А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Внезапно слезы выступили у нее на глазах.– Не гляди на меня так, Дирк!Паула откинулась снова в своем кресле, сжалась в комок. Она словно постарела в одну минуту.– Мой брак – одно недоразумение. Ты сам, конечно, это видишь.– Ты ведь знала, что так будет. Разве нет?– Нет. Да… О, не знаю, право. Да не все ли равно сейчас? Я не претендую на то, чтобы иметь влияние, как это говорят, на твою жизнь. Я просто люблю тебя – тебе это известно, – и мне хочется, чтобы ты был большим человеком, добился успеха. Это материнское отношение, я полагаю.– Я думаю, двое детей могли бы насытить материнские чувства.– О, я не могу приходить в экстаз от двух розовых комочков мяса. Я их люблю и все такое, но все, что им нужно, это – сон, и купание, и бутылки с молоком через определенные промежутки времени. Не могу я чувствовать себя удовлетворенной и гордой оттого, что имеются на свете эти два славных розовых зверька.– Так что же я должен делать, по-твоему, Паула?Она снова оживилась.– Все это так смешно. Все эти люди, у которых доход в тридцать, сорок, шестьдесят, сто тысяч в год, они ничего не стоят сами по себе. Да, правду сказать, немного стоят и те, что имеют только пять тысяч в год. Доктор, который посылал Теодору счет на четыре тысячи долларов каждый раз, когда рождался у меня ребенок, сделал не больше, уверяю тебя, чем сделал бы любой деревенский врач. Но он знал, что ему можно потребовать столько денег, потому что у него есть имя. Да что далеко ходить – возьми Фила Эмери! Он бы не сумел продать и ярда розовой ленточки какой-нибудь гимназистке, если бы его поставили за прилавок в его магазине. Посмотри на Теодора! Он только сидит, хлопает глазами и молчит. Но, когда надо, он протягивает свой жирный белый кулак и бормочет: «Десять миллионов или пятнадцать миллионов», и этого достаточно.Дирк захохотал, чтобы скрыть, что он заражается понемногу возбуждением Паулы.– Все-таки не так это просто, как тебе кажется, я думаю. Надо смотреть глубже.– Ничего не увидишь больше, уверяю тебя! Говорю тебе, я хорошо знаю всю эту компанию. Разве я не выросла в этой среде? Денежные мешки, экспортеры свинины и торговцы пшеницей и мануфактурой и керосином. Из всей этой толпы я уважала только одного деда. Он остался тем, чем был. Они не смогли изменить его. Ог умел заниматься тем, что было своевременно в каждую эпоху его жизни. Посмотри на него теперь! Что ж, и это надо уметь: оценивать момент. Не так ли? – Паула остановилась. – Если ты этого не умеешь, я тебя научу. Теперь настало время действовать. Я втянула деда, и папу, и Теодора в это дело. И тебя втяну. Ты можешь продолжать быть архитектором, если хочешь. Это хорошая профессия. Но ведь она одна ничего не даст тебе, если ты не гений. Действуй, Дирк, – и в пять лет…– Что же?Они оба стояли, глядя в упор друг на друга. Она – вся напряженная, стремительная. Он – с виду хладнокровный, но сдерживающий волнение.– Попытайся – и тогда увидишь что. Согласен? Ты послушаешься меня, Дирк?– Не знаю, Паула. Я думаю, мать не особенно поощрит это.– Ах, что она понимает! О, я ничего не говорю, она – славная, удивительная женщина. Я ее люблю. Но для нее успех – это еще один акр спаржи или капусты или новая плита на кухне. Разве она знает, что такое карьера?У Дирка было ощущение, что ее воля подчиняет его себе. Словно ее горячие руки ухватились за него и держат крепко, хотя оба они и стоят далеко друг от друга и меряют друг друга чуть ли не враждебными взглядами.Раздеваясь в этот вечер в своей розовой комнате, он размышлял: «Какая тут игра с ее стороны? Что у нее на уме? Берегись, Дирк, старина!»Войдя к себе наверх, он первым делом подошел к большому зеркалу и долго смотрел на себя, внимательно, испытующе, и не подозревая, что Паула в своей спальне занята тем же самым. Он провел рукой по гладко выбритому подбородку, поглядел, как сидит на нем вечерний костюм. Как бы ему хотелось, чтоб он был от Питера Пиля, лондонского портного на Мичиганском бульваре. Но Пиль был чертовски дорогой портной! Может быть, в будущем…Дирк проснулся в восемь ужасно голодный. Вспомнил, что Паула накануне обещала прислать ему ранний завтрак прямо в комнату. Он блаженно потянулся, вскочил, отправился принимать ванну. Когда он вернулся в халате и туфлях, поднос с завтраком стоял уже на маленьком столике. Целая серия покрытых крышками маленьких блюд и прелестный кофейный сервиз на одну персону. Утренняя газета тут же. Записочка от Паулы: «Не желаешь ли совершить прогулку около половины десятого? Дойди до конюшен. Я хотела бы показать тебе мою новую лошадь».