А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Они принялись умно и степенно беседовать - о книгах, фильмах и
прочем. Было скучно. Соловей в кабинете пока молчал. Краем уха слушая
Вику, Дима ерзал на роскошной софе, надеясь, что его многострадальные
штаны - и в пазухе над тамбуром в них, и на ступенях спуска к Обводному в
них - подзамажут буржуям шкуру. Это его повеселило: софа в тигровой шкуре.
Раньше были витязи, теперь - софы. А чем я сам не витязь, подумал он. Не
"в", а "на" - но это влияние урбанизации. Его угораздило повторить это
сообщение вслух, и Вика сразу спросила: "Какой Тариэл?", а когда он
пустился в объяснения, заойкала: "Ой, а я не читала! Интересно? Ну раз вам
понравилось, то, конечно, интересно! Наверное, у нас есть! Сейчас
посмотрю!" Она двинулась к отцовскому кабинету, но тут же встала как
вкопанная и покраснела: "Все время забываю!.. Он меня так всегда ругает!"
"Не люблю, когда меня ругают", - сообщил Дима.
Некоторое время они умно и степенно беседовали о различных видах и
типах родительской ругани. Потом Вика замялась и сказала: "Смотрите, мы
вчера сколько были вместе, и сегодня, а какая-то натянутость остается,
правда? Вы чувствуете?" Дима поперхнулся на полуслове. "Ясно дело! -
воскликнул он. - А все ты, плясать не хочешь! Сидим как на дипломатическом
приеме. Хотя бы ко мне на шкуру перелезла!" "Ой-ей-ей, - она шаловливо
погрозила ему пальчиком, - какой вы буйный." "Я просто неистовый", - кисло
сморозил Дима, и тогда Вика с нехорошим любопытством в глазах впрямь к
нему перелезла. Уже без всякой охоты и даже без непроизвольности, лишь в
силу давления обстоятельств - для чего-то ведь пришел! - Дима по-хамски
скомкал ее и пустился целовать. Как умел, он пытался высосать из
испуганных губ, из маленькой мягкой груди хотя бы не радость, где уж, хотя
бы просто забвение, чтобы не было одновременно и совестно перед ней, и
противно от нее, его рука полезла ей под сарафан, как позавчера - Еве,
ножка была гладкой, стройной, упругой, но это ничего не значило, просто
мясо и кость внутри, чтобы ходить; тогда он, впервые в жизни, поднялся еще
выше, вот-вот должно было начаться нечто совсем сокровенное, оно значило
высшую нежность, высшую близость, высшее доверие; и, пока еще сквозь
трусики, он действительно ощутил сокровенное, очень теплое, чуть влажное,
но оказалось, это тоже ничего не значит, просто теплое и чуть влажное; он
исступленно хотел почувствовать что-нибудь не руками, а сердцем, но
сердцем чувствовал лишь раздражение и разочарование, потому что девочка и
не отвечала, и не отбивалась - висела, развалив равнодушный, ничего не
значащий рот. В этот миг мама, услышав длительную тишину, встала, отложила
Кортасара и резко открыла дверь.
Вика отпрянула на другой конец софы. Дима обернулся. Мелькнули
необъятные ряды книг в кабинете.
Дима не помнил, как выбросился в маленький скверик внизу. Прильнул
щекой к коре чахлого деревца, коснулся губами. Целовать дерево оказалось
приятнее. Оно было настоящим. Он опустил голову и обнаружил в руке
"Астрономию". Когда ему вернули, кто? Как щенок, он стал тереться лбом и
щеками о влажную кору. Лицо горело. Словно долго смотрел на могучий огонь.
С небес капало тоскливо, дождь шелестел. Дима вдруг засмеялся, запрокинув
голову. Ничего не мог с собой поделать - смех пузырился в иссохшем горле,
колотил объятое стыдом и пожаром тело.
