А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В конце концов, мы ведь все те же простые смертные,
какими были всегда. Только что интеллект у нас выше, чем у наших предков.
Мы строим для себя механические придатки, которые расширяют наши
возможности. Вроде этой машины.
- Не знаю, что вам на это сказать, - произнес Лодж. - Право, не знаю.
Я устал от этого переливания из пустого в порожнее. От бесконечных
рассуждений и домыслов.
Но про себя подумал, что на самом-то деле ему есть что сказать. Он
знал, что машина способна действовать самостоятельно - заставила же она
Щеголя запустить индюшкой в Философа. А впрочем, то была чисто
автоматическая реакция, и это ровно ничего не значит.
Или он ошибся?
- Машина могла выпустить на экран персонаж Генри, - убежденно заявил
Форестер. - Могла заставить Философа над нами издеваться.
- Но с какой целью? - спросил Лодж. - Если бы у нее появилось такое
качество, она держала бы его в тайне. В этом единственная ее защита. Мы
ведь можем ее уничтожить. И скорее всего так бы и сделали, если бы нам
показалось, что она ожила. Мы бы ее демонтировали, разобрали на составные
части, разрушили.
Оба умолкли, и в наступившей тишине Лодж почувствовал, что все вокруг
пронизано ужасом, но ужасом необычным. В нем слилось смятение мыслей и
чувств, внезапная смерть одного из них, лишний персонаж на экране, жизнь
под постоянным надзором, безысходное одиночество...
- У меня больше голова не варит, - произнес он. - Поговорим завтра.
Утро вечера мудренее.
- Хорошо, - согласился Форестер.
- Хотите что-нибудь выпить?
Форестер отрицательно покачал головой.
Ему тоже больше невмоготу разговаривать, подумал Лодж. Он рад
поскорей уйти.
Как раненое животное. Мы все, как раненые животные, расползаемся по
своим углам, чтобы остаться в одиночестве; нас тошнит друг от друга, для
нас отрава - постоянно видеть за обеденным столом и встречать в коридорах
одни и те же лица, смотреть на одни и те же рты, повторяющие одни и те же
бессмысленные фразы, так что теперь, столкнувшись с обладателем
какого-нибудь определенного рта, уже знаешь заранее, что он скажет.
- Спокойной ночи, Бэйярд.
- Спокойной ночи, Кент. Крепкого вам сна.
- Увидимся завтра.
- Разумеется.
Дверь тихо закрылась.
"Спокойной ночи. Крепко спите.
Укусит клоп - его давите".

6
После завтрака все они собрались в гостиной, и Лодж, переводя взгляд
с одного лица на другое, понял, что под их внешним спокойствием скрывается
непередаваемый ужас; он почувствовал, как беззвучным криком исходят их
души, одетые в непроницаемую броню выдержки и железной дисциплины.
Кент Форестер не спеша старательно прикурил от зажигалки и заговорил
небрежным будничным тоном, словно бы между прочим, но Лодж, наблюдая за
ним, отлично сознавал, чего стоило Кенту такое самообладание.
- Нельзя допустить, чтобы это вконец разъело нас изнутри, - произнес
Форестер. - Мы должны выговориться, поделиться друг с другом своими
переживаниями.
- Иными словами - подыскать разумное объяснение тому, что произошло?
- спросил Сиффорд.
- Я сказал "выговориться". Это тот случай, когда самообман
исключается.
- Вчера на экране было девять персонажей, произнес Крейвен.
- И кит, - добавил Форестер.
- Вы считаете, что один из...
- Не знаю. Если это проделал кто-то из нас, пусть он или она честно
признается. Ведь все мы способны понять и оценить шутку.
- Если это шутка, то шутка отвратительная, - заметил Крейвен.
- Это уже другой вопрос, - сказал Форестер.
- Если бы я узнал, что это просто мистификация, у меня бы камень с
души упал, - проговорил Мэйтленд.
- То-то и оно, - подхватил Форестер. - Именно это я и желал выяснить.
- У кого-нибудь из вас есть что сказать? - немного погодя спросил он.
Ни один из присутствующих не проронил ни слова.
Молчание затянулось.
- Никто не признается, Кент, - сказал Лодж.
- Предположим, что этот горе-шутник хочет сохранить инкогнито, -
проговорил Форестер. - Желание вполне понятное при таких обстоятельствах.
Тогда, может быть, стоит раздать всем по листку бумаги?
- Раздайте, - проворчал Сиффорд.