Между домом и конюшнями было такое расстояние, что добраться туда, пожалуй, уже было маленькой прогулкой. Паула в костюме для верховой езды ожидала его. Она выглядела такой молодой и в маленькой круглой шляпе с отогнутыми полями, кожаных брюках и жакете из темного сукна напоминала мальчика.Она поздоровалась.– Я уже два часа на воздухе. Моя обычная прогулка верхом.– Терпеть не могу людей, которые по утрам непременно встречают тебя заявлением, что они уже два часа как встали.– Раз он сегодня так «любезно» настроен, мы не покажем ему лошадей, не так ли, Пат?Но Пат, главный конюх, был за то, чтобы показать. Он вывел новую верховую кобылу с видом матери, хвастающей своим последним отпрыском.– Взгляните на ее спину и круп, – сказал Пат. – Вот по этой линии распознается хорошая лошадь. Смотрите же. Ведь это картинка!Паула, уже на лошади, глядела сверху на Дирка.– Ты ведь ездишь верхом, не правда ли?– Скакал когда-то на клячах, без седла, у нас на ферме.– Ты научишься. Мы обучим его? Да, Пат?Пат смерил глазами стройную, гибкую фигуру Дирка.– Это будет нетрудно.– Вот тогда у меня будет спутник для прогулок. Теодор совсем не ездит верхом. Он вообще не любит спорт. Сидит себе в своем большом автомобиле.Они вошли в каретный сарай, просторное, светлое и чистое помещение с развешанной повсюду блестящей упряжью, возжами, сбруей, бичами. Некоторые были разложены в ящиках под стеклом. Были здесь и ленты для упряжи – красные, желтые, синие, – и призы, полученные лошадьми на выставках.Дирк никогда не видел ничего подобного. У него появилось какое-то чувство обреченности при виде всей этой роскоши, Здесь совсем не было автомобилей. А он уже и забывать начал, что люди ездят не только в машинах. На бульварах Чикаго экипаж с лошадью вызвал бы насмешки. При виде блестящей кареты, запряженной двумя великолепными каштановыми, Мичиган-авеню была бы так же озадачена, как если бы проехала римская колесница, которую везли бы зебры. А здесь, в сарае, был и щегольской кремовый шарабан, и двухколесные кабриолеты, высокие, изящные. Две колясочки для пони. Стоя здесь, можно было подумать, что и не был никогда изобретен автомобиль. И над всем царила, сверкая своим кузовом, большая старомодная карета. Дирк, увидев ее, вдруг от души рассмеялся: таким архаизмом показалось ему это отжившее великолепие. С внезапной мальчишеской порывистостью он перескочил три ступеньки кареты и уселся на прекрасно сохранившихся подушках. Он был так хорош в эту минуту, что можно было заглядеться.– Не хочешь ли прокатиться в ней? – спросила Паула. – Сегодня днем? Сумеешь управлять? Четверка лошадей, не забудь!Она засмеялась, не отрывая от него глаз, подняв к нему, все еще сидевшему внутри кареты, свое смуглое личико.Дирк взглянул вниз, в ее лицо.– Нет.Он выбрался из кареты.– Я полагаю, что в то время, как они здесь катались в этой карете, мой отец трясся в телеге с грузом овощей по дороге на базар в Чикаго.Что-то его разозлило. Паула это заметила. Не подождет ли он, пока она переоденется для прогулки пешком? Или он предпочитает поездку в автомобиле? Они вместе пошли к дому. Он бы хотел, чтобы она меньше интересовалась его желаниями и настроениями. Эта несколько тревожащая предупредительность его раздражала, вызывала смуту в душе.Она положила руку ему на плечо.– Дирк, ты сердишься на меня за то, что я говорила вчера вечером?– Нет.– О чем ты думал, когда пришел к себе после нашего разговора? Скажи мне?– Я говорил себе: «Ей надоел ее муж, и она пытается снова наладить отношения со мной. Мне надо быть осторожным».Паула с восхищением засмеялась.– Вот это мило и откровенно… Ну, а что еще?– Еще я думал, что мой сюртук сидит не особенно хорошо, и я бы желал иметь возможность заказать следующий мой костюм у Пиля.