А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- Сюда, прошу вас... осторожней, - до Толиных ушей
донесся ненавистный голос и ... в помещение, заваленное
всевозможной рухлядью и дрянью, зашла, вкалила, Боже
правый, Валера Додд.
- Уф, мальчики, едва вас отыскала.


СИМА

Короче говоря, жизнь неслась, летела, колбасила, не
желала, не хотела оглядываться, останавливаться,
перекуривать это дело, обмывать и обмозговывать. По
местности пересеченной, преграды преодолевая водные,
шагала с песней, топала, катила, героям нашим не давала
дыхание перевести.
Хотя нет, одного, непостижимым образом каким-то
оставила в покое. Впрочем, возможно, попросту на сладкое,
под кофеек, посмаковать за чашечкой полуденной.
Да, господа, покуда с ног на голову мир становился, в
тартарары валился, к черту, под откос, один зеленоглазый
юноша, бездельник, шалопай, отъявленный мерзавец Сима,
Швец-Царев Дмитрий Васильевич, в постели нежился, на
голубом белье лежал, похрустывал крахмалом освежающим, в
тепле гигиеничном розовел, добрел, ну, в общем, жизненными
наливался соками.
В желудке молодца рассасывались, бодря и согревая
носоглотку отрыжкой луковой, пельмешки. Много пельмешек,
маленьких, ладненьких, кругленьких, уплел, умял, захавал
Сима, беспутной ночью нагулял изрядный аппетит,
проголодался сукин сын, съел целый противень один, заставил
полчаса над жаркою конфоркой раскаленной пот смахивать со
лба Любашу, домработницу папаши своего Василия
Романовича Швец-Царева. Однако спасибо, как уж водится,
забыл:
- Дай молока, - изрек, нажравшись, - в моей зеленой
кружке. Уф.
- Иди поспи, - сказала тихо и невесело Любовь
Андреевна борцу с зевотой, спрошенное подавая.
- Угу.
Ах, нет, не зря он этой беспокойной ночью приснился
ей, сыночек непутевый младший хозяев, весь в черном с
бритой головой. Нет, не случайно, не просто так.
- Че, Митька дома? - каких-то полчаса, минут сорок
прошло с тех пор, как повалился горемычный, улегся на
кровать, привычно пол и стулья исподним мятым и платья
верхнего предметами украсив.
- Дома, нет ? - допытывался старший брат, Вадим,
каким-то удивительно поганым голосом, похоже, щурясь,
ухмыляясь и знаки делая кому-то рукой свободной там где-то
вдалеке, на том конце петляющего под землей телефонного
провода.
- Да спит он, Вадик.
- Буди, Люба, поднимай, - был агрессивен более
обычного, предельно хамоват и беспардонен Вадим
Васильевич Швец-Царев.
Ха!
Что ж, отвернулся от девки паскудной, криворотой по
имени Жизнь-Железка, Сима, забил, положил, облокатился,
отъехал на фиг, отбыл, не беспокоить, но игривая, то
перышком по трепетной ноздре проведет, то волосы ему
взъерошит дыханьем теплым и вдруг, как рявкнет дико:
- Будь здоров, спокойной ночи, - и трубку из
холодного небьющегося пластика приложит к голове.
- Алло.
- Митька, - в ответ ушную наполняет раковину
необычайно гадкий, гнусный тенорок родного брата.
- Митяй, - от смеха давится, вот-вот начнет
сморкаться, кашлять, воздух портить, врач, доктор, Вадик
Швец-Царев:
- Ну уж теперь-то, парень, старая карга тебя точно
посадит.
Кто? Что? Почему?
- Малюта-дура сегодня утром на тебя телегу написала.
Да, да, увы, написала, накатала, слезой сивушною
смочила, подписью скрепила. Получи, фашист, за все.
Что, думаете, накануне пьяная была, бухая, и суете
паскудной Симкиной значения не придала, волненья подлого
не поняла причину, в суть не проникла?
Ах, вот что, Лерку-сучку, значит, потерял,
недосчитался, тварь, скотина.
Обиды сердце не снесло (нежное, девичье), зашлось,
затрепетало, право, и стала, бедная, замочком разводить ткань
толстую и грубую, индиго цвета, известный шарм и даже
привлекательность конечностям Юрца, подонка Иванова,
придававшую. Развела, освободила нечто, в ее руках
волшебным образом начавшее менять размер и цвет, да,
осмотрела, оценила, и всхлипнув горько, безутешно, в
помадой фиолетовой измазанные губы приняла.
Ну-ну.