Форестер вытащил из кармана сложенные пополам листы бумаги и,
аккуратно разорвав на одинаковые кусочки, роздал присутствующим.
- Если вчерашнее происшествие произошло по вине одного из вас, ради
всего святого, дайте нам знать, взмолился Лодж.
Листки вернулись к Форестеру. На некоторых было написано "нет", на
других - "какие уж там шутки", а на одном - "я тут ни при чем".
Форестер сложил листки в пачку.
- Что ж, значит, эта идея себя не оправдала, - произнес он. -
Впрочем, должен признаться, что я не возлагал на нее особых надежд.
Крейвен тяжело поднялся со стула.
- Нам всем не дает покоя одна мысль, - проговорил он. - Так почему же
не высказать ее вслух?
Он умолк и с вызовом посмотрел на остальных, словно давая понять, что
им не удастся его остановить.
- Генри здесь недолюбливали, - сказал он. - Не вздумайте это
отрицать. Человек он был жесткий, трудный. Трудный во всех отношениях -
такие не пользуются расположением окружающих. Я сблизился с ним больше,
чем остальные члены нашей группы. И я охотно согласился сказать несколько
слов в его память на сегодняшней панихиде, потому что, несмотря на
трудность своего характера, Генри был достоин уважения. Он обладал такой
твердой волей и упорством, какие редко встретишь даже у подобных
личностей. Но на душе у него было неспокойно, его мучили сомнения, о
которых никто из нас не догадывался. Иногда в наших с ним кратких беседах
его прорывало, и он говорил со мной откровенно - по-настоящему откровенно,
как никогда не говорил ни с кем из вас.
Генри стоял на пороге какого-то открытия. Его охватил панический
страх. И он умер.
А ведь он был совершенно здоров.
Крейвен взглянул на Сью Лоуренс.
- Может, я ошибаюсь, Сьюзен? - спросил он. Скажите, убыл он
чем-нибудь болен?
- Нет, он был здоров, - ответила доктор Сьюзен Лоуренс. - Он не
должен был умереть.
Крейвен повернулся к Лоджу.
- Он недавно беседовал с вами, правильно?
- Дня два назад, - сказал Лодж. - На вид он казался таким же, как
всегда.
- О чем он говорил с вами?
- Да, собственно, ни о чем особенном. О делах второстепенной
важности.
- О делах второстепенной важности? - язвительно переспросил Крейвен.
- Ну ладно. Если вам угодно, извольте, я могу уточнить. Он говорил о
том, что не хочет продолжать свои исследования. Назвал нашу работу
дьявольским наваждением. Именно так он и выразился: "Дьявольское
наваждение". - Лодж обвел взглядом сидевших в комнате людей.
- Он говорил с вами настойчивей, чем прежде?
- Мне не с чем сравнивать, - ответил Лодж. - Дело в том, что на эту
тему он беседовал со мной впервые. Пожалуй, из всех, кто здесь работает,
один он никогда прежде ни при каких обстоятельствах в разговоре со мной не
затрагивал этого вопроса.
- И вы уговорили его продолжить работу?
- Мы обсудили его точку зрения.
- Вы его убили!
- Возможно, - сказал Лодж. - Возможно, я убиваю вас всех. Или же
каждый из вас убивает себя сам. Почем я знаю? - Он повернулся к доктору
Лоуренс: - Сью, может человек умереть от психосоматического заболевания,
вызванного страхом?
- По клинике заболевания нет, - ответила Сьюзен Лоуренс. - А если
исходить из практики, то боюсь, что придется ответить утвердительно.
- Он попал в ловушку, - заявил Крейвен.
- Вместе со всем человечеством, - в сердцах обрезал его Лодж. - Если
вам не терпится размять свой указательный палец, направьте его по очереди
на каждого из нас. На все человеческое общество.
- По-моему, это не имеет отношения к тому, что нас сейчас интересует,
- вмешался Форестер.
- Напротив, - возразил Крейвен. - И объясню почему. Из всех людей я
последним поверил бы в существование призраков...
Элис Пейдж вскочила на ноги.
- Замолчите! - крикнула она. - Замолчите! Замолчите!
- Успокойтесь, мисс Пейдж, - попросил Крейвен.
- Но вы же сказали...
- Я говорю о том, что, если допустить такую возможность, здесь у нас
сложилась именно та ситуация, в которой у духа, покинувшего тело, был бы
повод и, я бы даже сказал, право посетить место, где его тело постигла
смерть.
