А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Они не туда смотрели, эти встревоженные: то, что виделось им в грядущем, находилось в прошлом. В том времени, где немногие приравнивали многих к скоту, к предмету хозяйства и обихода, а это состояние повсеместно длилось не век и даже не тысячелетие. Там же, где дело до этого не дошло, там было другое. Свобода? Да, Эя, конечно же, не была рабой…Она была членом родовой общины.За пределами оазиса человека ждёт жажда и смерть. За пределами рода может не быть ни жажды, ни голода, все равно участь отщепенца трагична. Того, кто надолго исчез и как-то сумел вернуться, род может счесть оборотнем, мертвецом, для него не найдётся ни еды, ни крова, там, где он был счастлив, от него отшатываются мать и отец, дом, куда он из последних сил стремился, отвергает его как зловещего призрака. И что бы живой мертвец ни говорил, ни делал, для него все бесполезно, он отторгнут и обречён, хуже, чем прокажённый.Это не правило, но и не исключение, это черта родового сознания, дичайшая и нелепейшая для нас, вполне понятная для людей далёкого прошлого. Одиночка долго прожить не сможет, его погубит не голод, так хищники, так что-то ещё, это всем известно, не раз подтверждено опытом, а раз так, значит, после какого-то срока возвращается не человек, а дух. Нет жизни вне рода! Нет и не может быть, как в гиблой, за чертой оазиса, пустыне, а дух погибшего, оборотень, так же реален для древнего сознания, как вкрадчивый ход змеи, как удар небесного грома. Оборотня надо заклясть и изгнать, чтобы он увёл с собой смерть, лишь так можно обезопасить род. Ну а в колдовское заклятье каждый верит настолько, что внушение любого убивает не хуже яда.Эя вернулась слишком поздно. Вдобавок, если я правильно понял, особую роль сыграли зловещие обстоятельства её исчезновения. Так или иначе, род счёл Эю мертвецом. И она в это поверила. Не могла не поверить! Вот этого я постичь не мог, хотя знал, что именно так должно быть, хотя сама Эя, ещё живая, ещё говорящая, чувствующая, стояла передо мной в такой прострации, что даже могущий поднять покойника психорол вызвал в ней лишь краткую вспышку бодрости.Но уж если это могучее средство оказалось бессильным… Моя наука могла заменить кровь, всю до последней капли, могла дать другое сердце, другие глаза, но средства заменить психику я не знал. Неужели, ну неужели эта сильная, смышлёная, своенравная малышка и прежде была лишь оболочкой человека, маской, сквозь глазницы которой на меня смотрела не личность, а родовая душа? Душа, которую вот сейчас племя вынуло с той же лёгкостью, с какой мы вынимаем платок из кармана? Неужели все так просто и в этом вся тайна психики, кажущаяся нам безмерной, как звёздное небо над головой.Нет, подумал я с мрачной решимостью, ещё не все средства испробованы. Но первоочередное сейчас не это…— Ты меня слышишь, слышишь?— Да.— Ты видела Снежку?— Нет.— Узнала о ней что-нибудь?— Да.— Она жива?— Нет.— Её убили?— Нет.— Сама умерла?— Нет.— Так где же она? Что с ней?!— Её принесли в жертву.Я закрыл глаза. Рука сама собой дёрнулась к разряднику. Спокойно, осадил я себя, спокойно. Здесь нет извергов и убийц, здесь, на этой земле, есть только прошлое твоего рода.— Где, когда и кому она принесена в жертву?— Дракону.— Какому дракону?!— Тому, в горах.— За что?!— Так велел род.— Эя, ты можешь объяснить? Что плохого сделала Снежка? Почему её принесли в жертву? При чем тут дракон?— Дракон летал и жёг. Дракона надо было умилостивить.Я вытер охолодевший рот.— Когда это случилось?— Вчера.— Дракон… как он выглядит?— Он ярче солнца и страшней пожара.— Дракон принял жертву?— Да.— Откуда ты знаешь?— Он успокоился.— К нему можно подойти?— Нет.— Как же тогда… как же ему доставили жертву?— Положили перед ним на скалу.— Живую?— Да.— Хватит! Летим к дракону.Эя промолчала, ей было все равно. Она и отвечала как говорящий автомат. Так же безропотно она дала себя усадить в машину.Мне тоже было уже все равно.Мы взлетели. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Видел ли я что-нибудь, когда машина проносилась над гребнями скал и чёрной щетиной леса? Все было чужим и мрачным. Небо, лишённое привычных огней внеземных поселений, сам наш полет над сумрачной в лунном свете землёй; дракон, к которому мы мчались и который издали давал о себе знать багрово пульсирующим сиянием; мы сами, два безмолвных робота, которым уже все было безразлично.