А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Я тоже, — отвечаю я мрачно, словно участник конгресса сотрудников нотариальных контор, — я тоже буду безмерно рад вновь вас увидеть Про себя я добавлю: при условии, что вы будете находиться в выгребной яме, и при этом погруженной по самые губы Вы, наверное, подумаете, что у меня период мизогении (вы об этом подумаете, конечно, при условии, что вам известно значение этого слова), но я вам отвечу: опыт убивает романтизм. Чем дольше живешь, тем больше замечаешь, что слишком опасно переоценивать себя в отношениях с женским полом.Неожиданно я теряю сознание. Это малышка хлороформирует меня на свой манер, то есть влепляет мне один из тех поцелуев, который способен выдержать только водолаз после многомесячных тренировок.Не знаю, красавчик ли Фред давал ей частные уроки, но могу вас заверить, что она знает научную сторону вопроса. Когда смотришь на женский рот, с трудом представляешь, что он способен на подобную работу Мой продолговатый мозг начинает искриться, а спинной — Плавиться.Ничего лучшего не придумаешь, чтобы разбудить дремлющего мужчину. Это слишком и этого мало! Я уже говорил вам, что передние сиденья моего автомобиля опрокидываются автоматически? Это потрясающе удобно для ночевки в Булонском лесу. Вы нажимаете на рычаг, и спинка подает вам пример, занимая горизонтальное положение Эстелла не имеет ничего против. Она доказывает мне, что я менее всего ей антипатичен. В туманной осенней ночи, колеблемый ветерком, слабо позванивает колокольчик виллы Вопакюи, говоря на своем языке, как мне кажется. «Первый заход!» * * * Четверть часа спустя Эстелла опускает то, что я поднял, и поднимает то, что из ее одеяния спустил я. Она запечатлевает на моих устах последний поцелуй и открывает стонущие ворота. Я смотрю, как она растворяется в ночи Славное приключение. Я наконец успокоился. Она из страны ледников, но общего у нее с ними — лишь прозрачность ее взгляда. С академической точки зрения, холмистость ее тела более нежная и мягкая, чем Пюи де Дом (Департамент, расположенный в Центральной части Франции, для которой характерны сглаженность и округлость местности).Я включаю свою тарахтелку. В момент отправления я замечаю, что свет, который сиял в доме, когда я приехал за малышкой, погашен. Может быть, просто перегорела лампочка. Даже батарейки марки «Мондер» выходят из строя, когда ими пользуются. * * * Стоит ли вам говорить о том, что я с громадным удовольствием возвращаюсь домой? Моей милой Фелиции, должно быть, плохо спится, как и всякий раз, когда ее сынишка не ночует дома, гоняясь за негодяями или бегая в поисках приключений… Я уже представляю себя меж двух простыней с запахом альпийской лаванды. Фелиция кладет ее в маленьких пакетиках в ящики комода, и белье у нас всегда пахнет одинаково. Для других — это запах Альп, для меня же он стал запахом Фелиции.Остановившись перед дверью гаража, я замечаю, что в доме включен свет. Это лишь вызывает у меня беспокойство, потому что было бы естественно, если бы освещенной была только мамина комната, но дело в том, что сияет весь первый этаж.Не хватало еще, чтобы заболела моя матушка! Я всегда, возвращаясь домой, более или менее побаиваюсь найти ее в плохом состоянии. Я хорошо знаю, что в тот день, когда она отправится в универсам Господа Бога за своим ореолом, для меня все изменится. С этого момента я останусь совершенно один в обширном мироздании, отягощенный моим бренным телом.Я пересекаю наш садик, вопреки всему думая, что пришла пора сажать луковицы тюльпанов, которые моя милая старушка заказала в Голландии.Придется предусмотреть на завтра сеанс копки. Это моя дань сельской жизни. О женщины! Если бы вы видели меня, когда я занимаюсь копкой — в старых джинсах, с торсом, который рельефно проступает сквозь плотно облегающий пуловер с закрытым воротом, с ногами, обутыми в бретонские сабо! Да если бы вы меня видели, вы бы убежали из ваших салонов Людовика Какого-то, чтобы рядом со мной выпалывать сорную траву…Я влетаю в зал, являющийся одновременно столовой, словно порыв ветра. И кого же я вижу, поникшими в креслах, сонных и молчаливых?