Второй, сим действом потрясенный, Иванов, конечно
же, сейчас же, тут же без посторонней помощи и с пуговкой
управился и с плаварями синими, бессмысленно, по долгу
службы лишь пытавшимися как-то неуклюже сдержать напор
всепобеждающей, вечнозеленой (хм? - определенно)
молодости буйной.
В общем, было, было на что посмотреть,
полюбоваться чем вчера к полуночи ближе на улице Арочная
в доме с архитектурными излишествами, в квартире
управляющего Верхне-Китимским рудником Афанасия
Петровича Малюты.
Впрочем, и поутру три служивых, сержант и пара
рядовых сил не имели отвести глаза от зрелища поистине
невероятного, немыслимого, невозможного. Подумать только,
ехали в патрульном сине-желтом воронке, светили фарами
туда-сюда блюстители порядка, сна, покоя мирного,
неторопливо толковали на ходу о том, о сем, точнее об одном,
о вечном, и вдруг, стрелять-копать, товарищ капитан, увидели,
уткнулись, из-за угла к "Орбите" вывернув, равняйсь-смирно-
на плечо, премет беседы, цветочек голубой, короче,
заповедное то место, из коего берутся дети.
Причем, как бы отдельно стоящее, вернее, висящее на
перекладине, на жердочке, на спине скамейки
свежеокрашенной под мелкой майскою листвой. И в самом
деле, в то время, как припухлость деликатнейшую, пирожок с
частями мелкими впридачу, овевал беспечный ветерок,
накрытые небрежно сорочкой сползшей голова и руки на
неуютной, темной стороне скамейки белой почивали, травы
ночной дышали ароматом.
- Эй, девка, бляха-муха, живая, нет?
Похоже, да. Стоять не может, правда, сама никак, но
жмурится, от света желтого безжалостного фар пытается
закрыться ладонью узкой, икает, вздрагивает, и, наконец,
сумев качан тяжелый, непослушный поворотить к тому, что
держит слева, несчастного отвратным смрадным жаром
обдает:
- Найдите его, - слеза мгновенно набухает,
стекляшкой вспыхивает, зигзаг блестящий оставляет на щеке:
- Найдите гада, мальчики.
Определенно невменяема. Но то, что очевидно было
парочке ублюдков, Павлухе и Юрцу, которые лишь мерзко
оскалились, да переглядывались гнусно, когда Малюта,
переходя из рук одних в другие, меж делом вдруг начинала
выть, скулить и хлюпать носом:
- Где Сима? Сима где?, - отнюдь не показалось
таковым суровым людям в серых кителях, в фуражках с
красными околышами праздничными. Улыбочки, усмешечки с
обветренных и пропыленных лиц пусть не сбежали, но ( чего,
конечно, можно было ожидать вполне) и не расплылись,
стальными фиксами не заиграли, не брызнули слюной горячей
во все стороны. Господь всемилостив, внезапно стали
постными, кривыми, глуповатыми, фигня какая, накинули на
плечи телке шинель, пропахшую бензином (б/у без пуговиц) и
в часть дежурную свезли.
Где с первыми лучами раннего рассвета она не
протрезвела, не сгорела от стыда, не умерла, нет, просто
спятила, сошла с ума, мозгов лишилась окончательно, то есть
на все вопросы наводящие, паскудные и подлые наредкость
старлея кадыкастого, с готовностью, охотно, отвечала
коротким, мстительным кивком:
- Да, да, он самый, Дмитрий Швец-Царев.
Кто от любви до ненависти путь шагами мерил, тот
утверждает, раз, и там. Возможно. Однако, наши зайчики
почти три года по дороге разочарований тащились, бедные,
влачились без надежды когда-нибудь прийти из пункта А в
пункт Б.
А ведь могли бы быть избавлены от испытания сего, в
покое и в неведении о сути непотребной себе подобных
пребывать, когда бы не желание ( с абстрактной точки зрения
похвальное, конечно) Полины Иннокентьевны Малюты своей
дочурке, дуре Ирке, хорошее образованье дать. И впрямь, ну,
чему могли научить дочь управляющего рудником Ирину
Афанасьевну Малюту полуграмотные (еслив, оставалися, с
Топок) учителя из вверенного волею судьбы Полине
Иннокентьевне педколлектива Верхне-Китимской средней
школы?
Ах, надо быть врагом ребенку своему.
Итак, благодаря заботе и предусмотрительности своей
наредкость дальновидной матери, Малюта Ира семи лет
отроду покинула поселок рудокопов, в котором за кольцами
запреток с высокими, похожими на марсиан Уэллса вышками,
ее отец был господином абсолютным для пары тысяч душ, и
уехала, с пожитками перебралась в большой и светлый
областной центр, в мир, где уже другие папки делами
заправляли. Да.