Багровое свечение разгоралось. Его источник был скрыт за гребнем котловины, чьи угрюмые в складках теней утёсы, приближаясь, все отчётливей выступали из мрака. Я был в том состоянии, когда мне ничего не стоило с ходу ринуться на любое, хоть из прошлого, хоть из будущего, чудовище, но испечься в лаве, которая, очевидно, и полыхала за гребнем, — до этого я ещё не дошёл. Прожекторами осветив склон, я осторожно замедлил ход и, приглядевшись, выбрал среди скал удобную для посадки площадку. Эя на все смотрела так же безучастно, как раньше, в её тёмных неподвижных глазах глохли красноватые мятущиеся из-за скал отблески. Она была не здесь, не со мной, если вообще была. Я вышел один и, не поднимая головы, медленно, как приговорённый, взошёл на гребень.Как описать то, что открылось за ним?Я ждал, что внизу, у моих ног, окажется спокойно пламенеющая лава, которую воображение соплеменников Эй наделило жизнью грозного в миг извержения, все испепеляющего существа. В лицо точно дохнул жар и свет, но до его источника было далеко. Вдоль всей продолговатой котловины, окаймляя её, мрачным блеском пылали скалы, так что небо над этим зубчатым венцом казалось непроницаемо чёрным, предельным для самого света. Главный свет исходил не от лавового озерца, которое тоже было, и не от его добела раскалённых краёв, а от того, что, касаясь береговых камней, висело над маревом расплава.Оно-то и было неописуемым. Бесформенный сгусток плазмы? Нет, оно имело форму, столь, однако, изменчивую, что её не успевал зафиксировать глаз. А может быть, просто непривычную. Оно, это огненное, размыто висящее, пульсировало, можно и так сказать. Пульсировало, как… Как что? Как бешено крутящийся хаос? Нет, в нем угадывалась структура. Как вихревые, преобразующиеся друг в друга сгустки, стяжения, кристаллы огня? Все это понятия человеческого опыта, они тут не годились. То, что видели мои изнемогающие глаза, было и чистым светом, сквозь толщу которого проглядывали дальние скалы, и клубящейся материей солнц, и белой озарённостью алмазных, чередой протаивающих в глубине пещер, всем этим сразу и чем-то ещё. Излучаемый свет радужно кольцевал воздух, плавно переливался из ярко-белого в голубизну, а затем, минуя промежуточные цвета, желтел. Но скалы при этом неизменно отливали розовым и багровым, чего вроде не должно было быть, если только сам воздух не приобрёл иные физические свойства.То, что я видел, явно не соответствовало Земле, а возможно, и всей нашей Вселенной. Дракон все-таки был, все-таки был… Ладонью притенив лицо, я смотрел не отрываясь, и неясная поначалу догадка сменялась уверенностью. Это был он — мой давний знакомый и враг. Никогда ещё я не вглядывался в огневика так спокойно, не рассматривал его в упор. Теперь меж нами не маячило перекрестие прицела, а терять мне было решительно нечего. Здесь, под чёрным небом прошлого, мы были одни. Вокруг неяркого по контрасту озерца лавы сверкала кайма добела раскалённых камней, в мерном сиянии огневика мерцали скалы, шевелились их черно-алые, уступами, тени, от тишины звенело в ушах.Неизвестно откуда берутся огневики… Они возникают в одном случае из двух… Чем их больше, тем хроноклазмы слабее… “Слушай, я, кажется, догадался! В энергии, дело в энергии!”Слова прозвучали так отчётливо, словно Феликс был рядом. Внезапная утечка энергии из моего хроноскафа — вот он, ключ к пониманию!Всюду и везде все, живое и неживое, зависит от энергии, все участвует в круговороте, отталкивается, поддерживается, тянется к ней, как трава к солнцу, как частичка железа к полюсам магнита. Сама наша эволюция повинуется этому закону притяжения, вехами цивилизации был огонь, электричество, атом, путь вёл нас от скудных источников энергии ко все более разнообразным и мощным. Слом времени — это тоже выброс энергии. Да какой! Быть может, для огневиков перемещение во времени столь же обычное дело, как для нас перемещение в пространстве, такова главная особенность их мира. Пространство и время нераздельны, как частицы и волны материи, просто на одном, пространственном, берегу