А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Вольф сказал тихо и серьезно:— Нам надо готовиться к будущему. Иногда мне кажется, что вся моя прошлая жизнь до настоящего момента была только сном, игрой. Может быть, и у тебя такое же ощущение. А теперь пришла пора подумать о настоящей жизни, и эта жизнь будет суровой, очень суровой. У нас есть последний шанс приспособиться к ней.— О'кей, — сказал Моска. — Но, по-моему, все это чертовски сложно.Вольф помотал головой:— Все еще может сорваться. Но в любом случае я подключу тебя к этим обменным операциям.Что бы ни случилось, ты сможешь заработать пару-тройку сотен. Если нам повезет, хоть чуть-чуть повезет, мы отобьем себе пятнадцать или двадцать тысяч. Может быть, и больше.Моска вылез из джипа, Вольф завел мотор и укатил. Посмотрев наверх, Моска увидел лицо Геллы, темнеющее на фоне светлого стекла. Он помахал ей, вошел в дом и побежал вверх по лестнице. Глава 8 Моска съежился и присел на пол джипа, пытаясь спрятаться от пронизывающего холодного октябрьского ветра. От соприкосновения с ледяным металлическим полом все тело задеревенело.Неподалеку был оживленный перекресток, по которому сновали туда-сюда трамваи и где армейские машины чуть притормаживали на мгновение, пока шоферы ориентировались в белых стрелках, указывающих направление к различным городским учреждениям. Руины, похожие на давно не кошенное пастбище, простирались во все стороны, и за перекрестком, где возвышались одинокие дома, маленький кинотеатрик уже открыл свои двери для зрителей, медленно заходивших внутрь длинной вереницей.Моска был голоден и испытывал нетерпеливое возбуждение. Он видел, как мимо проехали три крытых грузовика с немецкими военнопленными и остановились на перекрестке. Может быть, военные преступники, подумал он. За грузовиками двигались два джипа с вооруженной охраной. Из дверей ателье вышел Лео, и Моска опять сел на сиденье.Они одновременно увидели женщину на другой стороне улицы: она бежала и что-то кричала.Женщина спустилась с тротуара и, неуклюже припрыгивая, побежала по мостовой к перекрестку, что есть сил махая рукой и выкрикивая одно имя, которое невозможно было разобрать. Из кузова последнего грузовика ей махал рукой какой-то человек. Грузовик набрал скорость. От него, словно гончий пес, не отставал джип. Женщина поняла, что бежать бесполезно, и остановилась. Она рухнула на колени и упала ничком на асфальт, блокировав движение на улице.Лео залез в джип. Урчание и легкое подрагивание мотора создавали иллюзию тепла. Они подождали, пока женщину отнесли на тротуар, и после этого Лео снял с тормоза. Они не обменялись впечатлениями о только что виденном. Это их не касалось, но тут Моска почувствовал, что какой-то неясный, но знакомый образ проступает сквозь туман памяти.Как раз перед концом войны он был в Париже и попал в жуткую толчею. Он помнил, что отчаянно пытался выбраться оттуда: это был сущий кошмар. Но, как он ни сопротивлялся, его несло в самую гущу людей. А там, медленно протискиваясь сквозь наводнившие улицы толпы, тащился караван грузовиков с французами — недавно выпущенными на свободу военнопленными и заключенными трудовых лагерей.В ликующих криках толпы тонули радостные возгласы людей из грузовиков. Они низко перегибались через борта и протягивали руки, их целовали, бросали им белые цветы. И вдруг какой-то парень спрыгнул с кузова прямо в толпу, прямо на головы людей и упал на мостовую. Какая-то женщина, расталкивая всех, бросилась к нему и заключила его в свои объятия. А из кузова вслед этому парню полетел костыль и непристойно-насмешливый возглас, который в другое время заставил бы женщину покраснеть. Но она смеялась вместе со всеми.Боль и стыд — вот что тогда почувствовал Моска. То же самое чувство охватило его и теперь.Когда Лео остановился перед баром «Ратскеллар», Моска вылез из джипа.— Что-то мне не хочется есть, — сказал он. — Увидимся вечером дома.Лео, который в этот момент надевал противоугонную цепь на колесо, удивленно вскинул голову.— Что-нибудь случилось? — спросил он.— Голова разболелась. Пойду пройдусь.