А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Сложные проблемы могут возникнуть лишь при расселении таких крупных городов как Виго, Понтеведра, Сантьяго-де-Компостела и Корунья, тогда как жители деревень настолько привыкли к постоянным и непреходящим трудностям, сопровождающим их всю жизнь, что сами, не ожидая распоряжений, советов и рекомендаций, смиренно и покорно двинулись во внутренние районы страны, используя и вышеперечисленные способы сообщения, и иные, из которых главный - способ пешего хождения.
А в Португалии ситуация совершенно другая: вся береговая линия, кроме южной части провинции Алгарве, открыта для азорского камнепада - да-да, именно камнепада, ибо не все ли равно: камень ли тебя стукнет, ты ли стукнешься о камень? последствия будут одинаковы, весь вопрос в скорости и в силе инерции, причем в данном случае не следует забывать и единственную разницу: голова, даже разбитая, разотрет все эти азорские камешки в порошок. Ну-с так вот, если вдобавок припомнить, что вся территория лежит ниже уровня моря, а на территории этой чуть не у самой воды выстроены крупные города, а также и вечную неподготовленность португальцев к ничтожнейшим из стихийных бедствий - к землетрясению, наводнению, лесному пожару или засухе - то возникают серьезнейшие сомнения в том, что правительство национального спасения сумеет исполнить свою миссию. Единственное решение - вызвать панику, заставить людей бросить свои дома и весь скарб и бежать куда глаза глядят. Плохо то, что в пути и при обустройстве на новом месте люди будут голодать, и невозможно даже представить себе, до каких пределов дойдет их возмущение, какие крайние формы примет их протест. Все это, совершенно естественно, заботит и тревожит нас, но, не станем скрывать - тревожило бы куда больше, если бы судьба не занесла нас в Галисию, не заставила присутствовать при сборах в дорогу, которая предстоит Марии Гуавайре и Жоакину Сассе, Жозе Анайсо и Жоане Карде, Педро Орсе и Псу, а тому, кто упрекнет нас в том, что эти события несопоставимы по своему значению, скажем, что все зависит от точки зрения, от настроения, от личной симпатии, ибо объективность рассказчика есть зловредное измышление модернистов, и сам Господь Бог далек был от объективности, осеняя духом своим Священное Писание.
По прошествии двух дней конь, получая рацион повышенной калорийности овсяной крупы до отвала, бобов от пуза - обрел рабочую форму даже без вина, которое Жоакин Сасса предложил было подливать ему в кормушку, а прохудившийся парусиновый тент галеры заделали заплатами, вырезанными из брезентового верх Парагнедых, так что теперь не страшны дожди - не забудем, что дело происходит в Галисии, да и сентябрь уж наступил, а в эту пору и в этих краях интимные выделения природы особенно обильны. За время сборов и подготовки к путешествию Пиренейский полуостров, если верить подсчетам Жозе Анайсо, отъехал от первоначального своего расположения ещё на полтораста километров, и, стало быть, остается семьсот пятьдесят километров, а иначе говоря - недельки две до того момента, когда - днем раньше, днем позже произойдет первое столкновение, и, Матерь Божья, царица небесная, что тогда только будет с несчастными алентежанцами, и чем поможет им то, что они люди привычные ко всему, вроде галисийцев, и такие толстокожие, что вполне уместно будет, припомнив, что они сами говорят не "кожа", а "шкура", воздержаться от дальнейших объяснений. Но у пребывающих здесь, на севере, в райской долине Галисии, есть ещё время - и даже в избытке его - чтобы переместиться в безопасное место. В трюм галеры загрузили уже матрасы, одеяла и простыни, и чемоданы четверых путешественников, и необходимую кухонную утварь, и запас провианта на первые дни, а если желаете подробней, извольте - сухие маисовые лепешки, фасоль белую и красную, рис и картофель, бочонок воды, бурдюк вина, двух курочек-несушек - рябенькую и хохлатую вяленую треску, кувшин масла, бутыль уксуса, соль, без которой крещеный человек обойтись не может, перец и прочие пряности, весь хлеб, какой был в доме, мешок муки, сено, овес, бобы для коня, о собаке, слава богу, заботиться не надо, он сам себе добудет пропитание, а если ему сунуть что-нибудь - так только в виде угощения и в знак приязни. Мария Гуавайра, не объясняя, зачем она это делает и, вполне вероятно, не будучи в силах ответить на этот вопрос, связала из голубой шерсти браслеты-напульсники для людей, коню - хомутик, собаке - ошейник. А гора на полу почти и не уменьшилась. А захотели бы взять её с собой, ну, никак бы не поместилась она в тарантас, да вроде бы и не было у вас таких намерений, не говоря уж о том, что негде в этом случае будет прилечь молодому поденщику-землепашцу, когда придет он сюда.
