолкнер отнюдь не безосновательно сообщал ему о последствиях его отказа вернуться в Шотландию.
Его слова означали, что лорд Алистер в этом случае будет располагать всего несколькими сотнями фунтов годового дохода, оставленного ему по завещанию матерью.
Пока она жила дома, ее отец не только полностью содержал ее, но и оплачивал, насколько было известно лорду Алистеру, его обучение в школе и университете.
Благодаря этому деньги, посылаемые из Шотландии, можно было тратить на одежду, развлечения и вообще все необходимое ему и матери.
Когда Алистер был еще ребенком, они с матерью ездили вместе за границу, а когда он стал взрослым, то и сам повидал многие страны Европы и радовался такой возможности.
Путешествия стоили дорого, их позволяла осуществить только щедрость отца и деда.
Мысль о существовании в будущем без лошадей, без такой удобной квартиры, какую он занимает теперь, вообще без маленьких преимуществ, какие дает достаток средств, казалась непереносимой.
И все же, могут ли любые деньги возместить существование в захолустном замке и женитьбу на женщине, которая, несомненно, неуклюжа, невоспитанна и необразованна?
Когда он подумал об умных людях из политических кругов и из высшего общества, которых считал своими друзьями, подумал о красавицах, которые были его любовницами, его буквально пробрала дрожь.
И вдруг его словно озарило: в голову пришла мысль, как самому определить свою линию жизни.
Если он женится до того, как приедет в Шотландию, то избавится от необходимости брать в жены против своей воли леди Морэг. И отец ничего не сможет с этим поделать.
Это не было окончательным и полным решением проблемы, но хотя бы избавляло от части уготованных ему неприятностей.
Лорд Алистер почти улыбался при мысли о том, как сделает предложение Олив. Она, разумеется, охотно примет его предложение, поскольку он теперь маркиз, а сам он отплатит отцу его собственной монетой, на вполне законном основании отказавшись выполнить его приказание.
Пружинистой походкой направился он из столовой к себе в спальню, где Чампкинс дожидался его, чтобы помочь надеть сюртук.
Сюртук недавно доставили от Шульца, портного лорда Алистера; сидел он без единой морщинки.
Он был настолько хорош, что Чампкинс произнес с откровенным восхищением:
— Мистер Браммел просто лопнет от зависти, когда увидит вас м'лорд!
— Надеюсь, Чампкинс, — ответил лорд Алистер.
Но тут же вспомнил, как дорого обошелся этот сюртук и как велик его долг портному.
И снова ему ударило в голову, что как наследник своего отца он может спокойно относиться к любому счету.
Но как бунтовщик и изгой он вполне может кончить свои дни в долговой тюрьме.
— Вы собираетесь уходить, м'лорд? — поинтересовался Чампкинс.
Лорд Алистер кивнул, и слуга подал ему цилиндр, трость с золотым набалдашником и перчатки.
Выходя из своей квартиры на Хаф-Мун-стрит, лорд Алистер знал, что выглядит великолепно в новом сюртуке, панталонах в обтяжку цвета шампанского и в начищенных до зеркального блеска высоких сапогах.
Поскольку накануне он не отдал соответствующего приказания, фаэтон, недавно нанятый через посредство каретника, не дожидался его у подъезда.
Лорд Алистер медленно двинулся пешком по направлению к Пиккадилли, радуясь солнечному свету, поскольку он был смешан с лондонской пылью, и домам по обеим сторонам улицы, поскольку в них полно было людей.
А в воображении перед ним представали обширные пространства вересковых пустошей, где обитают одни куропатки, и он почти ощущал соленый привкус резкого ветра, несущегося с моря.
Пока он шествовал по Пиккадилли, его то и дело приветствовали приятели и очаровательные дамы кивали ему из-под шляп с большими полями, проезжая мимо в открытых экипажах; лорд Алистер на ходу впитывал, вбирал в себя все, что видел.
Он чувствовал глубокую привязанность к мостовой у себя под ногами, к деревьям Грин-Парка, к крышам Девоншир-Хауса, четким силуэтом очерченным на фоне неба.
«Это моя жизнь. Именно здесь происходит то, что увлекает всю нацию, — размышлял он. — О чем я стану думать, о чем говорить, что переживать в пустынных горах Шотландии?»
