А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Товарищи из отдела учета рабочей силы изощрялись во всевозможных хитростях, чтобы провести эсэсовское начальство. В списки команд ежедневно включались фиктивно сотни людей, которые на самом деле оставались на блоках. Надежные антифашисты, а также больные, слабые переводились с трудных работ на более легкие. Если нужно было спасти товарищей, попавших в Бухенвальд за активную борьбу против гитлеровского режима, их переправляли в такие команды за пределами лагеря, откуда можно было совершить побег.
Вокруг Бухенвальда росли военные заводы. Подпольное руководство пустило по лагерю лозунг: работать как можно медленнее, уничтожать и портить все, что можно. Русские выдумали, а весь лагерь подхватил шутливую фразу: «Команда икс-работа никс». Команда «икс» — это строительство «Густлов-верке», а «никс» — немецкое диалектное «ничто».
Руководители производства то и дело докладывали эсэсовцам: повреждена нагревательная печь, упал с автомашины и разбился ценнейший станок для изготовления взрывателей, детали ушли в брак, потому что закаливались или слишком мягко или очень твердо, израсходовано металла во много раз больше предусмотренного, производительность цехов не превышает 40% мощности, станки, прессы, насосы простаивают на ремонте по многу дней и тут же выходят из строя.
«Все для лагеря, ничего для производства вооружения» — это правило было известно всем заключенным. В лагерь проносили не только оружие, но все, что могло пригодиться для жизни: гвозди, ножи, зажигалки, портсигары. И все это — из лучшей меди, высококачественной стали, цветных металлов.
Закону «все для лагеря — значит, все для заключенных» была подчинена и работа других лагерных команд. На вещевом складе старались сохранить в целости одежду, деньги, документы и ценные вещи заключенных (к русским это, разумеется, не имело отношения: мы прибывали в Бухенвальд наги и босы, но для других было важно). Часть одежды из вещевого склада шла в лагерь и разумно распределялась среди заключенных. Со склада обмундирования поступало в лагерь лишнее количество белья, теплых вещей, одеял, обуви. Инвентарь заключенных и эсэсовцев хранился на одном складе — это, конечно, тоже использовалось. Так, СС получали мыло худшего качества, чем заключенные. Советские блоки отапливалось полной нормой угля вместо половины, а лазарет имел угля даже больше, чем ему было нужно. Кроме того, со склада СС заключенные тащили все, что могло пригодиться, вплоть до радиоаппаратуры, из которой потом смонтировали радиопередатчик.
В первые годы существования Бухенвальда, в пору своего неограниченного господства, эсэсовцы знали, что можно поживиться за счет заключенных. Уголовники им усердно помогали, выгадывая и для себя куш. Теперь у них были руки коротки. Поступление всех продуктов взяли под контроль подпольщики. Мясо взвешивалось в лагере, а при всяком удобном случае, когда зазеваются шоферы, на лагерный склад попадали и лишние десятки килограммов. Если поступали большие транспорты заключенных, в суматохе приема записывалось большее количество пайков. А так как речь шла о многих тысячах заключенных, в распоряжении подпольной организации оказывалось часто значительное количество хлеба, картошки, маргарина. Все это распределялось там, где более всего было нужно.
Большим подкреплением для многих заключенных были посылки от Красного Креста и от родных. Товарищи с почты добились того, что эти посылки не попадали в руки эсэсовцев для «контроля», а передавались прямо блоковым. Русским неоткуда было ждать посылок, но кое-что из чужих перепадало и на нашу долю. А ведь лишний кусок хлеба мог стоить подчас человеку жизни!
Но поистине центром сопротивления надо считать лазарет. Построенный несколько лет назад по настоянию и неотступному ходатайству политических, он и при нас еще расширялся. Здесь использовалась любая возможность, чтобы облегчить состояние больного.
Дать освобождение на день-два-пять — это было обычное явление. В лазарете спасали приговоренных к порке и смерти, укрывали на время и насовсем перед транспортами уничтожения, давали передышку «доходягам» из штрафных команд или тем, кого преследовали эсэсовцы.
А скольких здоровых специалистов лазарет приписал к нетрудоспособным, чтобы избавить их от работы на военных заводах!
Несмотря на скудость оборудования, тесноту, нехватку медикаментов, здесь проводилось и лечение. И многих смертников нашим врачам удавалось вновь поставить на ноги. Так был вырван из лап смерти Николай Симаков, заболевший в Бухенвальде туберкулезом.