оказались мы, а на временном, противоположном, развилось то, что породило огневиков. Разделившись, они ринулись к сопряжённым точкам прошлого и настоящего, как жаждущее водопоя стадо к берегам реки, примерно половина оказалась там, другая половина здесь, обычный статистический разброс, ничего другого. Так и железные опилки распределяются меж полюсами магнита. Высосать, забрать все до капли, пока энергия не рассеялась! А мы-то недоумевали, почему хроноклазмы далеко не так разрушительны, как этого следовало ожидать… Мы не понимали, куда прут огневики, почему они держатся кратчайшей прямой, а они спешили к месту назревающего хроноклазма, чтобы заранее быть там, успеть поглотить, полнее насытиться. Мы их останавливали, истребляли, а они, в сущности, спасали нас, спешили ослабить, погасить ещё только зреющую катастрофу.Вот что скорее всего открылось Феликсу за минуту до боя.Понятно, почему огневики кидались на нас, когда мы пускали в ход оружие: энергия! Мы, сами того не подозревая, приманивали их. Приманивали, чтобы так уничтожить, поскольку даже их способность поглощать энергию, конечно, имела предел.Возможно, поэтому они не успевали везде. Или их было слишком мало. Здесь, в этих горах, произошло три хроноклазма. Первый перенёс сюда Снежку; очевидно, тогда и возник “дракон”. Второй вырвал отсюда Эю. Третий… Третий создал мой хроноскаф. Всякий раз это были ничтожные разломы, и всякий раз ими пользовался огневик, поглощая все, что было в его силах. Сконцентрированная в хроноскафе энергия, видимо, оказалась для него лакомым кусочком… Как же при этом он должен был пугать соплеменников Эй!Жар опалил лицо, я прикрывался руками, не в силах отвести взгляд от дна котловины, где покоился огневик. Многое мне ещё не было ясно, но так не бывает, чтобы природа сразу и полностью открывала все. Почему этот огневик был здесь? Ждал ли он нового хроноклазма или, может быть, грелся у источника подземного тепла? Был ли он чисто физическим образованием или все-таки существом? А вдруг он представлял собой автомат иной, неведомой цивилизации, которая таким способом пыталась смягчить катастрофу, вызванную, что тоже возможно, её собственным нерасчётливым действием?Таков уж мир, что в нем возможно самое, казалось бы, невозможное. Какая разница? Моё знание уже ничего не могло изменить ни в судьбе человечества, ни в моей собственной. Оно было бесполезно, как вся моя дальнейшая жизнь. Вне своего времени я был, в сущности, тем же, чем Эя, — живым мертвецом.Я думал, нет ничего хуже постигшего меня несчастья. Нет ничего хуже гибели Снежки. Нет ничего хуже безвыходного одиночества. Оказывается, это ещё не предел. Сейчас я знал то, в чем нуждалось человечество, и не мог ничего поделать.Не мог.Глаза терзал свет, но от этой боли было даже легче. Все равно я не мог опустить взгляд. Вопреки всему я хотел видеть и знать. Зачем?Вот именно: зачем?Я с усилием отвёл взгляд.Оставалось сделать последнее: найти тело Снежки.Эя не знала, была ли она оставлена связанной или её милосердно столкнули с обрыва. Но, конечно, это произошло где-то неподалёку, палачи не решились бы приблизиться к огневику, а до противоположного края котловины им незачем было добираться.Резь в глазах наконец утихла, я пошёл вправо, приглядываясь к рдеющим осыпям, склонам, тёмным провалам ложбин и расщелин. Однако вскоре путь преградила скала, одинаково отвесная со всех сторон, так что сюда вряд ли могла вести какая-нибудь тропинка. Я вернулся назад и двинулся влево.Внезапный рёв потряс тишину. Вздрогнув, я замер, даже не успев опустить ногу. Ничто не изменилось в облике огневика, но крик, без сомнения, принадлежал ему, и в этом протяжном рёве мне почудилась не то боль, не то тоска. Небо дрогнуло. Его чернота раскрылась, в ней ярко проступили созвездия, чей рисунок мне был незнаком. Это были не наши звезды. Не наши ещё и потому, что некоторые горели зелёным, а зелёных звёзд нет в нашей Галактике. Все длилось мгновение. Небо сомкнулось, точно упало, стало таким же глухим, как было. Снова грянула тишина, от которой звенело в ушах. Я стоял, прижимаясь к скале. Был ли тот крик жалобой одинокого существа или голосом мёртвой материи? И что ответило ему?