Эти мысли причиняли ему боль, и потому он решил никому не сообщать о своих изменившихся обстоятельствах.
Завтра он может стать маркизом Килдононом, но сегодня он все еще лорд Алистер Макдонон, самый восхитительный, самый испорченный, преследуемый поклонницами молодой человек из высшего общества.
Он предполагал, хотя мистер Фолкнер и не сказал ему об этом, что одним из поручений, данных отцом управляющему, было посещение Флит-стрит с целью сообщить в газеты известие о смерти братьев лорда Алистера.
Завтра и «Таймс», и «Морнинг пост» непременно оповестят мир о трагедии в заметках под крупными заголовками, но сегодня, подумал лорд Алистер, еще есть несколько часов, когда он может быть самим собой, а не сыном своего отца, которому отдают приказы, как необученному рекруту.
Обратившись к прошлому, он вспомнил голос отца, эхом отдающийся по коридорам замка и наполняющий огромные комнаты с высоченными потолками.
Когда его милость входил в раж, казалось, что основание замка сотрясает буря; подрастая, Алистер видел, как все более нервной становится мать, лицо у нее бледнеет, а в глазах день за днем сохраняется выражение испуга.
Она, без сомнения, была женщиной с характером, вполне самостоятельной личностью, при этом личностью очень чувствительной.
Жить с человеком, одержимым идеей собственной значительности и ведущим себя при этом не просто как король, но и как настоящий тиран, сделалось для нее невозможным.
Когда Алистер стал взрослым, он понял, насколько смелым поступком было бегство матери: ведь страх, что ее задержат и силой вернут назад, терзал ее, словно кинжал в сердце.
Но герцог оказался слишком горд для того, чтобы преследовать ее: когда он узнал, что она бежала на рассвете, взяв с собой младшего сына, он запретил всем в замке говорить о ней и сам больше ни разу не упомянул ее имя.
Только узнав о ее смерти, он употребил власть и настоял, чтобы она, будучи герцогиней Страздонон, была похоронена там же, где и умершие ранее герцогини.
Кладбище, расположенное неподалеку от замка, окружено было деревьями и высокой стеной, чтобы любопытные не глазели на своих владык даже когда они мертвы.
Лорд Алистер отказался встретиться со старейшинами клана, которые приехали, чтобы увезти тело герцогини к месту ее последнего упокоения.
Лорд Алистер утешил свою печаль тем, что оплакал мать во время поминальной службы, которая состоялась в домашней церкви Харлоу.
Свернув с Пиккадилли на Сент-Джеймс-стрит, лорд Алистер увидел прямо перед собой ступени, ведущие к входу в клуб «Уайтс», и понял, что этого места ему больше всего будет не хватать, когда он уедет на север.
Самый лучший и самый привилегированный клуб в Лондоне. Именно здесь лорд Алистер мог встретить друзей в любое время дня и ночи.
Сейчас в клубе полно было родственных душ, и все, кто видел лорда Алистера, улыбались ему.
Сразу несколько человек приветствовали его, едва он вошел в кофейную; лорд Алистер уселся рядом с одним из своих ближайших друзей, лордом Вустером, который спросил:
— Как ты себя чувствуешь после вчерашней ночи, Алистер? У меня до сих пор горло дерет. Никогда больше не стану пить вино в борделе.
— Мы оба сваляли дурака, — согласился лорд Алистер, — но, судя по цене, нам должны были подать отменное вино.
— Скорее всего, они решили, что к тому времени мы утратили способность к чему-либо придираться, — заявил лорд Вустер. — Чего бы ты хотел сейчас?
Официант принял у них заказ, и лорд Алистер, сидя в удобном кожаном кресле, решил, что стоит поточнее запечатлеть комнату и находящихся в ней людей, — такую картину неплохо будет вспоминать в изгнании.
То же самое пришло ему в голову, когда они с лордом Вустером поглощали отличный второй завтрак в столовой с ее красными стенами, высокими окнами и картинами в золоченых рамах.
Потом, несколько раньше, чем Олив могла ожидать его появления, он принял предложение одного из своих приятелей, который отправлялся на свидание со знаменитой куртизанкой Харриет Уилсон, подбросить его на Парк-стрит.