Но самое опасное предприятие лазарета — передача живым номеров умерших товарищей. К этому прибегали лишь в крайних случаях, когда человека приговаривали к смертной казни и когда он был флюгпунктом — мишенью для каждого стрелка-эсэсовца. Около 150 человек было спасено в Бухенвальде таким образом. Так и Валентин Логунов в свое время получил в лазарете новый номер и стал называться Григорием Андреевым. Так был спасен Алексей Цыганов…
Вот некоторые подробности этой операции «Жизнь». В малый лагерь из бохумской тюрьмы привезли 39 русских, обвиненных в подрывной работе против Германии. Вслед за ними пришел приговор: казнить всех тридцать девять. В одном из них Сергей Харин узнал старшего политрука 259-й стрелковой дивизии, в которой служил сам. Он попросил Степана Бердникова: нельзя ли спасти хоть одного, может быть, двоих? О, это была очень тяжелая задача! Объявить одному, что он останется жить, а 38 его товарищей завтра погибнут! И все-таки это пришлось сделать Степану. Его выбор пал на Алексея Цыганова и Григория Червонского — коммунистов, вожаков группы саботажников.
На следующий день десять из тридцати девяти были повешены. Остальных временно перевели в Большой лагерь, видимо, потому, что крематорий, пострадавший от бомбежки, не справлялся с загрузкой. В тот же день вечером Степан увел двоих и передал Косгерохинскому, работавшему в группе безопасности. А тот отвел их в лазарет. И здесь они «скончались», на их больничных бланках были поставлены жирные кресты, мнимые их трупы увезли в крематорий и сожгли вместе с семью последними товарищами из 39. Алексей Цыганов стал Степаном Онищенко, Гриша Червонский получил фамилию Брыкун. Через несколько дней оба были включены в рабочую команду, которая направлялась в городишко Мойзловец-между Дрезденом и Лейпцигом, но по пути им удалось бежать…
Сложна, полна ежеминутного риска, изобретательности, отчаянной отваги и неброского на вид мужества подпольная жизнь Бухенвальда. И теперь, когда я не только знаю ее, но посвящен во многие ее тайны и хитроумные ухищрения, мне не страшно, не одиноко. Отчаяние больше не приходит ко мне. У меня просто не остается времени для него. Жизнь переполнена заботами, встречами с людьми, конспиративными совещаниями. Бедный Вальтер Эберхардт! Сколько ему приходится волноваться из-за того, что я или Николай Кюнг уходим по ночам, возвращаемся под утро, из-за того, что ко мне все время наведываются люди из других бараков, а он должен быть все время настороже: вдруг нагрянут эсэсовцы. Но я не слышу от него ни одного слова упрека, недовольства. Только внимательный взгляд исподлобья метнет он временами и ни о чем не спросит. Да и о чем спрашивать? Мы хорошо понимаем друг друга: это и есть солидарность — наша опора и надежда в Бухенвальде. Может ли быть иначе — мы свои люди, у нас одна цель и один враг…
Глава 12. Дамоклов меч
Все дальнейшие события смешались в один клубок, и понадобилось какое-то время, чтобы стало понятно, что принесли они лагерю вообще и сопротивлению в частности.
Утро 24 августа 1944 года не предвещало ничего грозного. День был ясный, жаркий — обычный день конца лета, когда все в природе затихает в ароматной истоме, словно предчувствуя скорое увядание. Лагерь полупуст — команды с утра, как обычно, разошлись по работам. На блоках заканчивается уборка. И тут послышался в небе нарастающий гул целой армады самолетов. На это поначалу никто не обратил внимания. В последнее время над нами часто появлялись самолеты союзников, разворачивались где-то неподалеку, а через несколько минут в стороне Веймара, Эрфурта или Лейпцига вставали высоченные дымовые столбы и глухо ухали мощные взрывы. Но над горой Эггерсберг пока было все спокойно. Говорили, что нас спасают огромные красные кресты на белых крышах цехов «Густлов-верке» и ДАУ. Кто знает, может быть, это и так, во всяком случае ни одна бомба не задела Бухенвальд, тогда как, по слухам, многие окружающие города лежали в развалинах.
На сей раз все произошло иначе. Самолеты густыми волнами — десятками, сотнями — заполнили небо над Эттерсбергом, развернулись и низко, с ужасным оглушающим ревом прошли над бараками.
