А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Сименон Жорж
Он приехал в день поминовения
Жорж Сименон
Он приехал в день поминовения
Роман
Перевод Ю. Корнеева
Часть первая
Безбилетный пассажир
I
Взгляд у Жиля Мовуазена был невидящий, глаза покраснели, кожа потрескалась, как у человека, который вдоволь наплакался. Однако не плакал Жиль ни разу.
Капитан Сулемдаль велел ему собрать вещи и ждать в той самой кают-компании, где его кормили в пути.
И Жиль ждал, кутаясь в длинное черное пальто с чужого плеча, нахлобучив на голову черную выдровую шапку; чемодан он поставил рядом, как в тамбуре вагона перед прибытием поезда, в руке держал носовой платок - его мучил насморк.
Судно уже вошло в рыболовную гавань, а он так и не обнаружил никаких примет Ла-Рошели. Может быть, через иллюминаторы этого борта города вообще не видно? Они прошли впритирку к черным красным буям, несомненно обозначавшим фарватер. Затем, почти рядом с корпусом корабля, потянулись тамариски; "Флинт" начал маневрировать, машинный телеграф зазвенел: "Средний ход! Стоп! Задний ход! Стоп! Вперед!"
Пока "Флинт" разворачивался на середине гавани, Жиль искал глазами город, но видел лишь рельсы, вагоны, словно забытые на путях, старое судно со швами, промазанными суриком, и чуть дальше, над голым откосом, шеренгу холодильников.
Смеркалось. Вернее, уже смеркалось. Над землей стоял желтоватый туман, еще окрашенный неясным отблеском заката. Опять показались рельсы, железнодорожная цистерна, прислоненный к ней велосипед и рядом с ним, в двух шагах, прямо напротив Жиля, обнявшаяся парочка.
Эта парочка и стала первым впечатлением Жиля от Ла-Рошели. Парень желтый плащ, непокрытая голова, густая каштановая шевелюра - стоял к нему спиной. Девушку Жиль не разглядел - ему были видны только ее волосы, тоже каштановые, и один широко раскрытый глаз, которым она смотрела на него, не отрываясь от губ своего дружка.
Во всем этом - и в нескончаемом поцелуе, и особенно во взгляде девушки, словно искавшем Жиля в глубине кают-компании, - было что-то странное.
Он вздрогнул. "Флинт" остановился, и в дверях вырос Сулемдаль. Как всегда перед выходом на берег, от его белокурых волос пахло одеколоном, он был идеально выбрит и затянут в новый китель с золочеными пуговицами.
- Пора! - объявил он.
Жиль не нашел слов. А ведь он был просто обязан , поблагодарить капитана. Его переполняло чувство признательности к этому жизнерадостному красавцу, который заботился о нем с почти женским вниманием. Жиль готов был броситься ему на шею, но Сулемдалю это, конечно, не понравилось бы. Поэтому он лишь неловко пожал норвежцу руку и чихнул. Проклятый насморк! Жиль не посмел вытащить платок, который машинально сунул в карман, и, подхватив чемодан, направился к трапу.
Туман рассеялся, и над портом висела лишь легкая голубая, местами лиловатая дымка. Высоко на столбах зажглись электрические светильники.
На палубе, со стороны, противоположной причалу, Жиля ждал матрос. Мовуазен перешагнул через поручни, спустился по штормтрапу в шлюпку и встал на корме, придерживая чемодан ногой.
Теперь он казался еще более высоким, тощим и узкоплечим. Слишком длинное пальто и траурные, черно-белого цвета, одежды лишь усугубляли это впечатление.
Под веслами заплескалась вода, на которую длинными полосами ложились отсветы ламп, и через несколько минут, выпрыгивая на берег, Жиль опять увидел прямо перед собой желтый плащ, спину влюбленного и глаз девушки. Казалось, их поцелуй так и не прерывался.
Теперь на плече у парня Жиль разглядел маленькую ручку, теребившую габардин плаща.
Жилю почудилось, что он ощущает тепло двух тел, влажный вкус нескончаемого поцелуя, прикосновение волос к щеке. Движение руки могло означать лишь одно: "Пусти!.."
Влюбленный, стоявший спиной к воде, не разжимал объятий, и девушка билась в них, как птица, которая пробует высвободиться из поймавшей ее руки.
Она, должно быть, вырывалась изо всех сил. Жиль уже почти целиком видел ее лицо, такое юное, что он смутился. Послышалось ему или нет, но он был уверен, что девушка шепнула:
- Ты что, ослеп?
Она имела в виду его, Жиля, и только сейчас он уразумел, как необычно выглядит и эта высадка тайком, и сам он, длинный, в выдровой шапке, с нелепым чемоданчиком в руке.