Наверху не смеялись - кричали. Обеим было обидно и стыдно. Обе корили
друг друга. Мама сулила дочери настоящего друга - когда придет время, а
пока пусть пробавляется Юриком. "Ведь он тебя любит, души не чает! Ведь он
такой безвредный!" "Видеть его теперь не могу! Пока не было Димы, пусть бы
Юрик служил, все равно, а теперь видеть не могу!" "Он тебе вчера звонил и
сегодня позвонит!" "Я его выгоню, даже разговаривать не стану!" "Почему
это, интересно знать?!" "Потому, что нельзя входить, когда целуются!" "Ах,
так тебе приятно было лизаться с этим подонком?!" "Неприятно! Но входить
нельзя!" "Милая, родная моя, да ведь еще минута, и он изнасиловал бы
тебя!" "Нет! Он только трогал!" "Что-о?! Трогал? Да он, может, уже заразил
тебя чем-нибудь!" "Как заразил? Как заразил?!" "Дурочка! Такие, как он,
меняют женщин каждую неделю! Уж я-то знаю! Случайные связи после
совместного распития спиртных напитков! Бог знает с кем! С отребьем!" "Все
равно, все равно, все равно!!! - отчаянно кричала Вика, рыдая и колотя
кулачками по софе, по тигровой шкуре, где вот только что сидел этот, в
общем-то, совсем ей не нравящийся, но ни на кого не похожий, с
насмешливо-ласковыми глазами отца и загадочными руками, которые дают
больше, чем берут. Вылечусь! У папы лучшие врачи! Нельзя входить, когда
целуются!" "Ты соображаешь, что говоришь? Это же позор!" "Пусть
изнасилует! Пусть заразит! - от одной лишь мысли, что в эту самую минуту,
если мама действительно права, и было бы так, как она говорит, на этой
самой софе можно было бы не рыдать, не унижаться и не скандалить, а
делаться взрослой женщиной, Вике хотелось прыгнуть в окно. Поэтому ей и
впрямь казалось: пусть. - Пусть что угодно! Но нельзя входить, когда
целуются!" "Целуйся с Юриком!" "Провались он пропадом, твой Юрик, до него
дотронуться-то противно! Если б ты не вошла, мы бы с Юриком дружили, а с
Димой целовались, а теперь видеть Юрика не могу!"
Из небес сочилось, сеялось. Ведя за руку сына лет пяти, прошествовал
молодой интеллектуальный папа - тощий, с белесым овечьим лицом и
взгроможденными на костистый нос тяжелыми очками. Лицо у папы было
скучным, он напевал сыну уныло и рассеянно: "Хо-ро-шо под дож-дем"... Дима
смеялся, по лицу стекали капли.
В громадной квартире зазвонил телефон.
Этот день еще с утра обещал быть счастливым. Во-первых, совершенно не
болели ноги, удивительно просто. Во-вторых, пока завтракал, бабуля ни разу
не выползла из своего склепа.
И главное. Он знал - Вика приехала. Просто знал. Звонить он решил
почему-то в пять. Пусть отдохнет с дороги, не стоит ее беспокоить сразу.
Он опять достал новенький, жесткий, ароматный студбилет. Полюбовался.
Спрятал.
Мужественно, как большой, открыл окно. Пахнуло душноватой сыростью
пасмурного городского простора, зазвучал шум машин на невидимом проспекте,
деревья во дворе шелестели. Хотелось вон из дому, и он запросто мог себе
это позволить, ведь ноги не болели - конечно, неспроста в день ее
возвращения ноги не болят. Схожу в поликлинику пешком, решил он. Здесь
всего километр... Такая фамильярность в обращении с целым километром
наполнила его гордым чувством собственной силы и ценности для других. Для
Вики.
С позвякивающими ампулами в кармане он цокал по тротуару. Было душно,
и Юрик пожалел, что надел пиджак. Правда, без пиджака он выглядел совсем
смешным со своими плечами не шире ушей, но не кинозвезда же он! Все равно
Вика приехала. Радость бродила в нем и выплескивалась наружу улыбкой и
мурлыканьем каких-то мотивчиков, на него оглядывались. Он не замечал.
Ничего не существовало, кроме пугающей и манящей секунды, когда она
скажет: "Ой, Юрик, здравствуй! Не знаешь, что сейчас смотрят?" Он знал.
Репертуар окрестных кинотеатров он помнил наизусть. Асфальт сам падал под
каблуки, сам мерно стучал, дома уплывали назад сами, а он лишь пел
тихонько и глядел на небо.
Прошествовал мимо родной школы - здесь учился, здесь познакомился с
Викой и даже сидел за ее партой. Слева от двери, сколько Юрик себя помнил,
висел плакат, изображавший углубленных в книги ученика и ученицу; ниже шел
лозунг: "Мы помним ленинский завет - без знаний коммунизма нет!" Лозунг
был опоганен. Слово "знаний" кто-то коряво, поспешно переправил на
"блата". Куда же милиция смотрит, возмутился Юрик. Вот ведь какое
хулиганье подлое, даже ленинские слова могут извратить! Он встал на
цыпочки, хотел стереть поправку, но не стиралось, хотел зачеркнуть, но
было нечем. Беспомощно потоптался, озираясь в полуосознанных поисках
взрослых, но мимо, если кто и шел, не обращал ни на что внимания. Двинулся
дальше. Настроение, в общем, не испортилось. Все равно Вика приехала.
