А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он тогда ринулся вроде бы напролом, в третий раз,
разносив клочья очередями здоровенных тварей, тех, что прятались прямо за
стволами. Скольких он мог перебить? Пятерых? Десятерых? Но все равно его
бы опутали, повалили, начали бы жрать. И Иван не стал воевать, расходовать
патроны. Проложив узенькую тропу в самом начале чащи, он: ухватил железной
хваткой за глотку шестиногого слюнявого и потного звероноидыща, сдавил
так, что тот засвистел диким посвистом на весь лес. И вся прожорливая
братия, чавкая, роняя слюну и облизываясь, так и замерла, не доходя до
Ивана с разных сторон метров на пять, на шесть. Они все поняли. И
успокоились. Так и добрел Иван до лагеря, провожаемый сотнями, если не
тысячами грустных огромных глаз - звероноиды всегда сильно расстраивались
и грустили, если им не удавалось добраться до жертвы. А как дошел до
ворот, так и отшвырнул детеныша подальше от себя. Звероноиды посопели,
погрустили, поухали с обиженным видом переговариваясь меж собою глухим
совиным языком, да и убрались обратно в чащу несолоно хлебавши. Он был
очень доволен своей находчивостью тогда. А Гуг Хлодрик, еще здоровый,
неискалеченный и вечно улыбающийся, хлопнул его по плечу так, что Иван
чуть в пол не ушел на метр, и пробасил:
- Быть тебе, Ванюша, большим начальником со временем, нашим родным и
любимым отцом-командиром! У-у, голова!
Отцом-командиром Иван не стал. Вообще у него дела с продвижением по
службе были неважные, хотя многие предрекали ему славное будущее еще со
Школы.
Что было, то было. Нынешний Иван стоял в обличий Ивана юного и
размышлял. Поступить как в тот раз? Нет, ничего не изменится, и его сновка
выбросит в подвале-темнице, снова придется висеть и дозревать. Лезть
напролом? Еще хуже! Не под землей же ползти до станции, ведь не крот! И не
птица, чтоб взлететь без антигравитатора и перепорхнуть через все эту
чертово отродье! Из чащи доносился посвист, хрипы слышались, и все
заглушал время от времени утробный похотливый рев.
А-а, была не была! - решился Иван. Раскрутил над головой пулемет,
придерживая его за самый конец ствола, да и зашвырнул далеко в чащобу.
Оттуда что-то гулко ухнуло. Но Иван уже не прислушивался. Он уселся прямо
в лишайник, зная, что трупоедные ранения-моллюски не трогают живых.
Уселся, уперся руками в колени, опустил голову. Пускай жрут! Глядишь,
кто-нибудь из ненасытных тварей и подавится, все польза! Иного выхода не
было. Он не хотел больше болтаться на цепи вниз головой! В конце концов,
он не Буратино какой-нибудь, а судьба злодейка не Карабас-Барабас, чтоб
так изгиляться над ним! Пусть жрут со всеми потрохами! Пусть обгладывают!
Он будет терпеть! Терпеть, пока срок не выйдет. А там... Что будет там,
Иван не знал, надо было еще дотянуть до этого "тама"! Он сидел и не
шевелился, старался даже не моргать.
Сначала из-за пурпурных стволов выглянула одна лысая голова-череп,
уставилась водянистыми голодными буркалами на Ивана. Почти вслед за ней на
разных уровнях и со всех сторон стали высовываться десятки точно таких
голов. Посвист стих. Звероноиды, осмелев, выходили из-за деревьев,
сбивались в кучки, сопели, пыхтели, хлюпали, показывали на Ивана корявыми
скрюченными пальцами без ногтей, и похоже, спорили о чем-то. Самые смелые
начинали приближаться, пока в одиночку, осторожно, на цыпочках, подгибая
обе нижние лапы, словно приседая на них, и прижимая к груди две пары
верхних. Зеленая слюна текла по розоватой в проплешинах шерсти. Но
звероноиды-смельчаки не замечали ничего, они видели только Ивана, только
очень вкусный и большой кусок мяса, пристроившийся прямо посреди небольшой
полянки.
Вслед за смельчаками потянулись другие. Даже детеныши-звероноидыши,
подрагивая и обливаясъ потом, ползли между ногами старших к лакомой
добыче. И Ивану было непонятно, почему они не бросаются на него всем
скопом, почему тянут резинуведь они же видят, что он беззащитный, что его
можно брать голыми руками?! Он зажмурился.
А когда открыл глаза через полминуты, перед ним, с боков и сзади
бесновалась сплошная стена из корявых тел, рук, лап, голов-черепов.