– Так оно и будет, – отвечала Паула. Глава шестнадцатая Дело приняло такой оборот, что в следующие полтора года Дирк был избавлен от заботы о том, чтоб его фрак сидел хорошо. Его костюм в этот период, как и костюм миллионов молодых мужчин, состоял из оливкового цвета френча и брюк военного покроя. Он носил его с непринужденным изяществом, со спокойной уверенностью человека, знающего, что плечи у него широкие, стан тонкий, ноги стройные.Большую часть этого времени он провел в форте Шеридан; сначала сам учился в военной школе, затем обучал других будущих офицеров. Он прекрасно подходил для этой роли. Дирк попал сюда и оставался здесь, повинуясь чужой воле, несмотря на то, что подчас в нем закипало раздражение. Форт Шеридан находился в нескольких милях к северу от Чикаго. Ни один званый обед на Северном побережье не обходился без присутствия по меньшей мере одного майора, одного полковника, двух капитанов и нескольких лейтенантов. Их блестящие сапоги так восхитительно мелькали по залу во время танцев!В последние шесть месяцев войны (он не знал, что эти шесть месяцев войны должны были быть последними) Дирк тщетно старался попасть во Францию. Ему внезапно стала невыразимо тягостна спокойная и благополучная работа на родине: светские обеды, нарядная повседневность, зеленый автомобиль, который мчал его, куда ему вздумается, пикировки с Паулой, даже его мать. За два месяца до окончания войны он добился командировки во Францию, поскольку его главная квартира находилась в Париже.В эту пору появилась первая трещина в отношениях Дирка с его матерью.– Если бы я была мужчиной, – говорила Селина, – я бы отдала себе отчет в своем отношении к этой войне и затем сделала бы одно из двух: либо пошла бы на войну, так же, как Ян Стин идет с вилами собирать навоз, как на грязное дело, где необходимо забыть о чистоте своих рук, либо – совершенно отказалась бы от участия в том, что я не считаю подходящим для себя, во что я не верю. Я бы или сражалась, или честно выступила бы как противник войны. Середины между этими двумя позициями не может быть для того, кто не дряхлый старик, не калека, не тяжелобольной.Паула в ужас пришла, услышав эти речи. Так же отнеслась к этому и Юлия, которая не переставала громко сетовать с тех пор, как Евгений поступил в авиационную часть. Он, безмерно этим довольный, был теперь во Франции.– Неужели вы серьезно хотели бы, чтобы Дирк пошел воевать и был ранен или убит? – спрашивала Паула.– Нет. Если бы Дирк погиб, моя жизнь была бы кончена. Я бы не умерла, я думаю, но жизнь моя бы остановилась, потеряла смысл.Все вокруг принимали посильное участие в работе, которая шла в стране и в это время. Селина думала о том, где ее место в этой кутерьме. Она думала было поехать во Францию маркитанткой, но потом решила, что это эгоизм. «Мое дело – продолжать выращивать овощи и откармливать свиней, насколько сил хватит». Она поддерживала, как только могла, хозяйства ушедших на войну соседей. Сама работала, как мужчина, замещая мобилизованных работников с ее фермы.Паула была очень мила в форме Красного Креста, она уговорила Дирка поступить в Liberty Bondselling и восхищалась им в форме.Притязания Паулы на внимание Дирка, такие скромные вначале, ныне выросли чрезвычайно, она имела огромную власть над ним, которой словно обволакивала молодого человека. Она теперь не разыгрывала роль, а действительно глубоко и сильно любила его.А 1918 году Дирк поступил в отделение Кредитного Общества Великих Озер, в котором Теодор Шторм был крупным пайщиком. Он говорил, что война разрушила все его иллюзии. Слова о разочарованности можно было часто слышать в то время: ею пытались объяснить или оправдать всякое отступление от привычной нормы.– А как ты себе представлял войну? – спрашивала Селина. – Какого ты искал для нее оправдания? Его нет и быть не может.Предполагалось (по крайней мере, на это надеялась Селина), что Дирк оставил свою специальность только временно. Обычно такая проницательная и быстро делающая выводы, она, когда дело касалось Дирка, теряла эти качества. И на этот раз Селина слишком поздно поняла, что сын окончательно бросил архитектуру ради коммерции; то единственное, что он способен был строить, были воздушные замки в беседах у камина. Первые два месяца работы в качестве банковского дельца дали ему больше денег, чем он зарабатывал в год у Голлиса и Спрага. Когда он с триумфом сообщил это Селине, она возразила: – Да, но это не особенно интересно, не правда ли? То ли дело архитектура! Создать на бумаге проект и увидеть, как он превращается в реальность, как люди создают у тебя на глазах то, что ты создал в мыслях! Линии, цифры на синей бумаге превращаются в стиль, и в камень, и кирпич. Ты создал как бы кусочек города, где шумят лифты, где люди входят и выходят, где кипит жизнь. И это твое! Вот это деятельность!