Осторожно обойдя стайку кормящихся голубей - не дай бог потревожить,
они ведь такие беззащитные! - вошел в поликлинику. Сегодня возьму ее за
руку, думал он. Просто возьму и все, она же не станет вырываться. Я же так
соскучился.
Уже начиная чувствовать усталость, он, тем не менее, обратно снова
пошел пешком. Пусть лекарство побыстрее и получше рассосется. Ведь просто
невозможно звонить Вике, ощущая боль от недавнего укола в ягодицу.
Пообедав, снова отправился на улицу. Мама не хотела отпускать -
прошел дождь, и стало сыро, но не настоял, обещав вернуться через час.
Покрутился у будки, дожидаясь, когда воссияет пять, с каждой минутой
волнуясь все больше. Ведь такой важный разговор, надо быть очень
тщательным. Одним словом можно все испортить. Он туго соображал во время
разговора и, как правило, только слушал и улыбался, счастливый тем, что
Вика говорит с ним запросто, как с равным. Едва он открывал рот, как
начинал бояться, что ей либо станет скучно, либо она на что-нибудь
обидится.
Он только не знал, что отношениям, которые можно испортить одним,
пусть даже бестактным словом, грош цена. Он думал, так и полагается.
Ровно в пять он трепещущей рукой набрал номер.
Долго не отвечали. Потом раздался недовольный голос Викиной мамы:
- Да?
- Добрый день, - пролепетал Юрик. - Это Юрик... Вика уже приехала?
- А-а, Юрочка! - голос в трубке стал чрезвычайно радостным, и у Юрика
захолонуло сердце. - Приехала! Еще вчера! Мы с ней как раз о тебе
говорили, что ты звонил... - мама осеклась, а потом раздельно произнесла,
будто приказывая: - Она дома. Сейчас подойдет.
Раздались отдаленные возбужденные голоса. Юрик напрягся, стараясь
разобрать, но не разобрал ничего. Приехала... Приехала...
- Не звони больше!!! - ударил ему в ухо ненавидящий крик. - Слышишь,
никогда не звони! Видеть тебя не могу!
И она швырнула трубку, взорвались гудки.
Дождь прекратился очень скоро. Но люди все равно спешили. Вчера и
Дима спешил, и возмущался при виде праздно фланирующих: пустой жизнью
живут! Как это - некуда спешить? На электричку! На вокзал! К телефону!
Теперь он тоже не спешил.
Прошел мимо молодящейся школы, на ней был плакат, нарисованный
удивительно бездарно - книги походили на ящики или кирпичики, внутри явно
не могло быть страниц; а у школьников - мальчика в доисторическом мундире
под ремень и девочки ему под стать - на лицах сквозила не
любознательность, а тупая страсть к исследованию буквочек: экие, мол,
махонькие, и сколько ж их... Слово "знаний" было переправлено на "блата".
Усмехнулся - остроумцы микрорайонные... Достал карандаш, привстал и парой
штрихов подправил мордочку гимназисту - тот засиял тягой к знаниям, впал в
учебный экстаз. Потом скосил девчонке глаза. Теперь она только делала вид,
что смотрит в книгу, а на самом деле тишком поглядывала на гения - когда
же он хоть на минутку отвлечется от своего природоведения и заметит, какой
на ней беленький, любовно отглаженный фартучек... Посмеиваясь, побрел
дальше.
"Астрономию" он давно выбросил.
В подземном переходе его, праздно фланирующего, сразу срисовали
цветочные продавцы. Их Дима всегда жалел: как можно стоять целый день и
предлагаться, а мимо равнодушно идут... Унизительно же. Один
темпераментный южанин навис над своим столиком, протягиваясь к Диме, и
взревел с сильным акцентом:
- Смотри, какой букет красивый! Девушке подаришь - навек приворожишь!
Дима смешался.
- Знаете, я им столько передарил - вагон, - неубедительно парировал
он. Продавец несказанно обрадовался.
- Ах, тебя девушка обидела? Купи, подари любой - твоя будет!
Дима растерянно забегал глазами, ища спасения. Мимо пробегали
занятые. Впрочем, вон одна до омерзения смазливая девица остановилась,
кося в его сторону. Беленький фартучек...
- Нет, благодарю вас, - отрезал Дима и круто повернулся на каблуках.
Девица зацокала к выходу.
Ей навстречу спускалась уткнувшаяся в томик Бальмонта девушка с
хозяйственной сумкой в левой руке. Она была полная, бесформенная, с
толстыми губами и мясистым носом.