Звероноиды подпрыгивали, размахивали конечностями, скалились, рычали,
свистели, обливались слюной, дико вращали мутными бельмастыми буркалами,
скрежетали пилообразными зубищами и клацали огромными клыками.
Один, здоровенный и облезлый, может, вожак, а может и просто, местный
богатырь-силач, опустился перед Иваном на четвереньки, вздел две верхние
лапы, затряс ими угрожающе, приблизил свой угластый череп-голову к самому
лицу Ивана и раззявил кошмарную трехведерную пасть, зашипел, забулькал.
Ивану стало не по себе. Он и не представлял, что можно увидать такое:
перед ним в несколько рядов торчали острейшие изогнутые зубы, которыми
хоть бронепластик грызи, с фиолетового усеянного полипами языка текла
слюна, а дальше... дальше начиналось неимоверное, будто все внутренности
от пищевода до кишечника вдруг раздулись и высветились, причем, все это
подрагивало, сокращалось, наползало одно на другое... и жутко воняло.
Крепкий Иван был человек, но и его чуть не вывернуло наизнанку. Все! -
подумалось ему обреченно. - Сейчас грызть начнут! А может, и целиком
проглотят! Надо терпеть! Терпеть!
Звероноид-вожак заревел свирепейшим ревом с подвывэнием и захлебом. И
будто по команде все стали орать и свистеть втрое громче, яростней,
принялись размахивать лайами над головой Ивана, словно поставили себе
целью запугать его во что бы то ни стало до смерти. Зрелище было
невыносимое. Но Иван сидел и помалкивал. Он был готов ко всему, к самому
худшему.
Но вожак вдруг с лязгом захлопнул пасть. И отступил на пол-шага, чуть
не раздавив звероноидыша, крохотного и шустрого. Иван ни черта не понимал.
Ведь им пора бы уже было приступать к трапезе, чего они выжидают?
Вожак принялся махать лапами, обернувшись назад. Заухал по-совиному,
принялся клекотать и цокать. Через минуту под руки приволокли совсем
облезлого низенького и добродушного на вид звероноида с одним-единственным
пучком седой шерсти в паху. Нижние лапы у седого тряслись, буркалы были
совсем затекшими, зато углов на черепе было раза в два больше, чем у
остальных. Вожак что-то ухнул на ухо старику. И тот разлепив бельма,
уставился на Ивана. И вдруг сказал:
- Твоя некарашо! Твоя сапсэм плохая!
Иван выпучил на звероноида-толмача глаза. Но не стал оправдываться.
Вожак снова заухал, запричитал. И седой боязливо присел на корточки,
заверещал со страшным акцентом, коверкая все, что только можно коверкать:
- Твоя - прыгай! Твоя - боись! Твоя - не сиди! Некарошо! Так сапсэм
нильзя!
До Ивана стало доходить. Он немного расслабился, приподняв голову и
сказал вяло, уныло:
- Твоя сама прыгай и боись! Моя - сиди.
Толмач перевел вождю. И у того из глаз полились вдруг огромные слезы
- такие же зеленые, как и слюна. Он стал грустным.. Иван даже пожалел его,
проникшись неожиданно для себя заботами вожака и его печалью. Но что он
мог поделать! Не прыгать же перед ними, не стенать же?!
- Твоя - сапсэм нэвкусная! - дрожащим жалобным голоском протянул
старичок-толмач. - Твоя трава нэ станет, жрать! - Он ткнул в
лишайник-трупоед отекшим розовым пальцем. И тоже заплакал. - Так некарошо,
ай, ай!
- Ну что ж поделаешь, - скорбно ответил Иван.
Он видел, что звероноиды кучками и поодиночке разбредаются с полянки.
Детишки убежали почти все, им, видно, стало рядом со скучным куском мясом
неинтересно, тоскливо.
Иван встал нехотя, еле-еле, будто он выбился из последних сил,
ссутулился, сунул руки в карманы.
На секунду в глазищах вожака сверкнул интерес, мохнатые уши встало
торчком. Но Иван так поглядел на облезлого здоровяка, что тот снова
зарыдал, да еще пуще прежнего.
- Моя пошла с твоя! - заявил вдруг Иван горестным и потерянным тоном.
- Не-е-ет! - испуганно отмахнулся толмач. - Никак нильзя! Наша долга
кушать нэ сможет! Уходи!
Но от Ивана не так-то просто было отвязаться. Он почувствовал, в чем
его сила, и банным листом прилип к вожаку. Тот долго ухал, бил себя в
грудь лапами. Но в конце концов осклабился, проревел что-то
невразумительное. И поплелся на трех лапах, помогая время от времени
четвертой, к деревьям-животным.
