А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Приятно считать себя героем.
— Вы, профессор, не ощущаете ли себя одноким в том мире, в котором вы живете?
— Человеческое существо по своей природе вообще одиноко, чтобы об этом ни говорили. В этом я глубоко убежден. Достаточно один раз принять это — и примиришься с этим навсегда.
— Вы боитесь одиночества?
— Это не то одиночество, которое я имел в виду. Тут, скорее, подходит определение «тоска». Да, я не люблю оставаться один в квартире или в машине. Речь идет об одиночестве физическом, а не моральном. Умный и интересный человек никогда не чувствует себя одиноким наедине с самим собою.
— А как вы относитесь к смерти?
— Мне безразлично, мертв я или нет. Я равнодушен к смерти как к таковой. Но я ненавижу смерть за то, что она позволяет себе делать с человеком. В вашей профессии, комиссар, вы с ней встречаетесь так же часто, как и я.
Профессор прекрасно понимал, что это было его уязвимое место. И этот страх умереть в одиночестве был его маленькой человеческой слабостью, делавшей Гуэна, несмотря на все его величие, обыкновенным человеком, простым смертным, как и все. Но он не стыдился этого.
— После последнего сердечного приступа я почти никогда и нигде не бываю один. С медицинской точки зрения, это совершенно не нужно. И пусть это покажется странным, но простое присутствие человека рядом меня успокаивает. Однажды, когда я был в городе один и почувствовал недомогание, то я сразу вошел в первый же попавшийся бар.
Именно в этот момент, когда профессор наиболее открылся комиссару, Мегрэ задал вопрос, который он уже давно держал наготове:
— Как вы повели себя, когда заметили, что Луиза беременна?
Профессора удивил не сам вопрос и даже не то, что его об этом спросили. Его удивило, что сам этот факт может иметь для кого-то значение.
— Никак, — просто ответил он.
— Она вам говорила об этом?
— Нет. Думаю, что она и сама еще не знала.
— Она узнала об этом в понедельник около шести. Вы ее видели позднее, она вам ничего не сказала?
— Только то, что неважно себя чувствует и хочет прилечь.
— Думали ли вы, что ребенок от вас?
— Ничего такого я не думал.
— У вас никогда не было детей?
— Насколько я знаю, нет.
— А желания иметь ребенка никогда у вас не возникало? Ответ профессора Гуэна шокировал комиссара, который вот уже тридцать лет очень хотел стать отцом.
— А зачем? — вопросом на вопрос ответил профессор.
— Да, действительно!
— Что вы хотите этим сказать?
— Ничего.
— Люди, не имеющие никаких серьезных интересов в жизни, воображают, что ребенок придаст их существованию какое-то значение, что они станут полезными и что после них что-то останется. Ко мне это не относится.
— Не думаете ли вы, принимая во внимание ваш возраст и возраст вашего молодого соперника, что Лулу могла серьезно считать, будто бы ребенок от Пьеро?
— С точки зрения медицины, это несерьезно.
— Я говорю лишь о том, что могла подумать она.
— Возможно.
— Не было бы это достаточным поводом, чтобы покинуть вас и уйти к Пьеро?
— Нет, — ни минуты не колеблясь, ответил профессор тоном человека, глубоко убежденного в своей правоте.
— Она наверняка постаралась бы уверить меня, что ребенок мой.
— И вы бы его признали?
— Почему бы и нет?
— Даже сомневаясь в своем отцовстве?
— Какая разница. Ребенок есть ребенок.
— И вы бы женились на матери ребенка?
— Я не видел бы в этом никакого смысла.
— Как, по-вашему, Лулу попыталась бы женить вас на себе?
— Даже если бы и попыталась, у нее ничего бы не вышло.
— Потому, что вы бы не оставили жену?
— Просто я считаю все эти осложнения излишними и смешными. Я говорю все это совершенно искренне, поскольку считаю вас человеком, способным меня понять.
— Вы говорили об этом со своей женой?
— В воскресенье, после обеда, если не ошибаюсь. Да, в воскресенье. После обеда я был дома.
— А почему вы ей об этом сказали?