За секунду до того, как Дима вновь повернулся к страстному продавцу,
я уже понял, что произойдет. За эти дни я научился понимать его, я с ним
сроднился. Мы могли бы подружиться...
- Уговорил, друг, - сказал Дима, доставая деньги.
Прыгая через три ступеньки, он догнал девушку уже на выходе. Он не
ощущал никакой неловкости. Наверное, потому, что был бескорыстен.
- Девушка! - позвал он. Она полуобернулась. Пробурчала басом:
- Да?
У нее росли усы.
- Простите, - он протянул ей действительно великолепный букет. - Это
вам.
Она едва не выронила книгу.
- Мне?
- Ну да, - Дима улыбнулся как можно мягче, чтобы не дай бог, она не
решила, будто он ее кадрит. - Мне тоже очень нравится Бальмонт. Как там...
Я для всех ничей, - с выражением сказал он. - Да?
- Да...
Ей было ужасно стыдно. Казалось, все смотрят на нее и хохочут. Если
уродилась такая, то можно измываться как угодно, что ли? Развратник! По
морде бы ему этим букетом, по морде!
- Я вышел молча, как вошел, приняв в гостиной взгляд прощальный
остановившихся часов...
- Это Брюсов, - презрительно поправила она, с угрозой глядя на Диму.
Знает, подумал Дима и, хлопнув себя по лбу, залился наидобродушнейшим
смехом.
- Верно! Надо же, забыл... Ну неважно, - он сунул букет ей в сумку, и
тот свесился бутонами, словно волосами выловленной в реке красавицы,
герцогской дочки, что бросилась с утеса, узнав о смерти любимого в боях с
нечестивцами Салах-ад-Дина... И легко зашагал прочь.
- Э... Эй! - крикнула она вслед. Он обернулся. Она стояла, некрасиво
расставив толстые ноги, с крайней растерянностью на висячем лице. Чего это
он, недоумевала она. Не будет приставать?
- А деньги? - спросила она басом.
Дима улыбнулся.
- Деньги у хапуг, - ответил он и вдруг дернулся за карандашом. - У
вас очень симпатичные веснушки, - сообщил он.
Это была правда. Кроме Бальмонта, у нее имелись еще веснушки.
Он в десяток широких, веских взмахов слепил ее лицо, добавляя и
убавляя по чуть-чуть. На бумаге, несомненно, рождалась она - но красивая.
Оказалось, ей совсем недалеко до красивой! Девушка ошеломленно стояла и не
знала, уходить или нет. Все происходило так быстро. Он все-таки начнет
издеваться или не начнет? Ей опять обжигающе вспомнилось, как смотрела
фильм с каким-то западным красавцем в главной роли, имен она никогда не
помнила; сидевший рядом совершенно незнакомый парень, когда она в
негодовании отвела глаза от очередной любовной сцены, вдруг толкнул ее
сильным локтем в мягкий бок и спросил громко: "Что квашня, тебе бы такого,
а? А вот хрен тебе!" Да ведь он уже начал - про веснушки! Она потянулась
вышвырнуть окаянный букет, но гад протянул ей листок бумаги.
- Вот в нагрузку, - и вновь улыбнулся. Как приятно улыбается,
сволочь, против воли подумала она и нехотя взглянула.
Она была похожей и непохожей. Она смотрела, оторопев, пытаясь понять
наконец, издевательство это или все-таки нет; а когда подняла
заслезившиеся глаза, странного человека уже и след простыл.
Есть же специальная гимнастика, решительно думала она по дороге в
общежитие. В институт питания схожу, там какие-то гормоны. Даже операции
делают! Вот ведь совсем же немного подправить... и все посматривала на
рисунок или начинала озираться - вдруг он еще где-то здесь? Просто так
ведь ничего не делают - выкинул пятерку и ушел. Этого не бывает.
Подружки не поверили, когда она заявила, что цветы подарил ей
знакомый художник. Но набросок вызвал шок. И не похоже вовсе, заявили они
хором и обиженно отстали.
Она действительно пособиралась к врачам, прокорчилась три утра в
изнурительных, болезненных движениях. Но никто не поддержал вспышки
странного в ней, вокруг, как кандалы, звенел смех - все пришло в норму уже
на четвертый день.
Возле Каменноостровского моста Дима наткнулся на цыганок, и подивился
их проницательности - сколько раз встречал таких спеша, и они не
приставали, видели: ничего им не иметь с деловитого, озабоченного юнца. А
теперь сразу раскусили, что он на все готов, лишь бы отвлечься. Одна,
обычно-смуглая, обычно-красивая, с бархатными чувственными глазами,
затараторила.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21