Он продрог и закурил сигару. Тяжелый табачный дым обдал лицо теплой волной. Он зашел в узкий переулок, куда не сворачивали машины, потому что проезжая часть была завалена обломками зданий. Он пробирался через горы щебня, осторожно ступая, чтобы не упасть.Придя к себе в комнату, он и в самом деле почувствовал себя неважно. Лицо горело. Не зажигая свет, он разделся, свалил одежду на кушетку и лег в постель. Но и под одеялом ему все равно было холодно, и ноздри неприятно щекотал запах тлеющей сигары, которую он положил на край стола.Он скрючился, поджал ноги, чтобы было теплее, но все равно его бил озноб. Во рту пересохло, в висках стучало, и скоро это монотонное пульсирование стало нестерпимо болезненным.Он услышал, как в двери повернулся ключ и вошла Гелла. Зажегся свет. Она подошла к кровати и села.— Ты нездоров? — спросила она взволнованно. Она еще не видела его в таком состоянии.— Простуда — только и всего, — ответил Моска. — Дай мне аспирину и выброси эту сигару!Она пошла в ванную принести стакан воды и, дав ему запить таблетку, провела ладонью по его волосам и промурлыкала:— Как странно видеть тебя больным. Может, мне сегодня спать на кушетке?— Нет, — сказал Моска. — Я страшно замерз.Ложись рядом.Она выключила свет и стала раздеваться. В полумраке он видел, как она вешает одежду на спинку стула. Его тело горело в лихорадке озноба и страсти, и, когда она легла рядом, он прижался к ней. Ее груди, бедра и рот были прохладными, щеки ледяными, и он изо всех сил сжал ее в объятиях.…Откинувшись на подушку, он почувствовал, как струйки пота стекают у него по спине и между ляжек. Головная боль прошла, но начало ломить кости. Он перегнулся через нее к тумбочке, чтобы взять стакан.Гелла провела ладонью по его горящему лицу.— Милый, надеюсь, от этого тебе не стало хуже?— Нет, мне лучше, — ответил Моска.— Может быть, мне все-таки спать на кушетке?— Нет-нет, останься.Он потянулся за сигаретой, закурил, но после нескольких затяжек затушил сигарету о стену и смотрел, как сноп красных искорок падает на одеяло.— Постарайся заснуть, — сказала она.— Не спится. Какие новости?— Никаких. Я ужинала с фрау Майер. Йерген видел, как ты вернулся, и пришел сказать мне. Он заметил, как ты плохо выглядишь, и я подумала, может быть, ты хочешь, чтобы я пришла. Он очень милый человек.— А я видел сегодня кое-что забавное, — сказал Моска и рассказал ей про женщину на улице.Во мраке комнаты он остро ощущал воцарившееся молчание. Гелла размышляла над его рассказом. «Если бы я была с ним в джипе, — думала она, — я бы подошла к ней и успокоила, помогла бы ей прийти в себя. Мужчины черствее — в них меньше жалости».Но она ничего не сказала. И лишь медленно, как и в предыдущие такие же темные ночи, водила пальцами по его телу, по длинному извилистому рубцу шрама. Она водила пальцем по этому бугристому шву, как ребенок возит игрушечный грузовичок взад и вперед по тротуару, и это медленное монотонное движение действовало на него гипнотически.Моска сел в кровати и уперся плечами в край спинки. Он сложил ладони на затылке и сказал тихо:— Мне повезло, что этот шрам там, где его не видно.— Мне он виден.— Да, но я имею в виду другое — слава богу, что он не на лице.Она продолжала водить пальцем по шраму.— Мне все равно, — сказала она.Лихорадка раздражала Моску. И лишь ее пальцы немного его успокаивали, и он понял, что она спокойно отнесется к тому, что он когда-то сделал.— Не засыпай, — попросил он. — Я давно уже хочу тебе кое-что рассказать, да все никак не мог решить, интересно ли это тебе будет. — И он стал имитировать певучие интонации, с какими рассказывают ребенку сказку на ночь. — А сейчас я расскажу тебе одну историю, — сказал он и потянулся к тумбочке за пачкой сигарет.…Полевой склад боеприпасов простирался на многие мили, снаряды в траншеях были сложены аккуратными штабелями, словно связки черных поленьев. Моска сидел в кабине и наблюдал, как пленные нагружают кузов стоящего впереди грузовика. На пленных были зеленые саржевые робы, а на головах — плоские кепки из того же материала. Если бы не огромная буква "П", намалеванная белой краской у них на спинах и на каждой штанине, в лесу они могли бы без труда скрыться в листве.Откуда-то из чащи раздались три пронзительных свистка — отбой. Моска выскочил из кабины и крикнул:— Эй, Фриц, иди-ка сюда!