Иван пошел за ним. Рядышком семенил старичоктолмач и с опаской
поглядывал на несъедобного Ивана. А тому думалось, что пора бы и
возвращаться, неужто еще срок не истек, неужто ему тут торчать и nорчать.
А вдруг все переменится?! Вдруг он не выдержит, сбросит случайно маску
унылости, а на него сразу набросятся?! Что ни говори, а соседи опасные,
лучше бы подальше от них держаться! Но Иван сумел справиться с тревогами,
сейчас нельзя было давать завладеть душою и мозгом.
- Наша дома! Уходи! - сказал толмач, когда они подошли к
бочкообразному пурпурному стволу.
Иван покачал головою. Опустился на корточки, показал пальцем на
дерево и сквозь слезы просопел так тяжко и грустно, что ему самому стало
жалко и себя и этих несчастных:
- Моя - туда! Моя - туда-а-а!
Минуты три они все вместе рыдали перед деревом-бочкой. Ивану даже
пришлось похлопать сострясающегося в плаче вожака по голой волдыристой
спине, успокаивающе, по-дружески. Вожак и вовсе захлебнулся в слезах и
слюне. Но подполз к мохнатой коре, просунул куда-то лапу, раздвинул
что-то... И Иван увидал довольно-таки широкий проход внутрь дерева.
- Туда-а-а! - снова просопел он и затряс в указываемом направлении
дрожащим пальцем.
Вожак столмачем поухали, попричитали... И они все вместе полезли в
отверзшуюся дыру.
В дереве было два хода - один наверх, другой вниз. Причем ходы эти не
были искусственного происхождения. Ивану показалось, что это не ходы даже,
а что-то наподобие пищеводов, кишок, а может, и вен, артерий
дерева-животного. Он все хорошо видел, потому что изнутри мохнатая кора
была почти прозрачной, наружный свет проходил сквозь нее как сквозь
запыленное и мутное стекло.
Они стали спускаться вниз. Лаз расширялся. И через несколько метров
Иван заметил, что множество подобных лазов, одни поуже, другие пошире,
сходились в довольно-таки большой и полутемной, лиловатой утробе-пещере.
Да тут был целый мирневедомый, странный! Это был самый настоящий симбиоз
абсолютно различных живых существ! Иван запнулся - а может, и не
абсолютно?! Нет, это надо спецам разбираться! И чем они только там в
лагере занимаются?! Ему вспомнилось, что ведь с этого момента, с этого дня
и часа прошло целых семнадцать лет! Неужто они так и не докопались ни до
чего?! Похоже, что нет, иначе бы Иван еще перед отлетом узнал бы об этом!
Вот ведь обормоты, вот бездельники! Да всем этим космобиологам - и земным,
и лагерным, грош цена после этого. Но Иван успокоился почти сразу,
вспомнив и другое - ведь он проработал на Гадре очень долго, годы - и ни
черта не знал, не догадывался даже! Так чего ж других винить! Ладно, еще
разберемся! Успеется!
По утробе шныряли туда и сюда звероноиды - самки, детеныши, самцы,
переползали с места на место дряхлые старики, разучившиеся ходить. Многие,
оттянув от стеночек или пола живые и словно резиновые округлые клапаны,
скрывались и переползали куда-то.
- Моя-туда-а-а! - прорыдал он и вцепился в верхнюю лапу толмача.
Вслед за вожаком они протиснулись в липкий сыроватый лаз, съехали
прямо на задницах по скользкому желобу-трубе, тоже какому-то живому,
дышащему, и очутились в еще большей утробе. Все в ней было оплетено
странными красноватыми сосудами-лианами. А еще там были ниши-соты и
множество, тысячи, десятки тысйч ниш-сот, размещенных в стенах на разных
уровнях. Это было настолько интересно и неожиданно, что Иван замер. Изо
всех ниш на него смотрели глаза звероноидов, но не такие, как у тех,
привычных, а совсем другие, более осмысленные, огромные, ясные. Иван
оживился, выпрямил спину, вскинул голову... И почувствовал на себе вдруг
плотоядный взгляд вожака - видно, добыча, вновь становилась для него
"вкусной". Иван захотел пригорюниться, сделаться унылым, тоскливым,
расслабленным. Но у него почему-то не получилось это во второй раз. И он
увидел, как побежала из пасти вожака слюна, как заскрежетали зубища, как
высунулся кончик языка, как начала вставать дыбом реденькая розоватая
шерстка. А из сот все глазели и глазели. Иван не знал, куда смотреть, на
что реагировать.