- Садитесь, Крейвен! - приказал Лодж.
Крейвен в нерешительности помедлил и сел, злобно буркнув что-то себе
под нос.
- Если вы видите какой-то смысл в дальнейшем обсуждении этого
вопроса, - произнес Лодж, - настоятельно прошу оставить в покое мистику.
- Мне кажется, здесь нечего обсуждать, - сказал Мэйтленд. - Как
ученые, посвятившие себя поискам первопричины возникновения жизни, мы
должны понимать, что смерть есть абсолютный конец всех жизненных явлений.
- Вы отлично знаете, что это еще нужно доказать, - возразил Сиффорд.
Тут вмешался Форестер.
- Давайте-ка оставим эту тему, - решительно сказал он. - Мы можем
вернуться к ней позже. А сейчас поговорим о другом. - И торопливо добавил:
- Нам нужно выяснить кое-что еще. Скажите, кто-нибудь из вас знает, какой
персонаж принадлежал Генри?
Молчание.
- Речь идет не о том, чтобы установить тождество каждого из
участников Спектакля с определенным персонажем, - пояснил Форестер. - Но
методом исключения...
- Хорошо, - сказал Сиффорд. - Раздайте еще раз ваши листки.
Форестер вытащил из кармана оставшуюся бумагу и снова принялся рвать
ее на небольшие кусочки.
- К черту эти ваши липовые бумажки! - взорвался Крейвен. - Меня на
такой крючок не поймаешь.
Форестер поднял взгляд с приготовленных листков на Крейвена.
- Крючок?
- А то нет, - вызывающим тоном ответил Крейвен. - Если уж говорить
начистоту, разве вы все время не пытаетесь дознаться, кому какой
принадлежит персонаж?
- Я этого не отрицаю, - заявил Форестер. - Я нарушил бы свой долг,
если бы не пытался установить, кто из вас стоит за тем или иным
персонажем.
- Меня удивляет, как тщательно мы это скрываем, - заговорил Лодж. - В
нормальной обстановке подобное явление не имело бы значения, но здесь мы
живем и работаем в очень сложных условиях. Мне думается, что, если бы
каждый из нас перестал делать из этого тайну, всем нам стало бы намного
легче существовать. Что до меня, то я охотно назову свой персонаж. Готов
быть первым - вы только дайте команду. - Он замолчал и выжидающе посмотрел
на остальных.
Команды не последовало.
Все они глядели на него в упор, и лица их были бесстрастны - они не
выражали ни злобы, ни страха, ничего вообще.
Лодж пожал плечами, сбросив с них бремя неудачи.
- Ладно, оставим это, - произнес он, обращаясь к Крейвену. - Так о
чем вы говорили?
- Я хотел сказать, что написать на листке бумаги имя персонажа - это
все равно, что встать и произнести его вслух. Форестеру знаком почерк
каждого из нас. Ему ничего не стоит опознать автора любой записки.
- У меня этого и в мыслях не было, - запротестовал Форестер. -
Честное слово. Но в общем-то Крейвен прав.
- Что же вы предлагаете? - спросил Лодж.
- Списки типа избирательных бюллетеней для тайного голосования, -
сказал Крейвен. - Нужно составить списки имен персонажей.
- Я вы не боитесь, что мы сумеем опознать каждого по крестику,
поставленному против имени его персонажа?
Крейвен взглянул на Лоджа.
- Раз уж вы об этом упомянули, значит, нужно учесть и такую
возможность, - невозмутимо произнес он.
- Внизу, в лаборатории, есть набор штемпелей, - устало сказал
Форестер. - Для пометки образчиков препаратов. Среди них наверняка
найдется штемпель с крестиком.
- Это вас устраивает? - спросил Лодж Крейвена.
Крейвен кивнул.
Лодж медленно поднялся со стула.
- Я схожу за штемпелем, - сказал он. - А в мое отсутствие вы можете
подготовить списки.
Вот дети, подумал он. Настоящие дети - все как один. Настороженные,
недоверчивые, эгоистичные, перепуганные насмерть, точно затравленные
животные. Загнанные в тот угол, где стена страха смыкается со стеной
комплекса вины; жертвы, попавшие в западню сомнений и неуверенности в
себе.
Он спустился по металлическим ступенькам в помещение, отведенное для
лабораторий, и, пока он шел, стук его каблуков эхом отдавался в тех
невидимых углах, где притаились страх и муки совести.