Оробев, он задел ногой за канаты, чуть не упал, с трудом добрался до края причала и там, в просвете между строениями, увидел наконец огни города и неяркий маяк, странно контрастирующий с домами на набережной Валлен.
У самого края причала, напротив Деревянного города, есть уютный маленький бар: высокая стойка красного дерева, несколько табуретов и столиков, полки с хрусталем.
Рауль Бабен сидел на своем обычном месте, массивный, как глыба: когда он плюхался на стул, тот, казалось, вот-вот рассыплется под его тяжестью.
Он ничего не делал. Каждый день он просиживал здесь долгие часы, куря одну за другой бесконечные сигары, от которых со временем на седине его бороды и усов отпечатался темно-желтый круг.
Посетители, входя, обязательно поворачивали голову в его сторону. Одни снимали шляпу, другие приподнимали ее, третьи протягивали руку. Бабен не вставал и довольствовался тем, что касался протянутой руки кончиками пальцев.
В Деревянном городе, дощатые строения которого тянутся вдоль причалов, имя Бабена можно было прочесть на добром десятке мастерских: кузницы, лесопильни, ремонт рыболовных сетей, установка моторов, а в гавани, только что покинутой Жилем, туз пик - фирменная марка Бабена красовался на трубах двадцати траулеров.
По меньшей мере каждый час мимо бара проходил грузовик с солью, льдом или углем, и грузовик этот принадлежал Бабену: склады у него были и возле вокзала, и в Ла-Паллисе.
Время от времени в "Лотарингском баре" звонил телефон: "Передайте месье Бабену, что..."
Бабен, не вставая с места и не вынимая сигары изо рта, отдавал распоряжения, потом, вздохнув, вновь устремлял взгляд в окно.
Увидев, как от черного корпуса "Флинта" отвалила шлюпка, Бабен нахмурил густые брови. А когда Жиль Мовуазен с чемоданчиком проходил мимо, Бабен чуточку раздвинул занавески, чтобы получше разглядеть незнакомца.
Он понимал, что ему не надо вставать с места. Он и без того всегда все знал. Каждая шестерня в механизме жизни города и порта была ему знакома, словно он сам пустил ее в ход. Действительно, минут через десять с "Лотарингским баром" поравнялся Сулемдаль, и Бабену пришлось сделать всего три шага до входной двери.
- Ба! Сулемдаль! Норвежец протянул руку.
- Вы к Плантелю? Раньше восьми не появится. Уехал в Руайан - на одном из его судов авария. Что будете пить? И кто этот парень, которого вы сюда доставили?
- Жиль Мовуазен, француз. Родители умерли в Тронхейме, и он застрял там без гроша.
- Гастон! - запросто окликнул Бабен хозяина бара: он привык видеть в нем одного из своих служащих.- Обзвоните гостиницы, выясните, где остановился некий Жиль Мовуазен.
За Большой часовой башней Жиля озарил жаркий свет витрин, и он с неожиданным волнением услышал голоса прохожих: люди здесь в самом деле говорили по-французски. Жиль понимал каждое слово и непроизвольно провожал их любопытным взглядом.
"Французское кафе" - за стеклами завсегдатаи, играющие в карты... Кожаная галантерея... А еще через несколько домов - скупо освещенный магазин, заваленный самыми разнообразными товарами - бухты канатов, фонари, якоря, тросы, бочки смолы, канистры с горючим, даже съестные припасы, словно в бакалейной лавке. И пахнет там-это угадывалось чем-то крепким и приятным.
На вывеске: "Вдова Элуа. Товары для флота".
Стоя на тротуаре, Жиль не сводил глаз с витрины. Слева в лавке-застекленная конторка. Сейчас в ней, должно быть, нестерпимо жарко-чугунная печка раскалена докрасна. В конторке крупная немолодая женщина, с несколько лошадиным лицом; это Жерардина Элуа, тетка Жиля по матери.
На ней было атласное платье с очень высоким воротником, украшенное камеей в золотой оправе. Она что-то говорила. Жиль не слышал слов, но следил за движением губ. Моряк, который сидел напротив нее, закинув ногу на ногу и положив на колено капитанскую фуражку, одобрительно кивал головой.
- Твоя тетка... Элуа...
Жиль то и дело сморкался, хотя глаза у него оставались сухими. Эта неотвязная простуда особенно живо напоминала ему о тронхеймской драме, воскрешая ее во всех подробностях, вплоть до запаха.
Отец тоже был насквозь простужен в тот вечер, когда они высадились в Тронхейме после гастролей на Лофотенах, где труппа распалась. Как всегда, Мовуазены тут же отправились искать гостиницу поменьше и подешевле.