— Бомбить будут! — дико закричал поляк-штубендист Юзеф и вдруг надел на голову табуретку.
Все, кто был в блоке, невольно втянули головы в плечи, и сейчас же над заводами ДАУ и «Густлов-верке» все смешалось в вое, грохоте, свисте. В небо взметнулись глыбы бетона, железа, дерева. Все это падало обратно и снова взметывалось вверх. А самолеты идут и идут — одна волна, вторая, третья… шестая…
В окнах бараков вылетают стекла, осколки барабанят по крыше, тяжелые камни и куски железа залетают в окна.
В дверях барака вдруг появляется Валентин Логунов, что-то кричит, машет руками. Ничего не слышу. Догадываюсь, чего он хочет. Кричу, что есть мочи:
— Не смей! Сейчас нельзя! В лагере почти нет людей! Это кончится провалом!
Через несколько минут все смолкло, только горело, разгораясь, что-то в районе заводов, полыхало уже несколько деревянных бараков в той же стороне. Все, кто оставался в блоках, кинулись к воротам, к горящим зданиям, тащили носилки, лопаты, ведра… В лагерь потянулись раненые. Кого несли, кто ковылял сам. Говорили, что от одиннадцати цехов «Густлов-верке» остался один и то без перекрытия. Лазарет не успевал принимать раненых и покалеченных, они валялись прямо на мостовой, на крыльце, в коридорах. Из-под развалин выкапывали мертвых и изувеченных. Около крематория росли штабеля трупов. Прошел слух, что под одним из разрушенных блоков обнаружен труп писателя, видного деятеля германской социал-демократии Рудольфа Брейтшейда. Его жена Тони, заключенная вместе с ним, осталась жива, а он погиб.
Весь день Бухенвальд залечивал раны, нанесенные бомбежкой. Тушили пожары. Спасали заваленных. Сжигали убитых. А за колючей проволокой сновали вооруженные эсэсовцы, рычали танки в тени высоких кустов — охрана боялась, что, пользуясь паникой, мы разбежимся.
Итак, военные заводы ДАУ и «Густлов-верке» перестали существовать. Но можно ли радоваться, когда более трехсот наших товарищей погибло, несколько десятков умирает сейчас с оторванными руками, ногами, с пробитыми головами, раздавленными животами? Правда, вместе с ними погибло и много наших мучителей-эсэсовцев, мастеров, но казармам СС не нанесено существенного вреда. Значит, они отделались легче нас: погибли только те, кто был на работе, на посту, а их не так много.
В тот же день ко мне опять пришел Валентин Логунов. На лице озабоченность, но и торжество.
— Иван Иванович, что делать — оружия ребята столько натащили, не знаю, куда девать. Во всех цветочных горшках, в столах пока упрятали трофеи, а дальше…
— У нас то же самое, Валентин. Кто жив остался. не пришел с пустыми руками. На эту ночь спрячьте как-нибудь. Эсэсовцам сейчас не до нас. Завтра что-нибудь сообразим.
Всю ночь лагерь не спал.
До утра в лазарете шли срочные операции и перевязки. Никто из врачей и санитаров-немцев, русских, австрийцев, чехов — не покинул своего места, пока последнему пострадавшему не была оказана помощь.
А в тайных местах — в подвалах, на чердаках — срочно прятали принесенное оружие. Наш арсенал пополнился большим запасом. Трудно представить, как в грохочущем аду бомбежки, когда прямо на головы сваливаются стальные летающие крепости, ухают взрывы, все вокруг рушится и горит, трудно представить, что человек может еще не просто выбежать из цеха, а захватить с собой винтовку или пистолет, гранату или мину. Может не просто перескочить через убитого эсэсовца, а нагнуться и отцепить его пистолет. Может на носилки или тележку под трупы заложить это оружие, и, пользуясь растерянностью охраны, пронести его в лагерь.
Но значит может, раз все это было!
Через несколько дней жизнь в Бухенвальде вошла в свою обычную колею. Все рабочие команды, занятые ранее на военном производстве, уходят теперь каждое утро разбирать развалины, переносить трупы в крематорий. Столб огня стоит не опадая над трубой крематория, печи работают на полную мощность круглые сутки.
Починены крыши на бараках, пробитые осколками, вставлены стекла. Упрятаны подальше в глубокие тайники новые партии оружия.