Последние два часа Алистер с нетерпением ждал, когда же он увидится с Олив и получит ее согласие выйти за него замуж.
Он был совершенно уверен, что, поскольку может предложить ей герцогскую корону, ее любовь отринет все прочие обстоятельства, и она согласится поехать с ним в Шотландию.
Разумеется, не завтра, о таком просить это уж слишком, но через несколько дней.
Он должен убедить ее, что не стоит чересчур раздражать отца, потому что он и без того рассвирепеет по случаю крушения своих планов.
«Вряд ли он станет обвинять меня только за то, что я в этом возрасте женился, — уговаривал себя лорд Алистер, — и вполне легко заставить его поверить, что брак имел место еще до смерти братьев».
Он понимал, что от Олив придется потребовать слишком многого.
Самое главное, что из-за траура он не может венчаться с ней, как она, несомненно, хочет, в церкви Святого Георгия на Гановер-сквер, в присутствии принца Уэльского; невозможно устроить и пышный прием после венчания.
Поскольку она вдова, то не может надеть на свадьбу белое платье, но лорд Алистер был уверен, что выглядеть она с ее несравненным умением одеваться будет ошеломительно.
То, что она выходит замуж за будущего герцога, в большом свете воспримут как нечто вполне естественное и достойное ее.
Приятно также сознавать, что он, лорд Алистер, натянул нос Торчестеру и Харроуби.
Он женится не только на самой красивой из всех известных ему женщин, но и такой, которая, как она непрестанно повторяла, любит его всем сердцем.
Что ж, это и неудивительно, подумал лорд Алистер, ведь они так подходят друг другу, и страсть их гораздо более сильная и бурная, чем испытанная им раньше к любой другой женщине.
Однако это не вполне тот брак, о котором он мечтал; в глубине сознания шевелилась не слишком приятная мысль, что он не может быть вполне уверен в неизменной верности Олив.
Многие замужние женщины откровенно жаждали, чтобы он стал их любовником, и лорд Алистер с немалым цинизмом относился к возможности долговременной женской верности в тех случаях, когда женщина достаточно привлекательна.
Где-то в глубине души, в той сокровищнице сердца, которая оставалась пустой, он затаил желание, чтобы его собственная жена не только любила его, но и относилась бы с негодованием ко всякой попытке со стороны другого мужчины посягнуть на ее честь.
При этой мысли губы лорда Алистера искривила насмешливая улыбка по отношению к самому себе: чересчур многого он хочет!
Только женщина простая и ограниченная, какой он заранее считал леди Морэг, способна была бы сохранить верность ему одному, пока смерть их не разлучит.
Он так глубоко задумался, что не заметил, как дошел до дома Олив; здесь он остановился у входа и протянул затянутую в перчатку руку к блестящему дверному молотку.
Дверь немедленно отворил молодой лакей в огненно-красной ливрее, какую носили все слуги в семье Беверли.
Лорд Алистер вошел, не дожидаясь, пока дворецкий, хорошо его знавший, поспешными шагами подойдет к нему по мраморному полу.
— Ее милость дома, Бэйтсон?
— Она еще не вернулась, милорд. Но насколько я понял, ее милость ожидала вас к четырем.
— Я пришел пораньше.
Дворецкий немного замялся, потом сказал:
— В гостиной какая-то молодая леди тоже дожидается ее милости. Этой леди не было назначено, поэтому я полагаю, что ее милость не заставит вас ожидать долго.
— Тогда я подожду в карточной комнате.
— Да, конечно, милорд, — ответил дворецкий, сопровождая его. — Я принесу вам газеты.
— Спасибо, Бэйтсон.
Лорд Алистер вошел в нарядную комнату, получившую несколько необычное название «карточной».
Она примыкала к гостиной, и когда на прием собиралось много народу, в «карточной» расставляли либо несколько обтянутых зеленым сукном маленьких столиков, либо один большой — для тех, кто считал вечер незавершенным без попытки выиграть.
Сейчас здесь столов не было; лорд Алистер устроился в удобном кресле у окна, надеясь, что Олив не слишком задержится и очень недовольный тем, что у нее состоится другая встреча до того, как они смогут поговорить о своих делах.