— Я сказал об этом и моей ассистентке.
— Знаю.
— Ну вот, видите.
Профессор был прав, считая, что Мегрэ понимает его. Было что-то ужасно высокомерное и одновременно трагическое в том, как профессор разговаривал со всеми, как судил о людях и, в особенности, о женщинах. Он принимал их такими, какими они и были на самом деле, не строя на их счет никаких иллюзий и не преувеличивая их способностей, ожидая от каждой лишь того, что она могла ему дать. В его глазах они стоили лишь немногим больше, чем неодушевленные предметы.
Он также не давал себе труда скрывать от них свои мысли. Какое это имело значение? Он мог размышлять вслух, не заботясь, как они это воспринимают, и еще менее заботясь о том, что они подумают или почувствуют.
— Как повела себя ваша жена?
— Спросила, как я намерен поступить.
— Вы заявили ей, что желаете признать ребенка? Он кивнул.
— А вам не пришло в голову, что это признание могло доставить ей боль?
— Возможно.
На сей раз Мегрэ почувствовал в голосе собеседника нечто такое, что до сих пор ускользало от него. В голосе профессора, произносившего это, возможно, слышалось скрытое удовлетворение.
— Вы это сделали намеренно? — атаковал его комиссар.
— Сказав ей это?
Мегрэ был убежден, что Гуэн предпочел бы не улыбаться, оставаться невозмутимым, но это было сильнее его, и впервые губы профессора раздвинулись в странной улыбке.
— В общем-то, вам даже понравилось, что вы вызвали такое беспокойство у жены и ассистентки?
По тому, с каким выражением лица Гуэн промолчал, было ясно, что он с этим согласен.
— Могла ли кому-нибудь из них прийти в голову мысль избавиться от Луизы Филон?
— С такой мыслью они уже давно сжились. Они ненавидели Луизу. Я не знаю человека, неспособного в определенный момент пожелать смерти другому человеческому существу. Только редко встречаются такие, что способны выполнить задуманное. К счастью для вас, комиссар!
Все сказанное было правдой, и именно это в беседе несколько ошеломляло Мегрэ. В глубине души с самого начала их встречи он думал точно так же, как и профессор. Их мысли о людях и мотивах их поведения были, в сущности, одинаковыми.
Различным был только подход к этой проблеме. С той лишь разницей, что Гуэн высказывал свои мысли вслух, а Мегрэ предпочитал молчать.
Гуэн обладал тем, что Мегрэ назвал бы холодным рассудком. Комиссар же пробовал… он сам себе не мог точно сказать, что он пробовал. Быть может, лучше понять людей ему помогало не только чувство жалости к ним, но и своеобразная симпатия.
Профессор смотрел на людей свысока.
Комиссар же старался смотреть на них, как на равных.
— Луиза Филон была убита, — сказал он медленно.
— Это так. Кто-то дошел до крайности.
— Вы задавали себе вопрос: кто это может быть?
— Это ваше дело, а не мое.
— А вы не подумали, что подозревать могут и вас?
— Конечно. Когда я еще не знал о вашем разговоре с моей женой, я все удивлялся, почему вы меня не допрашиваете. Консьержка предупредила, что вы мною интересуетесь.
И она тоже! А Гуэн считал все это в порядке вещей!
— В понедельник вечером вы поехали в больницу, но оставались у постели больного только полчаса.
— Я поднялся на пятый этаж немного отдохнуть в комнате, которая находилась в моем распоряжении.
— Вы там находились один, и ничто не мешало вам выйти из больницы незамеченным, взять такси и снова вернуться.
— В каком же часу, по вашему мнению, я выходил из больницы и вернулся обратно?
— К несчастью, между девятью и одиннадцатью часами.
— А в какое время приходил к Луизе Пьер Эйро?
— Без четверти десять.
— Выходит, я убил Луизу позднее?
— Пожалуй.
— Не считая времени, затраченного на дорогу, я не мог вернуться в больницу между десятью и половиной одиннадцатого.