Конечно, маму, со скрещенными на животе руками, со сбившейся набок прической, а затем окруживших ее с двух боков, подобно разбойникам, повешенным рядом с Господом нашим, Берюрье и Парикмахера.Толстяк похож на глыбу плавящегося топленого свиного сала; его отросшая борода придает ему вид подпольщика.Парикмахер, напротив, одет с изысканностью, стремление к которой, кстати, не увенчалось успехом. На нем костюм «принц Уэльский» в слишком крупную клетку, голубая рубашка, галстук супербордового цвета, замшевые туфли с золочеными застежками…Мое появление заставляет их подскочить.— Ну ладно, ладно! — вскрикиваю я. — Достаточно разыгрывать Рюи-Блаза.Толстяк начинает рыдать, Парикмахер — шмыгать носом…— Толстуха загнулась или в чем дело? — взрываюсь я.— Нет!.. — жалобно мычит Берю. — Но она снова пропала, Сан-А.Ну вот, они опять начинают свой цирк. И это в три часа утра!Доставайте носовые платки! Можно подумать, что присутствуешь при скорбных похоронах — Что это снова за история? Закройщик висков бормочет — Речь идет — увы! — о печальной действительности, комиссар. Наша дорогая Берта испарилась!Смелый образ, надо признать. Вы можете себе представить испаряющейся эту китиху, принадлежащую Берю? Даже на мысе Канаверал не смогли бы добиться ее исчезновения.— Она навострила лыжи.— Хочешь выпить чего-нибудь горячего? — обрывает меня Фелиция.Я отвечаю ей, что только что принял кое-что очень горячее, а в сторону шепчу нежное имя Эстеллы. Однако добавляю, что охотно согласился бы на что-нибудь прохладное. Во рту у меня будто в хлеву, и глоток шампанского в такое время никогда не вредил ни одному полицейскому.Слова «Лансон брют» мгновенно иссушают печаль Толстяка. Его зрачок становится золотистым, как пробка от шампанского.— Рассказывай, — вздыхаю я, готовый ко всему.— Ну вот…Он расшнуровывает свой правый башмак и сбрасывает его, помогая левой ногой. Через дырявый носок высовывается ряд пальцев, подтверждающих, что Толстяк принадлежит к семейству копытных, и даже копытных в трауре.— Ты позволишь? — мурлычет он. — Меня мучают мозоли.— Однако это не лучший пример, который ты им подаешь, чтобы побудить их к…— Оставь свои шутки, Тонио… Я полностью выпотрошен всей этой историей…Он умолкает, приятно взволнованный появлением слегка запотевшей бутылки, которую приносит Фелиция.— Ты можешь начать свое объяснение, когда захочешь, если не предпочтешь изложить его в письменной форме.— Когда мы с тобой расстались сразу после полудня, не знаю, заметил ли ты, но Берта была в гневе!— Да, это было так же заметно, как твой красный нос на том, что тебе служит лицом — Поскольку у нее не был приготовлен обед и так как она не хотела заниматься стряпней в это время, мы пошли в ресторан, — знаешь, этот, «Ля жуа», на соседней с нашей улице… Там фирменное блюдо-петух в вине…Его лицо озаряется желудочными воспоминаниями, и он вздыхает — Его готовят с маленькими луковицами, кусочками сала и гренками, натертыми чесноком Чеснок — это самое главное в этом блюде Большинство поваров его не кладут — вроде бы он убивает вкус лука…Мне просто смешно… (И в самом деде, он издает такой звук, который бы вы расслышали, находясь у себя дома, если бы поднапрягли свой слух.) Мне смешно, потому что чеснок — это как бы жена лука…— Нет! — перебиваю я. — Он не может быть женой: у него лесбиянские наклонности (Шутка построена на жаргонном значении слова «дольки чеснока», что одновременно означает — «лесбиянка»).Этот убогий каламбур возвращает его к реальности.— Ладно, оставим это, — говорит он нехотя.— Вот именно, оставим живописание меню, у мамы имеется поваренная книга с предисловием Курнонского (Известный французский специалист по вопросам национальной кухни, удостоившийся избрания во французскую Академию).— Так вот, мы сидим в ресторане. И тут за десертом Берта поднимает скандал…— Из-за чего? Что, в сливки подмешали горчицу?— Нет, но в ее башку вернулись утренние события. Она стала мне говорить, что ты и я — две бездари, и просто трудно представить, что в наше время на несколько дней похищают порядочных женщин, а мерзавцы полицейские палец о палец не ударят для того, чтобы отыскать этих негодяев.Он умолкает.— Вот так. Переведи дух, Толстяк, а то из тебя выйдет плохой стеклодув.— Вечно ты смеешься, даже в серьезных случаях!