А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И тут же решил, что когда «свадебная» марка будет готова, пошлёт её Ольге вместе с признанием. Он тут же сел и стал писать ей малявку с просьбой, чтобы она прислала какую-нибудь свою маленькую фотографию и написал, как сделать так, чтобы она не помялась в пути. Когда он «общался» с Ольгой, все проблемы, включая Протаса, отходили на задний план.
* * *
К концу рабочего дня состояние апатии Шаповалова постепенно проходило. Ещё не успевшее окрепнуть зародившееся высокое чувство разбилось, будто упав с высокого тюремного забора на бетон. Ольга враз стала для него одной из массы заключённых женщин, к которым всегда относился одинаково. И когда после допроса малолеток он стал вызывать уже раскиданных по разным хатам арестанток из бывшей один восемь, то с Ольгой беседовать не стал, хотя у него была возможность вызвать её раньше ещё занятого Дунаева. Ему почему-то даже не хотелось видеть её больше, не то, что разговаривать с ней. А когда перед уходом домой его апатия сменилась злостью за утраченные деньги на телевизор, он зашёл в кабинет Дунаева и сказал раздражённым голосом:
– Одни шлюхи там собрались в этой восемнадцатой. Правда, Валерий Степаныч? Эту Шеляеву, говорят, таскали тут все кому не лень. Я кого допрашивал из них, они говорят, что её часто вызывали куда-то, – в сердцах говорил Шаповалов, совсем забыв, что сам же её и вызывал. – Может, даже из наших кто-то её дергал.
Дунаев сначала смотрел на него удивлёнными глазами. Такое поведение ранее влюблённого по виду подчинённого озадачило его и поначалу он даже не мог ничего сказать. Пытливый ум старого оперативника искал в этом какой-то ход, предпринятый Шаповаловым для достижения своей цели.
– Ну, из наших-то вряд ли, – наконец произнес Дунаев осторожно.
– Может и не из наших, – равнодушно к предположению начальника ответил Шаповалов, но всё ещё с раздражением в адрес Ольги сказал: – Но кое-кто из братвы её точно таскает. Соломин ваш, например. Вы знали об этом?
– С чего ты взял? – уже ошарашенно спросил Дунаев, откинувшись на спинку стула. Для него было новостью не то, что Солома может крутить с этой девушкой, а то, что он мог встречаться с ней через кого-то другого. Тогда как он запретил всем подчинённым решать вопросы со смотрящим без него.
– А вот, посмотрите, – сказал Шаповалов и с гордым видом положил на стол начальника маляву Соломы Протасу, – как раз сегодня перехватил.
Дунаев пробежал глазами написанное, но не увидев в нём реального подтверждения состоявшейся без него встречи облегчённо вздохнул.
– Ещё и Протасов её мог дёргать, – добавил Шаповалов, кинув на стол вторую маляву, которую писал Ольге Протас. – Но это уже, наверное, в компетенции…
Он замолчал и поднял глаза в потолок, намекая Дунаеву на хозяина тюрьмы. Главный кум внимательно посмотрел на подчинённого, будто пытаясь прочитать его мысли и, убрав малявы в стол, сказал:
– Молодец, конечно, что о работе не забываешь, но с такими малявами впредь разбирайся сам. Ты же знаешь, что нас больше интересует. Ладно, иди. С Соломиным я сам разберусь, и с Протасовым тоже.
Шаповалов сразу развернулся и пошёл к выходу, не чувствуя на спине задумчивый взгляд начальника. Выйдя за дверь он даже почувствовал некоторое облегчение, как будто облегчил душу. И ещё злорадно усмехнулся, подумав, что теперь Дунаев всё знает и не даст этой шалаве удовлетворять свою похоть ни с кем. Сейчас он пока просто злился и ненавидел её, ведь от любви до ненависти, как известно, один шаг. И потому не испытывал сейчас элементарного сексуального притяжения как к просто красивой девушке. Его сейчас больше беспокоил телевизор и, решив вдруг плюнуть на приличие, он отправился его забирать. Первым делом он заглянул на первом этаже в глазки пятёрки и шестёрки, так как не знал, кто именно забрал с собой его телевизор. Не увидев его в этих камерах, он поднялся на второй этаж и подходя к семнадцатой твердил про себя: «Хоть бы здесь был». Он прекрасно понимал, что если его телевизор окажется в камере, где сейчас Ольга, то забирать его туда он не пойдёт. Но на его счастье Коса, которую перевели в семнадцатую, сидела у окна и как раз настраивала каналы, двигая по решётке антенну.
– Та-ак, – сказал он, заходя в камеру и прямо в сапогах пройдя к окну по лежащим на полу одеялам. – Телевизор я забираю, его вам давали, когда вы вели себя хорошо… на время давали…
Он молча выдернул антенну и стал скручивать провода. Сказав первую пришедшую на ум причину, он всё же почувствовал большую неловкость под женскими взглядами и ему стало стыдно.