А по Бухенвальду ползет слух: в лагере убит Эрнст Тельман, вождь Коммунистической партии Германии. Где? Как? Когда? И вдруг официальное сообщение в немецких газетах:
«Во время террористического налета авиации на окрестности Веймара 28 августа 1944 года большое количество фугасных бомб попало также в концлагерь Бухенвальд. Среди погибших заключенных также бывшие члены рейхстага Брейтшейд и Тельман» («Leipriger Neueste Nachrichten», 16/IX 1944).
Ложь! Налет был не 28 августа, а 24. Это все знают!
Ложь! Ни одна фугасная бомба не попала на территорию лагеря. Только ближние к ДАУ бараки пострадали от взрывной волны и пожара. Здесь и погиб Брейтшейд. Его труп видели заключенные. Здесь нет никакого сомнения. Но Тельман?..
— Ложь! — восклицал Николай Кальчин. — Писаря говорят, что Тельман не значится ни в одном документе канцелярии. Его не было в Бухенвальде.
—Ложь! — повторял Вальтер Эберхардт. — Если бы Тельман был в Бухенвальде, разве бы мы не узнали об этом, пусть даже гестаповцы держали бы его на глубине 500 метров под землей!
И правда стала просачиваться в лагерь, как ни скрывали ее эсэсовцы. Правду уже знал Эрнст Буссе, а через него все руководство немецкого подполья. Правда пришла от поляка Мариана Згоды, носильщика трупов в крематории Бухенвальда.
Вот какой она дошла до нас.
17 августа после полудня заключенные, работавшие цри крематории, получили приказ готовить печи. Они исполнили приказание и ждали, что будет дальше. Шел час за часом, но ничего не происходило. Под вечер им велели удалиться в жилые помещения и заперли их на замок. Тогда они поняли, что готовится что-то очень секретное. Несмотря на запрет, Мариан Згода вылез во двор через вентиляционную трубу и до ночи лежал за кучей шлака. В полночь в здание крематория вошли несколько офицеров СС и лагерный врач Шидлауский. Несколькими минутами спустя ворота открылись, и во двор въехала легковая машина. Из нее вышли трое штатских. Было похоже, что двое охраняют третьего. Мариан Згода успел заметить, что охраняемый был крупный, лысый, без шляпы, В то время, когда заключенный шел к входной двери крематория между двумя шеренгами эсэсовцев, раздались три выстрела, а потом четвертый.
Минут двадцать спустя Мариан Згода услышал разговор двух офицеров, вышедших во двор покурить:
— Знаешь, кто это был? — спросил один.
— Это был вождь коммунистов Тельман, — ответил другой, и оба они, беспечно раскурив сигареты, направились к воротам.
Утром Мариан Згода чистил печи и в кучке золы обнаружил обгоревшие, искореженные часы. От расстрелянного также остались ботинки, которые забрал один из эсэсовских офицеров.
К вечеру Эрнст Буссе уже знал от Згоды эти подробности, а дней через десять лагерный электрик Армин Вальтер сообщил, что в канцелярии раппортфюрера видел бланк, заполненный на имя Эрнста Тельмана. В графе «Причина смерти» стояло: «Погиб во время налета вражеской авиации». А еще один заключенный Гейнц Мислиц случайно слышал разговор двоих унтер-офицеров СС. Они говорили, что не знают, кому отправить пепел Тельмана, потому что все его родные либо в тюрьмах, либо в концлагерях.
Сомнения быть не могло: злодеяние совершилось, Тельман погиб.
Как выразить всю силу гнева и печали?!
Концлагерь Бухенвальд незримо для эсэсовцев погрузился в траур.
Однажды ночью меня разбудили и передали указание немедленно прийти к дезинфекционному бараку. Ночные вызовы для меня не редкость, поэтому я не стал расспрашивать, кто велел идти и зачем, а быстро оделся в полной темноте и неслышно выбрался из барака. На крыльце огляделся. Сентябрьская ночьтемная, влажная — подходит к концу, на востоке чуть заметна светлина, словно полог ночи там реже. Лагерь спит. Тихо. Спокойно. Не беснуются прожекторы на вышках: видно, ночь притомила часовых. И все-таки заметно какое-то движение. Вот от 25-го блока бесшумной тенью скользнула человеческая фигура и исчезла, за углом где-то скрипнула дверь. Кто-то споткнулся о камень.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23