Я наполняю фужеры, и мы принимаемся за их содержимое.— За здоровье Берты! — говорю я.Парикмахер хнычет в свое шампанское энного года выдержки.Толстяк проглатывает свой бокал, как какой-нибудь стаканчик «Мюскаде» за стойкой.— Она была так взбешена, что ушла, — говорит он. — Она все больше сатанела во время разговора, ты же ее знаешь. И вдруг — бах! — встает и сматывается, прежде чем я успел заплатить. Сказать тебе, она даже не стала доедать клубнику со сливками!.. Мне пришлось самому съесть ее порцию.— И что дальше?— Поначалу я не слишком обеспокоился. Я подумал, что она пошла поплакаться в жилетку моего присутствующего здесь друга Альфреда…Альфред подхватывает: «И я ее не видел!»— Представляешь? — причитает Берюрье. — Он ее не видел! Я целый день шатаюсь по нашему кварталу, заходя то к Полю, то к Пьеру. Под вечер возвращаюсь домой — никого! Я жду. Опять никого! В десять часов я выхожу из себя и иду будить моего присутствующего здесь друга Альфреда…— А я ее так и не видел! — подтверждает массажист волосяного покрова черепов.— Ты слышишь? — плачущим голосом спрашивает Здоровило. — Он ее не видел… Мы ходили от его дома к моему до полуночи. Нет Берты!— Забрали б ее черти!..Это уже говорю я. Говорю не ради рифмы — она была бы неудачной, — а потому что меня неожиданно охватывает беспокойство. Настоящее беспокойство…— Ма, — говорю я, — у нас в аптечке должен быть «Макситон». Налей-ка нам всем троим по хорошей дозе. Похоже, нам придется не спать всю ночь!Лицо моей славной Фелиции сереет от волнения. Через стол я кладу свою руку поверх ее руки.— Не беспокойся! Я отосплюсь завтра… Ты же знаешь, как я люблю спать днем, пока ты убираешь в доме. Сквозь сон я чувствую, как ты ходишь по комнатам… Как бы ты ни старалась, мама, ходить на цыпочках и приподнимать двери за щеколды, чтобы они не скрипели, я все равно слышу тебя, и от этого мой сон становится еще слаще. Глава 13 — Куда мы так несемся? — причитает доблестный Берю, подтверждая высказывание, согласно которому человек будто бы есть мыслящий тростник. С тростником у Берю абсолютно нет ничего общего; он скорее тянет на гигантский баобаб, но думает он много, особенно о жратве.— Мы возвращаемся в Мэзон-Лаффит, — отрывисто отвечаю я с тем чувством лаконизма, которое побудило Министерство почт и телеграфа сделать мне однажды лестные предложения.— Опять!.. — мямлит Толстяк.— Что ты хочешь, Жиртрест, лично я еду туда в четвертый раз. Если меня выгонят из полиции, у меня останется шанс устроиться в Управление городского транспорта, чтобы обеспечивать автобусное сообщение на этом направлении в дни скачек.— А зачем ты туда возвращаешься?— Если бы вместо головы у тебя было не ведро патоки, ты бы вспомнил, что твоя пастушка с пеной у рта утверждала, что она узнала этот дом… Ты говоришь, что она была раздосадована тем, что мы собираемся похерить это дело, и обозвала нас бездарями… Поскольку эта девушка отважна и ничего не боится, я думаю своей головкой гениального легавого, что она решила вернуться сюда, дабы разобраться на месте и, может быть, последить за хибарой на проспекте Мариво.Парикмахер жалобно хнычет:— В этом вся Берта! Отважная, решительная, повинующаяся самым благородным порывам…— Согласен, — говорю я. — Ей дадут медаль с лентой, длиной с кардинальский шлейф, но, ради всего святого, дружище, позвольте нам спокойно думать.Рассерженный ловец вшей забивается в угол на заднем сиденье моего движителя на бензине и не произносит более ни слова.Толстяк, который любого заткнет за пояс по части дедукции, делает вывод:— Стало быть, этот хренов Лавми замешан в этом деле?— Возможно, да, в самом деле…— Сволочь! Какая там он ни звезда, но ты увидишь, как я всыплю этому торговцу томностью. Когда я отведу свою душу на нем, можешь быть уверен, что голливудская студия сделает из его контракта конфетти. Все эти дуры, которые млеют перед его фотографиями, подумают, что это Франкенштейн!— Умерь свое красноречие! — успокаиваю я его. — Прежде чем громить, надо знать, что громить. Каждый может ошибиться, как говорил еж, слезая с одежной щетки.— Что ни говори, но с этой хибарой не все в порядке. Если Берта сказала, что она уверена, что была здесь, значит, она уверена в этом.