Но, правда, поселилась не в той похабной (с
прекрасным видом на излучину Томи) квартире, куда вчера
компания веселая из "Льдины" прикатила, в другой, в обители
семейной тети Оли, родной сестры Полины Иннокентьевны, с
кузиной Катькой разделила комнату, а с Лерой Додд и двор, и
парту.
Заметить надо, Ольга Иннокентьевна, доцент,
преподаватель кафедры обогащения полезных ископаемых
Южносибирского горного, сестры решенье трудное и
одобряла, и поддерживала. А почему? А потому, вообразите,
что не могла забыть, как в юности студенческой услышала
короткие щелчки сухие, когда случилось ей к куску
невзрачному породы обрубок трубки на длинной рукоятке
поднести.
Вот так, из лучших побуждений, от чистого сердца.
И что же девочка? Росла, не отличаясь прилежанием
особым, аккуратностью, отнюдь нет, не блистала, зато в
подвижные играла игры и неизменно культурно-массовым
заведовала сектором. Носила фартук с кружевами, глаза
скосив, курносый изучала свой в кружочке оловянном зеркала
карманного, а вечерами, не очень часто, но бывало, гуляла с
Лерой Додд по освещенному Советскому проспекту. Смешили
козы тех, кому за тридцать, губами одинаковыми.
А тех, кому нет восемнадцати, бросали в жар, лишали
аппетита, сна, теченье мерное потоков в сосудах юных
нарушали, и вследствие сего у особей иных (в угоду чреслам
неуемным) катастрофическое ухудшение кровоснабженья
мозга головного порою наблюдалось.
Конечно, чем еще, как ни рассудка временной потерей
возможно объяснить, ну, скажем, Димы Швец-Царева
поведение. Зашел однажды десятиклассник с зелеными, как
камешки для крупных и безвкусных сережек золотых, глазами,
в кафе-мороженое "Льдинка", поднялся, в кармане куртки
внутреннем бутылку ноль-пять литра грея, на второй этаж,
ленивым взором публику окинул, что смешивала джем с
мороженым, и в бар на третий идти внезапно расхотел.
- Привет, - сказал девицам незнакомым, у столика
остановившись, улыбкой замечательной очаровав, - У вас не
занято?
- Да нет, - ответом было глазенок быстрых раз-два-
три, лоб незнакомца-нос-и-зайчик-желтый от замысловатого
прибора осветительного на липкой полированной столешнице.
Собственно, с этого дня и начинается любовь. Отсчет
ведется поступков идиотских, безумных выходок и эскапад
невероятных, короче, сплетен, домыслов, досужих разговоров,
легенд и мифов.
Малюта с Симой, пара живописная, определенно друг
для друга были созданы. Природа обделила в равной степени
обоих тормозами, стоп-кранами, ремнями безопасности, зато
снабдила беззаботно лыжами, колесами, сиреной, плюс
пропеллер, конечно же, на реактивной тяге. А приходящее
благодаря лишь воспитанию, среде и положению сознание
того, что ты при всем при этом еще и не обязан дороги
разбирать, оторванной от дома барского Малюте красавчик
Сима просто возвратил.
Волшебник, одним движеньем э... инструмента,
скажем так, скорей слесарного, чем музыкального, не
слишком видного, зато неугомонного и до смешного, право
же, анекдотически неутомимого.
Иначе говоря, в тот вечер, побрезговав мороженым,
зато беседу ни о чем без видных усилий, легко и просто,
умудрившись растянуть на добрых полтора часа, известный
троечник из школы номер двадцать шесть отправился, шурша
листвой сентябрьской, двух девятиклассниц из третьей
провожать до дому.
- А про то, как Василию Ивановичу недосуг было,
знаете?
Не знали и смеялись дружно.
Итак, едва лишь Лера, жившая на сорок метров ближе
к Советскому проспекту, исчезла в проеме низком своего
подъезда, как пламенный герой ее подруге Ирке предложил
зайти в соседний и емкость застоявшуюся, несомненно, в
кармане куртки синей финской, без лишних церемоний
осушить.
Пяток глотков "Кавказа", доселе ей неведомого, такое
впечатление произвели на девочку из Верхнего Китима, что
идиотка не только согласилась на подоконнике облупленном
расположиться, но, мама-завуч, товарищ Инесса Арманд - дух
святой животворящий, оплодотворяющий, не возражала даже
слишком уж, когда ладошка наглая взволнованного сверх
всякой меры вонючей жижею гаденыша (без слов, только
сопел красивый нос у мочки уха дуры-крали) стала
сопровождать пупырышки беспутные, веселый холодок все
безогляднее, все дальше вдоль нежных и незагорелых изгибов
Иркиного стана.