Лицо ее было настолько оживленным и увлеченным, что ему на минуту стало тяжело смотреть на него.Он искал для себя оправданий. Торговля, которая дает возможность строить такие здания, не такая уж скучная вещь и не бессмысленная!Но она отмахнулась от этого заявления почти пренебрежительно:– Какие глупости, Дирк! Ведь это то же самое как если бы ты стал расхваливать продажу билетов в кассе, которая дает возможность проникнуть в театр и насладиться искусством.За последние год-полтора Дирк приобрел множество новых приятелей. Более того, у него появился новый тон, новая манера держать себя: спокойная уверенность и внушительность. Архитектура была окончательно заброшена, да и к тому же за время войны ничего и не строили, и, по-видимому, такая ситуация могла длиться целые годы. Материалы были недоступны, цена на рабочие руки непомерно возросла. Дирк не говорил матери, что окончательно отказался от своей профессии, но, проработав шесть месяцев на новом поприще, он понял, что никогда к ней не вернется.Успех сопровождал его с того дня, как он из архитектора сделался коммерсантом. Через год Дирк мало чем отличался от сотен других преуспевающих молодых дельцов Чикаго, заказывавших костюмы у Пиля, ослеплявших всех своими воротничками и обувью, завтракавших в Нуy-клубе на крыше Первого национального банка, где собирались миллионеры Чикаго. Дирк помнил легкий трепет, с каким он впервые вступил сюда, в этот клуб, все члены которого были тузами финансового круга города. Теперь он даже питал к ним некоторое презрение. Дирк, разумеется, знал с детства старого Ога Гемпеля и Майкла Арнольда, а позднее Филиппа Эмери, Теодора Шторма и других. Но все же этих тузов он представлял себе какими-то иными, пока не познакомился с ними ближе. Это произошло благодаря той же Пауле. Как-то она заметила мужу:– Теодор, отчего вы не возьмете Дирка с собой когда-нибудь в Нун-клуб? Там бывает множество видных людей, с которыми ему было бы полезно встретиться.И он был введен в это святилище. В большом, с целую комнату, лифте они поднялись наверх. Обстановка клуба его разочаровала. Здесь было точь-в-точь как в каком-нибудь пульмановском вагоне. Стулья, обитые черной кожей или красным плюшем. Зеленый ковер. Всюду отделка под красное дерево. Кухня здесь была превосходная. Из каждых десяти посетителей девять были миллионерами. Но все они предпочитали простые демократические блюда вроде солонины с капустой или рубленого мяса с овощами. Это не были изображаемые в сатирических журналах американские крупные дельцы – желтолицые существа, нервные, страдающие несварением желудка, завтракавшие молоком и сухариками. Среди членов клуба было много пожилых людей – между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами, крупных, с ярким цветом лица, склонных к полноте. Многих из них врачи предупреждали, что им грозит апоплексический удар, склероз, что почки и сердце у них не в порядке. Поэтому они были теперь осторожны и благоразумны, проводя время после ленча в курении и разговорах. Лица у них были бесстрастные, глаза глядели сурово и проницательно. Речь их была уснащена простонародными выражениями, неправильна. Говорили они много. В юности большинству из них редко удавалось играть – теперь они играли с увлечением, но немного печально, как люди, которым слишком поздно дана была возможность проводить некоторое время в блаженной праздности. В субботу днем их можно было видеть в зеленых чулках для гольфа или костюмах для гребного спорта на озере. Они разрушали свою печень и легкие крепкими сигарами, считая, что курить папиросы несолидно, а трубки – слишком демократично. Лишь немногие из них обладали достаточной самоуверенностью и были так богаты, что, не боясь себя скомпрометировать, курили дешевые легкие «panatellas»:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27