Эта малышка — само воплощение женской логики, можешь спросить у Альфреда.— Я больше ничего не говорю, — сердито бросает косец бород, чопорный, как пенсне.— Не дуйся, Альфред, — советует ему Берю. — Сан-Антонио хоть и резок в своих речах, но парень хороший. Открытое сердце. Доказательства? Он мог бы нас сейчас послать ко всем чертям и завалиться спать. А он вместо этого, погляди, из кожи вон лезет, чтобы отыскать нашу с тобой Берту.Альфред, будучи человеком справедливым, для которого «справедливость» — не пустой звук, становится под сверкающее знамя логики.Вскоре я въезжаю в парк. Ночные птицы горланят в ветвях «Эта ночь принадлежит нам».Я останавливаю свою тачку в нескольких кабельтовых от жилища Вопакюи. В квартале тишина. Света нет ни в одном окне, аллеи полны тумана и похожи на сказочные проспекты, ведущие в чистилище.— Ну, так как ты себе это представляешь, мой Тонио? — спрашивает Берю.Если так и дальше будет продолжаться, Берю меня усыновит… Без своей Толстухи он ни на что не годится. Теперь весь его любовный пыл, словно ладан, окутывает меня.— Я представляю себе это, как ты выражаешься, следующим образом. Ты сейчас вместе с Альфредом официально явишься в дом на проспекте Мариво. Вы — полицейские. Ты предъявишь свое удостоверение, если его еще можно прочесть, что меня удивило бы, потому что самая последняя жаровня чище твоих карманов. Няня сделает вид, что она удивлена… Ты скажешь, что вам поручена охрана Фреда Лавми и его семьи. Осведомитель вам сообщил о будто бы готовящемся ограблении, потенциальной жертвой которого может стать наша великая международная кинозвезда…— Почему «потенциальной»? — обеспокоено спрашивает Толстяк, который располагает словарным запасом продавца устриц.— Альфред тебе объяснит… Ваша задача — отвлечь ее на некоторое время. Например, вы спросите у нее, исправна ли система запирания дверей, — одним словом, займете разговорами…— И что она скажет, эта девка? — спрашивает почтенный Берю.— Одно из двух: либо она замешана в этой истории и сделает вид, что верит вашим байкам, либо же она чиста, как отбеливающее средство, и в этом случае она посмотрит на вас косо, как говаривал один мой знакомый офтальмолог. Возможно, она будет недовольна. В этом случае это не имеет ни малейшего значения… Будьте очень сдержанны. Стиль поведения — серьезность и вежливость, понял?— Не хватало еще, чтоб ты мне расставлял точки над "i", черт возьми! — ворчит недовольно Берю. — Мы уже столько знаем друг друга, мать твою, что тебе должно быть известно: касательно приличий мне нет равных!Ухватившись за ручку дверцы, кстати, к моему великому беспокойству, так как все, к чему он прикасается, имеет тенденцию превращаться в предметы для мусорного ящика, Толстяк спрашивает:— А ты, Сан-А, не идешь с нами?— Ты же знаешь, что я уже приходил к ней под ложным предлогом. Она считает меня управляющим ее участка.— Знаю, но как раз и подумай о филохолическом эффекте.— Психоколическом, — поправляет с видом знатока Альфред, эрудиция которого патронируется фирмой, поставляющей бриллиантин.Я нажимаю на медвежью лапу Толстяка, завершая таким образом открытие дверцы. Затем решительно выталкиваю его из машины.— Слушай, человече, — твердо говорю я ему. — Я здесь — мозг, а ты член, и даже очень нижний член. Так что, не обременяй себя проблемами, ибо от них у тебя появится перхоть.Ворча, он удаляется, сопровождаемый своим служивым товарищем (разве не служат они одной и той же бабе?).Как только в полной тишине уснувшей природы раздается надтреснутый голос колокольчика Вопакюи (когда ты обладаешь культурой, ее следует разносить, об этом вам скажет любой почтальон (Игра слов, построенная на многозначности сочетания — «обладать культурой» и «разносить письма»)), я, в свою очередь выхожу из машины, снимаю туфли, связываю их шнурками и перебрасываю через плечо. После чего залезаю на крышу автомобиля, делаю прыжок, и мне удается ухватиться за ветку дуба, которая помогает мне перебраться через неудобную ограду. Я спрыгиваю к подножию дерева и обуваюсь, что, по правде говоря, является самым рациональным способом ношения обуви.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13