Отец, мать и Жиль стояли на улице со своим громоздким багажом. Перед ними два скупо освещенных подъезда - две гостиницы. Выбирай любую. Никаких оснований предпочесть одну другой.
Увы! На вывеске одной из гостиниц красовался большой белый шар, и отец Жиля, взглянув на жену, тихо бросил:
- Это ничего тебе не напоминает?
Но разве любая гостиница не пробуждала в них каких-нибудь воспоминаний? С тех пор как Мовуазены, не успев даже обвенчаться, уехали из Ла-Рошели, они только и делали, что кочевали по гостиницам и меблированным комнатам.
Жиль не бывал в Ла-Рошели, но знал, что, попав туда, первым делом должен сходить на улицу Эскаль, старинную улицу с аркадами, где дома нависают над тротуаром и сквозь неровные камни мостовой пробивается трава. Там, на дверях дома No 17, висела когда-то медная дощечка: "Месье и мадам Фошерон, первая премия консерватории".
Во всех комнатах дома звучала музыка-старики Фошероны содержали частную музыкальную школу.
Каждый день из деревни Ниёль-сюр-Мер приходил Жерар Мовуазен, худощавый молодой человек со скрипичным футляром под мышкой.
А вечером Элиза, одна из дочерей Фошерона, ждала его под аркадами, и они, наверно, подолгу простаивали в темноте, прижавшись друг к другу, как та парочка, которую видел Жиль, высаживаясь на берег.
Они уехали в Париж. Жерар Мовуазен играл в оркестрах кинематографов, изредка выступал в концертах, а потом пошло - город за городом, гостиница за гостиницей.
Интересно, знал ли кто-нибудь в Ла-Рошели, что Мовуазены подвизаются в варьете и цирках как фокусники и что Элиза в розовом трико...
Именно такой, в розовом трико, облегающем широкие бедра, - мать до сих пор стояла перед глазами Жиля. Вот она во время номера подает затянутому во фрак отцу блестящие аксессуары...
Тронхейм... Белый шар на вывеске гостиницы...
- Послушай, Элиза, возьми себе отдельный номер. Я выпью грога, приму две таблетки аспирина и всю ночь буду потеть. Иначе с этой простудой не разделаешься.
Ну нет! Деньги нужно экономить.
- Мне лучше побыть с тобой.
В комнате, как во всех норвежских домах, высилась монументальная печь, облицованная сливочно-белым фаянсом.
- Велите хорошенько протопить, хозяин. И пусть принесут грогу погорячей.
Мовуазен носил усы - у фокусников это традиция. И красил их - не из кокетства, а потому, что фокуснику не полагается выглядеть старым.
Жиль, как сейчас, видит эти черные с синеватым отливом усы и красный нос отца на белизне подушки.
- ...койной ночи, папа! ...ночи, мама!
Утром мать нашли мертвой - она угорела от этой фаянсовой печи; отец еще боролся за жизнь, но недолго. Ровно столько, чтобы простонать:
- Твоя тетка... Элуа...
Жиль прошел по набережной чуть дальше, до пристани для судов, курсирующих между Ла-Рошелью и островом Ре, уселся на кнехт и стал издали смотреть на магазин, за витриной которого в аквамариновом свете конторки смутно угадывался силуэт его тетки.
Жиль знал здесь и многих других людей, хотя никогда их не видел: отец с матерью постоянно вспоминали родной город, называли улицы, фамилии, торговцев.
- Помнишь того булочника, который...
Жиль вздрогнул. Проходившая мимо девушка в коротенькой юбочке тоже вздрогнула, обернулась и окинула его любопытным взглядом. Это была та самая девушка, которая только что в гавани, у цистерны...
Она обернулась еще два раза и наконец скрылась под- ледяным сводом Большой часовой башни.
Жиль не подозревал, что в эту минуту фамилию его произносят во всех гостиницах города.
- Мовуазен?.. Как грузовики?.. Нет, такого у нас нет.
Кладовщик в серой блузе уже опускал жалюзи на заведении Элуа, но дверь оставалась приотворенной - капитан дальнего плавания еще не вышел. Кожаная галантерея, немного подальше, тоже закрывалась.
Мимо проехал большой зеленый грузовик, и Жиля словно ударило током на кузове он прочел свою фамилию: "Грузоперевозки Мовуазена".
Это, конечно, его дядя по отцу - у него транспортное агентство.
Жилю нужно было лишь перейти улицу... "Это я, тетя, Жиль, ваш племянник. Папа с мамой..."