Страшно пылали скалы, их багровый, уступами спускающийся книзу ад по-прежнему был накрыт мрачным пологом ночи. Если существовал круг ада для тех, кто слишком далеко забрёл в неведомое, то он был здесь. Пересиливая слабость, я шагнул дальше. Мною овладело шальное желание спуститься и приблизиться к дьяволу этих скал, сказать ему напоследок все, что я думаю о справедливости этого мира, всех миров. Конечно, это было бессмысленно и глупо. В огневике не было зла, как не было его и в тех лицах, которые погубили Снежку и Эю. И все же, и все же!Нелепое желание прошло так же быстро, как и нахлынуло. Я медленно, как после болезни, обогнул выступ скалы. Из-под ноги брякнул камень, прыжками покатился вниз. Машинально проследив его падение, я спустился в узкую, коленом выгнутую расщелину, и было уже хотел вскарабкаться на противоположный склон, когда слева, из чёрной для моих ослеплённых глаз тени, послышался надломленный волнением голос:— Хорошо же ты меня, однако, ищешь…Придерживаясь за покатый выступ скалы, из провала приподнималась Снежка.— Мог бы, кстати, мне что-нибудь и сказать… Или я так изменилась?— Снежка!!!Я рванулся к ней, сжал враз обессилевшее тело, не веря себе, поцеловал её запрокинутое измождённое лицо, запёкшиеся губы, сияющие сквозь слезы глаза, ничего больше не видя и не желая видеть.— Живая, живая…— Конечно, неужели ты думал?…— Но ведь тебя…— Ах это! — Она измученно улыбнулась. — Ну да, это было: скрутили и принесли в жертву. Очень уж они были напуганы.— И?…Приподняв лицо, она медленно и нежно губами коснулась моих глаз.— Солёные… Плохого же ты о нас мнения, если думал, что я буду покорно лежать и реветь. Так, хлюпнула разок, уж очень все это было обидно и глупо… А потом встала и ушла.— Как, неужели ты…— Глупый, ты же сам учил меня силовому рывку. Неужели забыл? Я, правда, уже не та, но подумаешь, дурацкие ремённые путы, на это меня хватило… Не подпекаться же на скале, изображая добропорядочную жертву!Её глаза блеснули.— Хотя, пожалуй, в этом была бы своя прелесть. Злобное чудовище, пленная девушка и отважный, на машине времени, рыцарь, а? Извини, что не оправдала.Я засмеялся от счастья. Обнявшись, смеясь и плача, забыв обо всем, мы стояли над пламенеющей бездной, в которой уже не было зла, как, впрочем, и добра. По измученному, потемневшему лицу Снежки скользили багровые блики, я поцеловал её исцарапанные руки, на меня смотрели сияющие глаза, единственные в мире глаза, мы не могли оторваться друг от друга, мне было наплевать на все беды прошлого, настоящего, будущего, пока… Пока что?Бедная девочка, она-то думала, что все позади, один я знал, как обстоит дело. Тем крепче я прижимал её к себе, судорожней длил объятия.Наконец она высвободилась.— Ну вот, дальше рассказывать не о чем. Весь день я бродила вокруг, а потом вернулась сюда, здесь тепло… и любопытно. Я ждала, все время ждала своих, хотя…Она коротко вздохнула.— Ладно, что было, то прошло. Вот что, благородный рыцарь. Твоя девушка голодна, но это успеется. Я не слепая, рассказывай все. В нашем мире… плохо?Снежка бодрилась, о главном, как я ни прятал, ей все уже сказало моё лицо, она стойко готовилась принять удар, но пресекшийся голос умолял пощадить.Я не мог её пощадить, не мог даже смягчить правду. Она все выслушала молча, не моргнув, только отведённая назад рука, как бы ища опору, слепо шарила по скале, то и дело впиваясь ногтями в камень.Нет, это было не отчаяние.— Значит, теперь мы вроде изгнанных Адама и Евы? Что же, — добавила она с дрогнувшей улыбкой. — Все не так плохо, раз человечество в безопасности. А мы, неужели не проживём? Ты, я, Эя… Славная девочка, как же ей досталось! Ничего, я сама стала немного дикаркой, что-нибудь придумаем… И знаешь, — её рука коснулась моей, — в этой жизни есть своя прелесть, не смотри на неё так мрачно.Я кивнул. Я на что угодно готов был смотреть с радостью, лишь бы не видеть Снежку несчастной. Впрочем, она была права. Она стойко принимала жизнь такой, какая она есть, этим, быть может, и спасалась.— Все верно, — бодро сказал я. — Мы нашли друг друга, остальное переживём. Надеюсь, я буду неплохим мужем.— Да уж, придётся. И мне придётся… — Её голос споткнулся. — Ничего, справимся.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19