Он и к себе успел впустить сквозь зубчики замочка
молния немного сквознячка, но ... тут внезапно распахнулась
на площадке шумно дверь, и наши горемычные любовники,
теряя туалета части важные, ломая каблуки и оправляясь на
ходу, посыпались по лестнице на улицу.
Не вышло.
Еще четыре потребовалось подхода, две поллитровки
портвейна, шампанского огнетушитель и двести граммов
коньяка, прежде чем наконец-то беднягам удалось сыграть, не
прикасаясь, впрочем, к клавишам, у фортепиано, в доме
отдыха "Шахтер Кузбасса", в паучьем сцены закутке собачий
вальс.
Отметили победой трудовой ноябрьскую годовщину
Великой пролетарской революции. Не подкачали,
отрапортовали.
Есть!
Короче, было, было чем делиться Ирке, о чем
рассказывать в кругу интимном, глаза закатывая, чмокая
губами, плечами поводя и щелкая задорно пальцами.
Вот так.
Она вообще, заметить надо, слыла треплом.
Неисправимым, несусветным. И, кстати, он, язык, не знающий
покоя, Иркин, ее на год, наверное, не меньше, развел с
Валерой Додд, после изгнанья дочери таксидермиста и
скорняка из школы высокоморальной третьей.
Противна стала балаболка Лере, неприятна, и все тут,
после того, как чуть ли не сейчас же по возвращении из
ссылки деревенской на дне рождения свиньи безмозглой под
бульканье напитков разноцветных вдруг выяснилось, что это
не кто-нибудь, а именно она, Малюта, не удержала своего
малыша за мелкими зубами и рассказала, Боже мой, кому?,
дочурке Старопанского, жидковолосой Светке, поведала на
ушко, чем занимается отличник из десятого с баскетболисткой
из девятого на черных матах в зале темном. Та доложила
матери, которая, естественно, за долг гражданский посчитала
необходимостью нарушить клятву, обещанье не сдержать,
вначале было данное. Рагневался, ножищами застучал
Старопанский Егор Георгиевич - директор школы образцовой,
но в интересах дела общего себя взял в руки, на цыпочках, как
шиш, как тать по коридору узкому прошел, и к щелочке
дверной припал.
Ага!
Тихушники, темнилы, молчуны и надо же, попались.
А вот Симу с Иркой никто ни разу так и не застукал. Еще бы,
поди попробуй ухватить, поймать летящий с горки к черту, в
огне, в дыму, гудящий и свистящий паровоз, карету скорой
помощи, пожарную машину, воронок. Во всяком случае едва
ли до того момента, как год назад в июне ключ Ирка получила
(дабы готовиться к экзаменам грядущим без помех) от той
родительской малины на Арочной, в одном и том же месте
безумной парочке случалось подряд два раза охать, чмокать и
кусаться.
Ну, а в июле пузырем столичной белой, который Сима
выставил на пластик красный столика кухонного (ах, мама, где
ты, мамочка, метавшая на ту же скользкую поверхность
ежесубботне все без разбора, и бутерброды с черною
зернистой, и пирожочки с печеньем домашние) закончилась у
Димы Швец-Царева и у Малюты Иры жизнь кочевая, началась
оседлая. То есть все настоящее пришло к родимым, и
блевотина, и похмелье, и триппер, Симой привезенный из
Северной Пальмиры, и выкидыш восьминедельный,
подаренный ему Малютой на Новый год.
То есть красиво жили, без оглядки, студент истфака
университета и первокурсница мединститута. На зависть всем
и кутерьме веселой, казалось, вечной, конца не будет никогда,
однако нечто нехорошее, определенно, приключилось зимою
этой.
Иначе говоря, народ глазастый, любознательный,
сметливый, чу, начал замечать - все чаще, регулярней в
одиночку или в компании Валерки хитрой Додд Малюта Ира,
буркала залив, заправив баки, нализавшись, косая
скандалистка, дура, красиво пишет кренделя лихие по этажам,
по лестницам развратной "Льдины", а Сима же предпочитает
свой "Жигуленок" белый парковать под тополями набережной,
с мордатыми дружками новыми ему приятней зубы скалить,
толковать, заплевывать болгарскими бычками высокое
крылечко ресторана "Томь".
Что ж, в самом деле, нам памятная встреча, которая
закончилась бумажкой, разлинованной похмельными
каракулями потерпевшей, была первой приятной
неожиданностью с момента расставанья драматического
мартовского.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24