Одна мысль об этом повергла его в панику. Ни один город - он столько перевидал их на своем веку! - никогда не нагонял на него страху. А вот Ла-Рошели он боялся.
"Завтра!" - дал он себе слово.
В кармане у него еще оставалось двести франков. Одеждой Жиля снабдил хозяин гостиницы в Тронхейме.
- Понимаете, когда мой сын носил траур по матери... Вещи как новенькие...
А капитан Сулемдаль бесплатно довез его до Ла-Рошели и тайком высадил в порту: брать пассажиров на "Флинт" не разрешалось.
Жиль пробыл на суше уже больше часа, но мало что увидел: кусок набережной, гавань и в глубине ее - две выступающие из мрака старинные башни; за ними начиналось море, по которому он приплыл сюда.
Он встал, поднял чемоданчик и дошел до Большой часовой башни; в этот час, когда закрываются магазины, из-под свода ее, продутого холодным сквозняком, толпой валили прохожие. Все они говорили по-французски, и Жиль поминутно вздрагивал: ему казалось, что обращаются к нему.
Еще несколько шагов, и он в городе. Впереди уже i заполыхали яркие витрины: "Единые цены", "Новая галерея"...
Жиль опять повернул к причалам. Он не привык к городам, где нет ни цирка, ни мюзик-холла. Куда бы Мовуазены ни приезжали, им заранее было известно, где остановиться. В каком-нибудь переулочке возле театра обязательно отыскивалась гостиница, в которой можно было встретить знакомых - китайских жонглеров и музыкальных клоунов, труппу марокканских акробатов и дрессировщицу голубей.
Впечатление было такое, что он никуда не уезжал. Повсюду одни и те же фотографии, развешанные по стенам или воткнутые за раму зеркала. Повсюду один и тот же дешевый ресторанчик, где можно оставить записку тем, кто приедет после тебя.
Жиль пересек более темную, обсаженную деревьями часть набережной и вышел на крошечную площадь, на середине которой высился писсуар, казавшийся огромным.
Площадь находилась у входа в порт, возле башен, неподалеку от рыбного рынка - Жиль не видел его, но догадался по запаху. Рядом оказалось кафе: несколько ступенек вверх, узкое окно, посыпанный опилками пол.
Жиль робко приотворил дверь:
- Извините, мадам, у вас не сдаются комнаты?
Толстуха Жажа, знаменитая участница всех рыбных распродаж, матрона в сабо из Сабль д'Олонн и чулках, подвязанных ниже колена красной тесемкой, удивленно и растроганно уставилась на него.
- Да ты входи, паренек. Ну и чепчик у тебя! Жиль крутил в руках свою меховую шапку.
- Говоришь, комната нужна? На ночь или на месяц?
- На ночь. Может быть, на несколько дней. Жиль вспомнил про двести франков и мысленно отсрочил визит к тетке.
- Ну что ж, постараемся тебя устроить, мой ангелочек. Ты обедал?
Откуда Жиль мог знать, что Жажа называет на "ты" весь город, не исключая даже великого Бабена? Это было нечто вроде ее привилегии.
- Ты, наверно, издалека? Да ты весь продрог, малыш! Давай-ка нальем тебе стаканчик для согрева.
Жиль охотно отказался бы - он еще не пробовал спиртного. Но толстуха без разговоров нацедила ему большую стопку чего-то очень крепкого.
- Надеюсь, кормиться будешь здесь? Сегодня у нас селедка-сам увидишь, что это такое! Ты в трауре? Впрочем, не удивительно: завтра день поминовения.
Жиль подчинялся ей безропотно, как ребенок. И то сказать: ему было всего девятнадцать, да и жил он всегда не так, как живут его сверстники.
- Значит, у тебя в Ла-Рошели родня? Фамилию не спрашиваю. А ты предупредил о приезде?.. И холодно же, наверно, в этой твоей Норвегии!
Жилю-то, во всяком случае, еще никогда не было так тепло. Ресторанчик, по утрам ломившийся от посетителей, сейчас пустовал. Лишь изредка какой-нибудь рыбак забегал сюда пропустить стаканчик и перекинуться словцом с Жажа, которая обхаживала Жиля, как наседка однодневного цыпленка.
- Нет, нет, еще глоточек сидра. Я его выписываю из Бретани: здешние моряки большей частью бретонцы. Так что сам понимаешь...
И все-таки в глазах у нее читалось то же удивление, что у девушки, целовавшейся возле цистерны. Жиль был не такой, как другие,-слишком вежливый, слишком застенчивый. Одно это его пальто, длинное, узкое...
- Держу пари, ты всю жизнь держался за мамочкину юбку.
Толстуха угадала, хотя и не совсем.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18