В последнюю перед отъездом ночь легли поздно, засиделись допоздна за разговорами, словно наутро после горестной разлуки предстояло каждому следовать своей стезей. Должно быть, искали они друг у друга поддержки и душевной силы, ибо недаром говорится, что веника не сломишь, а прутья по одному все переломаешь. Расстелили в кухне на столе карту Пиренейского полуострова, к которому вопреки всякой очевидности была ещё накрепко приторочена Франция, и прочертили первоначальный маршрут, стараясь по возможности, чтобы пролегал он по ровной местности, ибо памятовали о том, сколь немощен тот, кому надлежит влачить их колесницу. Однако все равно придется дать крюк и заехать в Ла-Корунью, где в соответствующем заведении содержится скорбная главой мать Марии Гуавайры - долг дочерней любви требует забрать бедную безумицу, вы представьте себе, что будет, когда целый остров вдвинется в окна и двери, обрушится на город, толкая перед собой стоящие на якорях корабли, и как в одно мгновение разлетятся вдребезги все стекла в доме скорби, расположенном на отдаленной улочке, а пациенты остатками утлого разума решат, должно быть, что вот и настал он, Страшный Суд. Мария Гуавайра честно сказала: Не знаю, как это мы поедем с ней, с мамочкой моей, хотя она - не буйная, да и потом это будет лишь пока не доберемся до безопасного места, уж потерпите немножко. Все ответили, что потерпеть согласны, беспокоиться не о чем, все устроится наилучшим образом, хотя нам-то известно: не очень-то много любви устоит под натиском собственного нашего безумия, каково же будет с чужим уживаться - в данном случае, с безумной матерью одной из безумных. Хорошо хоть, осенила Жозе Анайсо счастливая мысль - позвонить в больницу, как только доберутся до телефона, узнать, не собираются ли власти эвакуировать умалишенных, а, может, уже к этому времени будут они переправлены туда, где им ничего не грозит, ибо это бедствие - особого рода: тут первыми спасаются те, кто уже пропал.
Но вот наконец разошлись обе пары по комнатам, занялись тем, чем всегда принято заниматься в подобных обстоятельствах: кто знает, вернемся ли мы сюда когда-нибудь, так пусть же останется в этих стенах хоть отзвук плотской человеческой любви - ей нет равных, как нет и подобия, поскольку состоит она из вздохов, шепота, бормотания, сдобрена слюной, приправлена потом, граничит со смертью, приносит и требует муку, умирает от жажды, но в одиночку утолить её не согласна - лишить которой нас не могут ни старость, ни смерть. Педро Орсе - стар и одинок, а это значит, что смерть подала ему о себе первую весть; он выходит из дому, чтобы ещё раз посмотреть на каменный корабль, и пес, зовущийся всеми именами и ни на одно не откликающийся, идет с ним, но ошибется тот, кто скажет, что раз он идет с ним, то Педро Орсе - не один, ибо забудет о происхождении этого животного, а псы преисподней уже видели все и живут на свете так долго, что никому не могут составить компанию, это люди, чей век краток, сопровождают псов. Каменный корабль - на месте, нос его высок и остер, как в первую ночь, и Педро Орсе не удивляется - каждый из нас видит мир теми глазами, что даны ему от природы, а глаза видят, что захотят, и разнообразят мир, и населяют его чудесами - пусть каменными - и кораблями с высоким заостренным носом пусть даже это привиделось нам.