Бэйтсон принес газеты со словами:
— Я сообщу ее милости, что вы здесь, как только она появится, милорд.
— Подождите, пока уйдет посетительница, — сказал лорд Алистер, — а потом постарайтесь сделать так, чтобы нам не помешали. Мне нужно обсудить с ее милостью чрезвычайно важный вопрос.
— Положитесь на меня, милорд. Дворецкий вышел и прикрыл за собой дверь. Лорд Алистер даже не притронулся к газетам.
Сидел и смотрел перед собой отсутствующим взглядом, гадая, как Олив отнесется к тому, что он ей преподнесет.
И ничего не мог поделать с собственной уверенностью, что она будет невероятно счастлива возможности стать его женой, даже если ей придется несколько месяцев в году проводить в Шотландии.
«Она продаст этот дом, — подумал лорд Алистер, — и откроет Килдонон-Хаус на Парк-Лейн».
Его постоянно раздражало, что отец велел закрыть фамильный особняк в Лондоне, в котором нередко живал дед, и запретил жене и сыновьям там останавливаться.
Лорд Алистер злился всякий раз, когда, проезжая по Парк-Лейн, выдел запертые ставни особняка, а также грязные и запущенные ступеньки лестницы, ведущей к входу.
Ему казалось, что нелюбовь к отцу и желание бросить ему вызов возрастают при виде этого памятника упрямству старика и его страсти к изоляции.
— Он родился на сто лет позже, чем следовало! — нередко повторял лорд Алистер.
Двадцать пять лет спустя после Каллоденской битвы вожди кланов стали пренебрегать ими; их сыновья отправлялись на юг получать образование и предаваться удовольствиям.
Они заводили дружбу с англичанами, радовались изыскам и развлечениям Лондона, словно бы не их народ был разгромлен и унижен.
Старинная власть вождей кланов была отнята у них вместе с уничтожением их наследственного права вершить суд, права, которое давало им возможность «топить и вешать» своих подданных.
Шотландцам запретили открыто демонстрировать свою национальную гордость, запретили носить оружие под страхом смертной казни; те, кто надевал на себя тартан килт или плед, подвергались ссылке на каторгу.
Эти жестокие законы позднее были отменены, но лорд Алистер прекрасно понимал, что они никогда не будут забыты.
Недавно он читал, что в Шотландии, когда доходили новости о победах французов , сажали зеленые ели, символизирующие свободу и независимость.
«О Господи! — с внезапным приливом волнения воскликнул он про себя. — Неужели мне снова придется выслушивать горькие слова и гневные нападки на все английское?»
Это было частью его детства, которую он постарался забыть, но теперь этот кошмар вернется, как приливная волна, и если он не станет вести себя как можно осторожнее, то может и захлебнуться.
Лорд Алистер услыхал голоса в холле и понял, что Олив вернулась домой.
Он инстинктивно встал с кресла, но тут же с досадой вспомнил, что до встречи с ним Олив должна поговорить с какой-то посетительницей.
Он слышал, как она разговаривает с Бэйтсоном, и при звуке отворяемой двери подумал было, что она повидается с ним первым.
Потом он увидел, что дверь в холл по-прежнему закрыта, приотворена лишь дверь из карточной в гостиную.
— Вы хотели меня видеть? — Это голос Олив.
— Д-да… миледи… Мне совестно беспокоить вас… но я пришла… просить вас о помощи.
Голос, отвечавший леди Беверли, был низкого тембра и мягкий, но, как показалось лорду Алистеру, очень испуганный.
— О помощи? — вопрос прозвучал жестко. — Кто вы такая?
— Меня зовут Эрайна Беверли. Последовала недолгая пауза; лорд Алистер решил, что Олив удивлена, потом она заговорила:
— Вы хотите сказать, что являетесь дочерью Чарлза Беверли, брата моего покойного мужа?
— Да… это правда.
— Тогда зачем же вы пришли ко мне?
— Я пришла к вам в отчаянии… в полном отчаянии, миледи. Это может показаться навязчивостью, так как мы никогда с вами не встречались… но мне больше не к кому обратиться… и я подумала… папа приходился вам деверем… может быть, вы поймете.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15