Мегрэ сделал в уме подсчет. Профессор рассуждал логично. И комиссар почувствовал себя обманутым. Что-то выходило из-под его контроля, беседа приобретала иное направление, нежели он предвидел. Он стал ждать дальнейшего развития событий.
— Так получилось, господин комиссар, что в пять минут одиннадцатого один из моих сотрудников, доктор Ларю, поднялся ко мне. Он попросил меня спуститься на четвертый этаж; и осмотреть больного. Ни моя ассистентка, ни кто-либо из персонала моего отделения не могли вам ничего сказать — они просто об этом не знали. И речь идет не о показаниях взволнованной женщины, стремящейся избавить меня от хлопот, а о свидетельстве пяти или шести больных, в том числе и того, кого я осматривал, и который до этого меня не знал, и, скорее всего, до сих пор не знает, как мое имя.
— Я никогда не допускал, что именно вы убили Лулу. Но я ожидал, что вы постараетесь скрыть человека, совершившего убийство.
Это был сильный удар. На лице Гуэна появился румянец, и на какое-то мгновение профессор отвел свой взгляд от лица комиссара.
Раздался звонок в дверь квартиры. В комнату вошел Люка в сопровождении служанки. В руках у него был небольшой пакетик.
— Никаких отпечатков, — произнес Люка, разворачивая сверток и подавая револьвер комиссару.
Измученный беготней по городу, Люка смотрел то на Мегрэ, то на профессора, удивленный спокойствием, царящим в квартире, и тем, что нашел их на тех же местах и даже в тех же позах, как и оставил.
— Это ваш револьвер, мосье Гуэн, правда?
Оружие было изготовлено с фантазией — никелированный ствол, перламутровая рукоятка. Такой пистолет, если не стрелять из него в упор, вряд ли наделает больших бед.
— В обойме отсутствует один патрон, — пояснил Люка. — Я позвонил Гастен-Ренету, завтра он все проверит, но и сейчас он почти полностью убежден, что именно из этого револьвера стреляли в понедельник.
— Полагаю, мосье Гуэн, что ваша жена, да и ассистентка, имели доступ к ящикам вашего стола? Вы их не закрываете на ключ?
— Я ничего не закрываю на ключ.
Это тоже было свидетельством его неуважения к людям. Он ничего не скрывал. Его абсолютно не беспокоило, что кто-то мог рыться в его личных бумагах.
— Вы не удивились, застав в квартире в понедельник вечером свою свояченицу?
— Обычно она меня избегает.
— Она вас ненавидит, да?
— Это тоже один из способов разнообразить себе жизнь.
— Ваша жена заявила мне, что сестра зашла к ней совершенно случайно. Просто проходила мимо и решила заглянуть.
— Вполне возможно.
— Но Антуанетта во время допроса сказала, что сестра звонила ей сама и просила зайти.
Гуэн слушал внимательно, но его лицо не выражало никаких чувств. Он удобно расположился в кресле, и Мегрэ поразили длинные и тонкие пальцы профессора. Такие пальцы он видел лишь у пианистов.
— Садись, Люка.
— Хотите, чтобы принесли коньяк и инспектору? Люка отказался.
— Придется проверить одно утверждение вашей жены, и только вы мне можете помочь в этом.
Профессор кивком головы дал понять, что он согласен.
— В свое время у вас произошел сердечный приступ в квартире Лулу.
— Ну, с приступом несколько преувеличено, но правда.
— А правда, что ваша любовница, испугавшись, позвала на помощь вашу жену? Гуэн удивился.
— Кто вам это сказал?
— Не имеет значения. Это правда?
— Не совсем.
— Надеюсь, вы понимаете, что ваш ответ имеет большое значение?
— Я отдаю себе в этом отчет, особенно принимая во внимание манеру, в которой вы задаете вопросы, хотя не совсем понимаю, зачем вы так поступаете. В ту ночь я действительно плохо себя почувствовал. Я попросил Луизу подняться ко мне в квартиру и найти в ванной комнате пузырек с лекарством. Горничные уже спали, и дверь открыла моя жена, да и комната их находится на седьмом этаже. Жена помогла Луизе найти лекарство.
— Они спустились вместе?