Пленный, которого он назначил старшим над грузчиками, подошел к его грузовику.— Вы успеете закончить погрузку?Немец, коротконогий мужчина лет сорока, с морщинистым лицом старичка-мальчика, который держался с Моской без всякого подобострастия, пожал плечами и ответил на ломаном английском:— Мы быть поздно к ужин.Они оба усмехнулись. Любой другой пленный стал бы уверять Моску, что погрузку непременно закончат, лишь бы не впасть в немилость.— Ладно, кончай, — сказал Моска. — Пусть эти гады передохнут.Он дал немцу сигарету, и тот сунул ее в карман своей зеленой куртки. Курить на территории склада не разрешалось, хотя, разумеется, и Моска, и другие американские солдаты нарушали этот запрет.— Пусть фрицы загружаются, а ты сосчитай всех и доложи мне.Немец ушел, и пленные стали залезать в кузова грузовиков.Они медленно продвигались по проселку через лес. Время от времени проселок пересекался с другими лесными дорогами, встречные грузовики пристраивались в хвост, и скоро длинная колонна открытых грузовиков выехала из леса и двинулась по полю в лимонно-желтых лучах весеннего солнца. И для охранников, и для пленных война осталась где-то далеко. Им уже ничто не угрожало, все споры между ними разрешились. Ехали тихо и вроде бы довольные друг другом. Их путь лежал от лесного массива, где располагался полевой склад, к баракам за колючей проволокой.Охранники, американские солдаты, получившие тяжелые ранения на фронте и признанные негодными для строевой службы, достаточно натерпелись на войне. А пленные горевали о своей доле лишь вечерами, глядя, как их сторожа садятся по машинам и катят в ближайший городок.Лица пленных за колючей проволокой выражали жалобную зависть детей, наблюдающих сборы родителей на вечеринку к друзьям.А потом, с первым проблеском зари, и те и другие отправлялись на лесосеку. Во время утренних перекуров пленные разбредались по лесу, жуя припрятанный с завтрака хлеб. Моска позволял своим подопечным прохлаждаться больше, чем положено. Фриц сидел с ним рядом на штабеле снарядов.— Чем плохая жизнь, а, Фриц? — спросил Моска.— Могло быть хуже, — ответил немец. — Тут спокойно.Моска кивнул. Ему нравился этот немец, хотя он не потрудился даже запомнить его настоящее имя. Они относились друг к другу дружелюбно, но ни тот, ни другой ни на минуту не забывал, кто из них победитель, а кто побежденный. Даже теперь Моска сжимал в руке карабин — как красноречивый символ. Но патронов в нем не было, а иногда Моска даже забывал вставлять в него обойму.Немец был по своему обыкновению в расстроенных чувствах. Внезапно он начал изливать на своем родном языке поток речи, которую Моска с трудом мог разобрать:— Разве это не странно, что вы вот тут стоите и смотрите, как мы еле шевелимся? И это работа для разумных существ? И как мы убиваем друг друга и калечим. А ради чего? Скажи-ка, если бы Германия завоевала Африку и Францию, разве мне достался бы от этого хоть лишний пфенниг?Мне— то лично какая разница от того, что Германия завоюет весь мир? Даже если мы завоюем весь мир, мне достанется только военная форма, в которой предстоит шагать до конца дней. В детстве нам доставляло такое удовольствие читать про золотой век нашей родины, про то время, когда Германия, Франция и Испания повелевали миром.Понаставили статуй героям, которые умертвили миллионы людей. Почему так? Мы же ненавидим друг друга, убиваем друг друга. Я бы мог понять это, если бы мы что-то от этого получали. Вот если бы нам сказали: эй, ребята, вот вам земля, которую мы оттяпали у французов, идите, берите себе по кусочку! А вот вы: ну, мы-то знаем, что вы победители. Да только что вы от этого получите?Пленные лежали на травке под теплым солнцем и дремали. Моска слушал, понимая с грехом пополам, недовольный и невозмутимый. Этот немец говорил как побежденный, так, пустая болтовня. Он топал по улицам Парижа и Праги, по городам Скандинавии самодовольно и гордо, а тут вдруг за колючей проволокой у него пробудилось уязвленное чувство справедливости.Немец в первый раз положил ладонь Моске на локоть.— Друг мой, — сказал он, — мы с тобой убиваем, глядя друг другу в глаза. Наши враги стоят за нашими спинами. — Он опустил руку. — Наши враги остались за нашими спинами, — повторил он горько, — и они совершают преступления, за которые мы расплачиваемся своей жизнью.