Занимается хмурое и дождливое утро - выражение, хоть и распространенное, но совершенно неправильное, ибо утро ничем не занимается, это мы занимаемся, проснувшись поутру, всякими глупостями: подходим, например, к окну, видим, что с неба, задернутого темными низкими тучами, сеется мелкий дождь, но столь велика сила литературной традиции, что если бы в предстоящем плавании велся вахтенный журнал, то первая запись в нем выглядела бы именно так: Занимается хмурое и дождливое утро, словно там, наверху, насупились и прослезились по поводу нашей затеи, в таких случаях всегда, в дождь и в вёдро, принято ссылаться на волю небес. Парагнедых вручную втолкнули на место галеры, под крышу, а верней сказать, под навес, где он, ободранный и расставшийся с брезентовым верхом, пошедшим на заплаты, всеми покинутый, будет гнить, ибо стоит не в сарае, а именно под навесом, открытым всем ветрам, поскольку с вещами происходит то же, что с людьми: стал негоден - стал неугоден, минула надобность - кончилась жизнь. А вот галера, напротив, несмотря на свой почтенный возраст, помолодела, выкатившись на вольный воздух, и дождь будто спрыснул её живой водой, добившись волшебного эффекта, и клеенка, закрывающая спину коня, заблистала под дождем, как начищенный перед турниром панцирь рыцарского скакуна.
Не следует удивляться тому, что мы столь подробными описаниями застопорили ход повествования - они призваны передать хотя бы приблизительно, как трудно обрывать корни, снимаясь с насиженного места, где жилось когда-то хорошо и счастливо, тем паче, что происходит планомерная эвакуация, а не паническое бегство: Мария Гуавайра тщательно запирает все двери, выпускает остающихся кур из курятника, кроликов - из крольчатника, свинью - а вот и нет! из хлева, а ведь все эти домашние животные и птицы привыкли к ежедневной кормежке, теперь же им говорят в лучшем случае: Ступайте с Богом, а в худшем: Подите к черту, а черт тому и рад, про кроликов ничего сказать не могу, но вот свинья по дьявольскому наущению вполне способна истребить всю живность в округе. А когда появится тут молодой поденщик, ему, чтобы пробраться в дом, придется взломать ставни на окне, и на много миль кругом не окажется ни единого свидетеля вторжения. Я пришел с добром, скажет поденщик и, быть может, эти слова заключают в себе истину.
Мария Гуавайра села на козлы, а рядом с нею поместился, держа раскрытый зонт, Жоакин Сасса: это его священный долг - сопровождать любимую женщину, защищать её от стихий, вот только не может он перехватить у неё вожжи, ибо из всех пятерых она одна умеет управляться с лошадью и упряжью. Впрочем, потом, ближе к вечеру, когда развиднеется, она преподаст своим спутникам начальные уроки, и первым воспримет эти азы Педро Орсе, добрейшей души человек - благодаря ему обе пары смогут предаться отдохновению под парусиновым пологом, а ширина козел, на которых запросто умещаются трое, идеально решит вопрос интимной близости двух остающихся внутри фургона, хоть и будет эта близость поспешна и беззвучна. Но пока ещё Мария Гуавайра только шевельнула вожжами, и конь, поняв, что напарника ему не дождаться и влечь пароконный тарантас придется в одиночку, сделал первый шаг, почувствовал сначала, как натянулись постромки, а потом уже ощутил тяжесть клади, и когда повторился полузабытый звук - заскрипела земля, перемалываемая первым оборотом колес на железном ходу - старые его кости и мышцы вспомнили давнюю науку. Нужда заставит - все освоится, а потом позабудется и в свой час вспомянется. Метров сто пробежал за фургоном под дождем пес, пока не сообразил, что может укрыться от непогоды, следуя своим ходом, под высоким днищем этой колесницы - неудобно, зато сухо. Он так и поступил, приноровя свой шаг к шагу лошади - и отныне во все время этого странствия, дождь ли льет, или солнце сияет, мы там и будем видеть его, раз уж он отказался следовать в передовом дозоре или свершать по окрестностям бесцельное и бессмысленное шастанье, делающее людей и собак столь схожими друг с другом.