— Да. Только к этому времени приступ уже прошел, и я выходил из квартиры Луизы.
— Минуточку.
Мегрэ сказал Люка несколько слов, и тот вышел из комнаты. Гуэн ни о чем не спросил и далее не высказал удивления.
— Когда вы стояли на пороге квартиры Луизы, дверь была открыта настежь?
— Нет, закрыта.
Мегрэ хотелось бы, чтобы профессор солгал. Он уже давно хотел услышать, как Гуэн пытается что-то скрыть, но тот был обезоруживающе откровенен.
— Вы в этом уверены? — комиссар давал ему последний шанс.
— Абсолютно.
— Выходит, по вашим показаниям, жена никогда не заходила в квартиру Луизы Филон?
— Вы ее не знаете, комиссар.
Но разве Жермена Гуэн не уверяла, что она только однажды имела возможность войти в квартиру Луизы Филон?
Значит, в ту ночь ее там не было. Зато, когда она спустилась, чтобы побеседовать с Мегрэ, то не окинула комнату заинтересованным взглядом, а вела себя так, словно прекрасно знала это место.
Это была ее вторая ложь, если считать, что она скрыла от комиссара известие о том, что Лулу ждала ребенка.
— Полагаете, что ваша жена все еще подслушивает за дверью?
Предосторожность комиссара запоздала, и Люка можно было не посылать наблюдать за дверью.
— Я в этом уверен… — начал профессор.
И в этот момент дверь комнаты открылась. Мадам Гуэн сделала два шага, ровно столько, чтобы оказаться прямо перед мужем и иметь возможность смотреть ему прямо в глаза. Никогда еще Мегрэ не видел в человеческих глазах столько ненависти и презрения. Профессор не отвернулся, он, не дрогнув, выдержал этот взгляд.
Мегрэ поднялся.
— Я вынужден арестовать вас, мадам Гуэн.
Все еще глядя на мужа, она произнесла почти рассеянно:
— Знаю.
— Полагаю, вы все слышали?
— Да.
— Вы сознаетесь в убийстве Луизы Филон?
Она только кивнула головой, и можно было подумать, что мадам Гуэн разъяренной фурией готова броситься на мужа, спокойно выдержавшего ее взгляд.
— Он знал, что так и произойдет, — наконец произнесла она прерывающимся голосом, тяжело дыша. — И я думаю теперь, если бы он этого не хотел, если бы не подталкивал меня к убийству, стал бы он все это говорить?
— Вы позвонили сестре, чтобы обеспечить себе алиби? Она снова кивнула. Мегрэ продолжал:
— Думаю, что вы спустились на четвертый этаж в то время, когда якобы отправились на кухню приготовить грог?
При этом вопросе она наморщила брови и перевела взгляд на комиссара. Она явно колебалась, в ней чувствовалась какая-то внутренняя борьба. Наконец она сухо произнесла:
— Это неправда.
— Что неправда?
— Что моя сестра оставалась в комнате одна.
Мегрэ покраснел под полным иронии взглядом Гуэна, который явно должен был означать: «Ну, что я вам говорил?» Мадам Гуэн не могла вынести всей тяжести преступления. Она могла ничего не сказать. Но сказала.
— Антуанетта знала, что я хочу сделать. В последний момент смелость меня покинула, и она спустилась со мной.
— Она вошла в квартиру?..
— Она оставалась на лестнице.
И через минуту таким тоном, словно бросала всем вызов, добавила:
— Пусть будет хуже! Но такова правда.
Ее губы дрожали от едва сдерживаемого бешенства.
— Теперь он сможет обновить свой гарем!
Мадам Гуэн ошиблась. В жизни профессора больших изменений не произошло. Несколько месяцев спустя с ним стала жить Люси Деко. Она продолжала оставаться его ассистенткой и секретарем.
Хотела ли она женить на себе профессора? Мегрэ этого не знал. Во всяком случае, профессор не женился вторично.
Но всегда, когда в разговоре упоминалось имя профессора Гуэна, комиссар делал вид, что не слышит, и поспешно переводил разговор на другую тему.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12