– Это вообще-то подарок был, – произнесла Коса, с тоской глядя на телевизор, но не решаясь отстаивать его более решительно.
– Кто вам такое сказал? – спросил он, не решаясь посмотреть на неё, но зная, что после сегодняшнего у Косы можно отобрать без боя даже её сменные трусы.
– Ольга, – всё так же неуверенно ответила Коса, не решаясь вступить с опером в спор. В другое время она телевизор бы, конечно, так просто не отдала. Но сегодня она и так ждала ещё каких-либо последствий, кроме раскидывания хаты, а потому вела себя тихо.
– И вы поверили ей? – спросил Шаповалов даже с какой-то иронией в голосе, но пока выходил так и не смог поднять глаза не девушек. И лишь оказавшись за дверью, он облегчённо вздохнул и подумал, что сегодня, наверное, всё-таки сможет уснуть.
* * *
– Так и писать, Виталь? – спросил Голован, которому Бандера поручил сплести из нейлоновых ниток красивую подарочную ручку.
– Так и пиши, – утвердительно кивнул головой Бандера, теребя в руках пушистые мягкие шарики, которые будут прикрепляться на блестящих нитках к наконечнику этой ручки. Больших возможностей сделать кому-то подарок в тюрьме арестанты не имели. Красивые нарды и другой ширпотреб с лагерей завозился редко, поэтому здесь на дни рождения и прочие праздники заключённые дарили друг другу всякую мелочь. Кто-то разрисовывал открытки, оформляя их красивой надписью, кто-то имел возможность сделать или заказать мундштук или ещё что-то из мелкого ширпотреба, что можно было сделать без заводских станков и прочего тяжёлого оборудования. В основном в подарки делали красивые носовые платки, ручки и искусно оформленные блокноты. Многие ограничивались посланием куска хорошего мыла или ещё чего-нибудь из предметов гигиены. А кто-то не имел и такой возможности. Фирменную одежду дарили друг другу редко, так как её можно было поменять у холопов на водку или даже наркотики, что никак не возьмёшь за мыло или зубную пасту. Поэтому хорошие шмотки все матёрые уголовники берегли и даже собирали, выкруживая их у слабых или выигрывая у кого-то, или даже друг у друга. Вещи – это была та единственная твёрдая валюта, которую не нужно было ни от кого прятать и которая пригодится везде. Кого-то одеть на суд или даже на волю, если у самого срок ещё большой, кого-то просто встретить как человека или, наоборот, отправить на этап, где все эти вещи практически равны деньгам. Тюремный люд всему и везде находил полезное применение.
В мешке у Бандеры тоже было несколько таких цивильных вещёй, за которые можно было взять много чего. Но когда он опять загорелся Ольгой и ему, как и любому мужчине, захотелось заботиться о любимой, можно сказать, девушке, он перерыл свою сумку и не нашёл ни одной вещи, которую мог бы преподнести ей в подарок. Даже новый спортивный костюм и красивые фирменные футболки, которые вполне могли бы носить и девушки, всё было большого размера. А чтобы достать где-то что-нибудь женское, об этом он даже не думал. Арестантки если даже и подгонят что-нибудь по просьбе или за деньги, то явные обноски, которые хоть и могли считаться в тюрьме цивильными, но для подарка такой девушке Бандера бы их не послал. Поэтому пока он решил утолить свою жажду сделать приятное, изготовив для неё красивую ручку с дарственной надписью на память, чтобы никому её не отдала и о нём не забывала. Он подумал, что если на ручке будет под целлофаном из-под сигарет красоваться надпись «Ольге от Витали», сделанная с тонких резинок из трусов и вплетённая в шёлковые блестящие нитки из расплетённых носков, то такую ручку она будет хранить вечно.
Отдав Головану шарики для ручки, он достал из своей сумки носки, которые связал ему в подарок ещё Витяй и, подумав, всё же положил их обратно. Но желание распустить что-нибудь ещё и связать красивые носочки, тоже с надписью для Ольги не оставило его. Он стал ходить по камере и смотреть, кто во что одет. Не найдя ничего из шерстяных ниток, он все же подсел к Потапу, единственному оставшемуся заключённому в камере, кто хорошо умел вязать, и сказал:
– Надо носки связать с надписью, Потап.
– Надо, значит надо, – спокойно ответил Потап и тут же полез доставать из курка проволочные спицы, которые чудом не нашли при последнем шмоне.
– Да погоди, ниток ещё нет нормальных, – проговорил с сожалением Бандера. – У тебя случайно нет? Белых желательно?
Потап достал из своёго рюкзака маленький моточек белых ниток и показал Бандере, который ничего не соображал в этом деле и серьёзно спросил:
– На носки не хватит?
– Даты чё, Виталь? Смеёшься? – удивился Потап, раскрыв глаза.