- Твая - карошая! - Твая - опять вкусная! - радостно, заголосил вдруг
старичок-толмач и тоже захлебнулся в собственной слюне.
Она начали подступать к Ивану, не спуская с него плотоядных
поблескивающих глаз. На этот раз не уйти! - подумалось ему. - Все, крышка!
Пилообразные зубы щелкнули у щеки, обдало вонючим дыханием, обрызгало
слюной, отекшая лапа легла на плечо, другая сдавила горло. Иван стоял
словно обвороженный и не пытался сопротивляться. Он почувствовал, как
затрещала ткань комбинезона, раздираемая зубами толмача. И снрва задрал
голову к нишам-сотам. Оттуда с любопытством следило за происходящим
множество глаз. Но никто не шевелился, не пытался выбраться наружу,
присоединиться к пиршеству.
Липкий противный язык обслюнявил Ивану лицо - ото лба до подбородка,
клыки клацнули у носа. И он вдруг обрел силы - резко отпихнул от себя
вожака, ударом кулака сбил с ног толмачасластену. И был готов драться!
Драться до последней капли крови, до последнего дыхания...
Но в эту секунду, в мозгу глухо щелкнуло. И прозвучало металлически:
"Откат!" Иван ничего не понял. Он как стоял, так остался стоять. Но все
вокруг вдруг неуловимо переменилось. Не было никаких, ниш-сот, никакой
утробы... Зато был огромнейший и полумрачный зал-амфитеатр. Его трибуны
состояли из тысяч клетей-лож. Трибуны были круговыми, шли от самого пола
до почти невидимых сводов, этих трибун-рядов невозможно было даже
сосчитать, таких было много. А в каждой ложе-клети сидело не меньше
десятка... трехглазых, пластинчатых, чешуйчатых.
Только теперь Иван сообразил, что это никакая не Гадра, что он
вернулся на Харх-А-ан, а может, и на Хархаи-А, во всяком случае его
выбросило не в изоляторе-темнице. И это было уже добрым знаком.
Он почувствовал, что сжимает в руках какие-то холодные штуковины.
Опустил глаза - в правой была зажата рукоять короткого железного меча, на
левой висел круглый тяжелый щит, Иван держал его за внутреннюю скобу. Это
было странно. Но он уже привык не удивляться.
Он снова был в обличии негуманоида, снова чувствовал себя невероятно,
чудовищно сильным, выносливым. Но радости это не приносило, потому что он
не знал, что последует за этим всем.
Треглазые сидели смирно, глазели - глазели на Ивана. А он стоял на
верхней ступени огромной, спускающейся спиралью вниз, к цирковому кругу,
лестницы. Лестница эта была грубой, сложенной из больших и неровных
каменных блоков. Судя по всему, Ивану предстояло спускаться по ней вниз.
Но он еще не знал - для чего!
Голос из-под сводов прогрохотал неожиданно:
- Уважаемая публика! Разрешите поздравить всех вас с началом нового
года, года Обнаженных Жал!
Громоподобные рукоплескания и гул, рев, крики, визг, изрыгаемые
десятками тысяч глоток, перекрыли голос ведущего. Но через минуту, словно
по команде оборвались, смолкли.
- Мы рады приветствовать вас всех на гостеприимном и радушном
Ха-Архане в первый день сладостного Месяца Развлечений! Ар-ра-ах!!!
- Ар-ра-а-а-а-ах-х-х!!! - прогремело многолосо под сводами.
- Мы пришли сюда, чтобы развлечься малость, верно?!
- Верно-о-о!!!
- Чтобы отдохнуть, не так ли?!
- Та-а-а-ак!!!
- Чтобы разогнать скуку, накопившуюся в наших мозгах за бесконечный и
занудный год Братской Любви и Всеобщих Лобызаний, точно, друзья мои?!
- То-о-очно-о-о!!!
- Ар-ра-ах!
- Ар-ра-а-ах-х-х!!!
Зал неистовствовал. Казалось, все посходили с ума, превратились в
диких и буйных животных. Нет, какие там животные Животным не дано вести
себя с подобным безумием, им не дано сливаться в единый тысячерукий и
тысяченогий организм, бьющийся в истерическом восторге.
А перед мясленным взором Ивана друг всплыл кристально прозрачный
ручеек из садика на предва, - рительном ярусе. Как он тихо и нежно журчал!
Как приятно было погрузить в него руку, глотнуть воды из пригоршни.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86