Но в другое время немец был весел и бодр. Он показывал Моске фотографии своей жены и детей и фотографию, на которой он был изображен с друзьями у ворот фабрики. И еще он любил разговаривать о женщинах.— Ага! — говорил немец с каким-то жалобным пылом. — Вот я был в Италии, я был во Франции — женщины там просто замечательные! И, должен признаться, мне они нравятся куда больше, чем немки, — что бы там ни говорил фюрер.Женщины никогда не примешивают политику к более важным вещам на свете. Так было на протяжении столетий. — Его голубые глаза хитро поблескивали на морщинистом лице. — Жаль, что мы так и не добрались до Америки. Там такие длинноногие девушки, и щечки у них как марципан. Потрясающе! Я помню, какие они в ваших фильмах и журналах. Очень жаль!Моска, подыгрывая ему, отвечал:— Э, да они бы даже не взглянули на вас, колбасников несчастных.Немец решительно качал головой.— Женщины — существа расчетливые! — говорил он. — Думаешь, они будут с голоду умирать, но не отдадутся врагу? В таких вещах женщины всегда очень трезво все обдумывают. У них есть фундаментальные ценности. О да, служба в оккупационных войсках в Нью-Йорке — да об этом только можно мечтать!Моска и немец переглядывались, усмехались, и потом Моска говорил:— Давай поднимай своих фрицев на работу.В последний вечер, когда раздался сигнал отбоя, пленные в мгновение ока собрались на поляне и залезли в кузовы грузовиков. Водители завели моторы.Вот тут Моску едва не одурачили. По привычке он стал искать глазами Фрица. Все еще ничего не подозревая, он подошел к ближайшему из трех грузовиков и, только когда увидел растерянные лица пленных, понял, что произошло.Он побежал к проселку и попросил шоферов заглушить моторы. На бегу он вогнал обойму в карабин и снял с предохранителя. Потом достал из кармана свисток, которым до сих пор ни разу не пользовался, и шесть раз коротко свистнул. Он подождал и снова шесть раз свистнул.Он приказал всем пленным вылезти из кузова и сесть в кружок на траве. А сам стоял неподалеку и во все глаза смотрел на них, хотя был уверен, что никто не попытается сбежать.К вырубке через лес мчался джип службы безопасности: Моска слышал, как его мощные шины крушили сухой кустарник. Рядом с водителем сидел здоровенный сержант с густыми и длинными, на английский манер, усами. Увидев открывшуюся его глазам сцену, он вылез из джипа и направился к Моске. Из джипа выпрыгнули два солдата и побежали на дальний конец вырубки. Водитель джипа уже установил на станину ручной пулемет и теперь сидел уперев одну ногу в землю.Сержант стоял перед Моской и ждал объяснений.Моска сказал:— Один пропал. Мой старший группы. Но я их еще не пересчитывал.На сержанте была отглаженная полевая форма, на поясе болтался пистолет, а его живот перепоясывал ремень с сумочками для обойм. Он двинулся к сидящим пленным и приказал им выстроиться в группы по десять человек. Они образовали пять групп, и еще двое встали чуть поодаль. У этих двоих были виноватые лица, словно они несли всю ответственность за пропавших пленных.— Итак, сколько сбежало? — спросил сержант.— Четверо, — ответил Моска.Сержант взглянул на него.— Что же ты, мудак, наделал?И в первый раз после обнаружения пропажи пленных Моска ощутил чувство стыда и страха. Но ярости он не почувствовал.Сержант вздохнул:— Все шло хорошо, пока оно шло. Теперь знаешь что тут начнется? — И добавил мягко:— Вставят тебе, парень, по первое число, ты понимаешь?Оба стояли, молча глядя друг на друга, и думали о беззаботной жизни, которая им тут выпала: ни побудок на заре, ни строевой подготовки, ни инспекций, ни вечного страха — почти как на гражданке.Сержант расправил плечи и свирепо взглянул на пленных.— Ладно, давай поглядим, что нам делать с этими гадами. Ахтунг! — заорал он и стал ходить перед вытянувшимися по стойке «смирно» немцами. Некоторое время он молчал, а потом начал говорить с ними по-английски:— Ну ладно. Теперь ясно что к чему. Праздник закончился. С вами, ребята, обращались тут по-человечески. Неплохо кормили, мягко стелили.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30