Если б не внезапная смерть Генри, подумал он, все бы обошлось. И мы с
грехом пополам все-таки довели бы работу до конца. Но он знал, что шансов
на это было крайне мало. Ведь если б не умер Генри, обязательно нашелся бы
какой-нибудь другой повод для взрыва. Они для этого созрели, более чем
созрели. Уже несколько недель самое незначительное происшествие в любой
момент могло поджечь фитиль.
Он нашел штемпель, пропитанную краской подушечку и тяжелыми шагами
стал взбираться по лестнице.
На столе лежали списки персонажей. Кто-то принес коробку из-под обуви
и прорезал в ее крышке щель, сделав из нее некое подобие урны для
голосования.
- Мы все сядем в этой половине комнаты, - сказал Форестер. - А потом
будем по очереди вставать и голосовать.
И хотя при слове "голосовать" все недоуменно переглянулись, Форестер
сделал вид, будто этого не заметил.
Лодж положил штемпель и подушечку с краской на стол, пересек комнату
и сел на свой стул.
- Кто начнет? - спросил Форестер.
Никто не шелохнулся.
Их пугает даже это, подумал Лодж.
Первым вызвался Мэйтленд.
В гробовом молчании они по очереди подходили к столу, ставили на
списках метки, складывали листки и опускали их в коробку. Пока один не
возвращался, следующий не трогался с места.
Когда с этим было покончено, Форестер направился к столу, взял в руки
коробку и, поворачивая ее то так, то эдак, с силой потряс, перемешивая
находящиеся внутри листки, чтобы по порядку, в котором они вначале лежали,
нельзя было догадаться, кому каждый из них принадлежит.
- Мне нужны двое для контроля, - сказал Форестер.
Он окинул взглядом присутствующих.
- Крейвен, - позвал он. - Сью.
Они встали и подошли к нему.
Форестер открыл коробку, вынул один листок, развернул его, прочел и
отдал доктору Лоуренс, а та передала его Крейвену.
- Беззащитная Сиротка.
- Деревенский Щеголь.
- Инопланетное Чудовище.
- Красивая Стерва.
- Прелестная Девушка.
"Тут что-то не так, - подумал Лодж. - Только этот персонаж мог
принадлежать Генри. Ведь Прелестная Девушка появилась на экране последней!
Она же была девятой".
Форестер продолжал разворачивать листки, произнося вслух имена
отмеченных крестиком персонажей.
- Представитель Внеземной Дружественной Цивилизации.
- Приличный Молодой Человек.
Остались неназванными два персонажа. Только два. Нищий Философ и
Усатый Злодей.
Попробую угадать, подумал Лодж. Заключу пари с самим собой. Пари за
то, который из них персонаж Генри. Это Усатый Злодей.
Форестер развернул последний листок и прочел:
- Усатый Злодей.
А пари-то я проиграл, мелькнуло у Лоджа. Он услышал, как остальные со
свистом втянули в себя воздух, с ужасом осознав, что значил результат
этого "голосования".
Персонажем Генри оказалось главное действующее лицо вчерашнего
представления, самое деятельное и самое энергичное - Философ.

7
Записи в блокноте Генри были предельно сжатыми, почерк неразборчив.
Символы и уравнения поражали четкостью написания, но у букв был какой-то
своеобразный дерзкий наклон; лаконичность фраз граничила с грубостью, хотя
трудно было представить, кого он хотел оскорбить - разве что самого себя.
Мэйтленд захлопнул блокнот, оттолкнул его, и тот скользнул на
середину стола.
- Ну вот, теперь мы знаем, - произнес он.
Они сидели с бледными, искаженными страхом лицами, как будто вконец
расстроенный и подавленный Мэйтленд был тем самым призраком, на которого
вчера намекнул Крейвен.
- С меня хватит! - взорвался Сиффорд. - Я больше не желаю...
- Что вы имеете в виду? - поинтересовался Лодж.
Сиффорд не ответил. Он сидел, положив перед собой руки на стол, и то
с силой сжимал кулаки, то распрямлял пальцы и так их вытягивал, словно
усилием воли пытался противоестественно вывернуть их и пригнуть к тыльной
стороне кистей.
- Генри был душевнобольным, - отрывисто сказала Сьюзен Лоуренс. -
Только душевнобольной мог выдвинуть такую бредовую идею.
- От вас как от врача едва ли можно было ждать другую реакцию, -
заметил Мэйтленд.
1 2 3 4 5 6