В первый день проехали немного. Надо поберечь лошадиные силы, поскольку дорога то в гору, и тогда надо тянуть, то под гору, и тогда надо притормаживать, упираясь всеми четырьмя. А вокруг, насколько взгляд хватает, не видно ни единой живой души: Наверно, мы последние, кто решил убраться из здешних краев, сказала Мария Гуавайра, а низкое небо, буроватый воздух, пейзаж, вселяющий тревогу, говорят уже о предсмертном забытье обезлюдевшего мира, бесконечно измученного и утомленного тем, что он столько жил и столько умирал, одинаково усталого и от упорства жизни, и от постоянства смерти. Но в этом фургоне едут две новые любви, а сильнее новой любви, как всем известно, ничего нет в мире, вот они и не страшатся дорожных происшествий, ибо они сами - главное происшествие на жизненной дороге, нечто такое, что из ряда - вон, пусть даже и в кювет, внезапная вспышка, полет кувырком, но с улыбкой, осознанное падение под колеса. А потому не стоит так полно доверяться первым впечатлениям: обманчиво сходство с похоронной процессией по безлюдью под уныло моросящим дождем, и, не будь мы столь тактичны, лучше бы навострить ухо и прислушаться к жизнеутверждающим разговорам Жоакина Сассы с Марией Гуавайрой, Жоаны Карда с Жозе Анайсо, а Педро Орсе молчит, и оттого его присутствие почти незаметно.
Первая деревня, через которую они проехали, покинута не всеми её обитателями. Нашлись в ней старики, объявившие своим чересчур легким на подъем детям и родичам, что с места не тронутся, и лучше так помереть, чем загнуться от голода или мучительной болячки, тем более, что подвертывается такой славный вариант - сгинуть вместе со всем миром, и пусть эти старики не вагнеровские герои, но ждет их Валгалла, куда, свершившись, возвращаются мировые катастрофы. Разумеется, старые галисийцы или португальцы - это, в сущности, одно и то же - понятия не имеют ни о Валгалле, ни о Вагнере, но по каким-то необъяснимым причинам находят основания сказать: Шагу отсюда не сделаю, вам страшно - вы и бегите, и это отнюдь не свидетельство неслыханной отваги, просто именно в этот миг своей жизни они поняли наконец, что отвага и страх - всего лишь две покачивающиеся чаши весов, а стрелка их замерла в неподвижности, будто оцепенела в изумлении перед такой бесполезной выдумкой как чувства и эмоции.
И когда фургон проползал по улице, любопытство, которое судя по всему отмирает последним, заставляет стариков выйти из дому, медленно помахать проезжающим, словно прощались они с самими собой. Тогда Жозе Анайсо и сказал, что хорошо было бы заночевать в одном из этих брошенных и опустелых домов, здесь или в другой деревне, там наверняка кровати найдутся, лучше можно выспаться, чем в фургоне, но Мария Гуавайра ответила, что без разрешения хозяев никогда не войдет в чужой дом, вот какие бывают щепетильные люди, не то что другие, которые, увидев затворенное окно, взламывают его, приговаривая: А что тут такого, я с добром пришел, и если даже пришел он не с, а за добром, причем чужим, все равно остаются сомнения насчет истинных мотивов его поступка. И Жозе Анайсо устыдился поданной им идеи, не потому что она была плоха, а потому что нелепа, и слов Марии Гуавайры хватило, чтобы вывести правило порядочности: Довольствуйся самим собой, сколько сможешь, а когда не сможешь - положись на того, кого ты заслуживаешь, а ещё лучше на того, кто заслуживает тебя. По тому, как развиваются события, можно заключить, что эти пятеро путешественников друг друга заслуживают и взаимодополняют, отчего и едут в этой галере, жуют лепешки, говорят о том, что осталось за спиной и что ждет впереди, Мария Гуавайра теоретическими выкладками подкрепит практические уроки того, как следует себя вести, лошадь под деревом будет жевать и пережевывать свое сено, собака же на этот раз довольствуется домашней пищей, а потом обследует округу, распугивая филинов. Вот и дождь перестал. Фонарь освещает внутренность фургона, и случись здесь человек посторонний, сказал бы он: Как в театре, и правда, похоже, хоть наши герои - это действующие лица, а не исполнители.
Когда на следующее утро Мария Гуавайра сумеет наконец дозвониться до Коруньи, ей скажут, что матушку её и других пациентов уже перевезли в безопасное место, а на вопрос: А как она? - ответят: Как всегда, но и на том спасибо. Путешествие продолжится до тех пор, пока земля вновь не заселится людьми. Что ж, подождем.
Итак, новоиспеченное правительство национального спасения с ходу, без раскачки приступило к работе, и глава его - тот самый, бывший и нынешний премьер, отправился на телевидение, чтобы произнести фразу, без сомнения, долженствующую остаться если не в анналах, так на скрижалях, что-нибудь вроде: Кровью, потом, слезами или:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39