– На маленькие, – поправил Бандера.
– Да хоть на детские, тут только на один носочек будет на игрушечный.
– Ладно, спрошу пока у народа, а ты поищи хоть на вставки да на надпись чуть-чуть ниток нормальных.
– Да на вставки-то у меня есть хорошие, – ответил Потап, когда Бандера уже пошёл к кабуре.
Но не успел он позвать кого-то, как из кабуры высунулась рука с малявами и хриплый голос произнёс.
– Заберите, пятнадцать А.
Бандера не стал дожидаться Вано и, взяв мальки и сразу увидев малёк с семнадцатой, схватил его и кинулся к Потапу.
– Ну-ка, смотри чё там, Потапыч, – быстро проговорил он, отдавая ему один малёк, а остальные подошедшему тут же Вано.
Пока Потап читал, Бандера жадно смотрел на него, как будто хотел его съесть. От нетерпения он даже немного занервничал.
– Ну чё ты там, буквы разобрать не можешь? – резко спросил он.
– А, да читаю… – от неожиданности дёрнулся Потап. – Коса заехала, Панама…
– Хорош, – перебил Бандера начавшего перечислять арестанток Потапа и сел к нему. – Коса, это же там ответственная была вроде в один восемь? Говорят, матёрая сучка, лефиновская вроде. Давай-ка щас напишем твоей этой Сержантке, пусть поинтересуется по-тихой у этой Косы про кое-что.
* * *
Настя и все остальные девушки в один шесть смотрели телевизор. В их камере уже месяц не было ничего, кроме радиоприёмника, с того времени, как перевели в пятёрку из-за конфликта обладательницу телевизора. Теперь все запоем смотрели все передачи подряд, щелкая каналами и споря о том, какой лучше смотреть. Только Ольга лежала на шконке и писала ответ Соломе. Первый малёк от него получила по срочной. И пожалела, что так и не удалось рассказать ему обо всём первой. Но так как ничего особо срочного там не было, только вопросы по случившемуся, она не стала пользоваться своим положением и заставлять отправлять свой ответ сразу. Она уже немного разбиралась в тюремной дороге и знала, что до вечера каждая малявка с одного корпуса на другой отправляется с большим риском. Поэтому, переписав заново ему первый ответ, она не отправила его сразу по срочной, хотя хата и имя Соломы на мальке предоставляло ей особое положение. А отправив его уже с началом функционирования дороги между корпусами, тут же получила от него ещё один малёк, что вызвало у неё радостное настроение. Раньше, когда они только познакомились и малявы от него шли одна за другой, она даже читать их не хотела, и если бы кто-то сказал ей, что скоро она будет с трепетом открывать каждый новый малёк, она бы ни за что не поверила.
Написав второй ответ, она стала выбирать, какую фотографию ему послать. На тех нескольких карточках, которые ей передали вместе с передачкой родители, она была вместе с Юрием и сейчас смотрела на него уже с сожалением. Он уже не вызывал никакого чувства тоски и трепета, было уже просто жалко его. Она уже совсем не думала о том, что их с Соломой переписка идёт через камеру, где сидит Юрий и что он может об этом узнать. Ольга хорошо понимала, что прежнего отношения к нему уже никогда не вернуть, и что в её сердце зарождается новое чувство. И сейчас, выбирая для Соломы фотографию, она смотрела, чтобы можно было отрезать Юрия так, чтобы было непонятно, что там кто-то был. Отобрав такую, она спросила у девушек:
– Настя, Кать, ножниц нету?
Настя кивнула головой и, быстро достав из курка ножницы и положив перед Ольгой, хотела сразу вернуться к телевизору. Но увидев, что Ольга начала отрезать парня со своей фотографии, всё же задержалась и спросила:
– Зачем ты это?
– Сашка попросил фотку прислать, а других нету, – пояснила Ольга, аккуратно отрезая часть фотографии.
– А это кто, твой бывший? – спросила Настя, кивнув на Юрия и, даже не заметив утвердительного кивка Ольги, увидела на перевёрнутом мальке от Соломы обратный адрес и сразу спросила: – А Сашка какой? Не Соломин случайно?
Ольга спокойно кивнула и стала на всякий случай обрезать свою фотографию со всех сторон по тонкой полоске, чтобы отрезанная с одной только стороны часть не бросалась в глаза.
– А ты чё, с ним общаешься? – заинтересованно спросила Настя и сразу присела рядом с ней, не обращая внимания на телевизор.
– Да, он в понедельник зайдёт сюда ко мне, пообещал, – уже не без налёта гордости ответила Ольга, видя, что её друг вызывает уважение и восхищение и в этой камере.
– Ты серьёзно? – в изумлении раскрыла глаза Настя. – Он сюда ни разу не заходил. Ухты-ы-ы… А у вас что, серьёзно?
Ольга задумалась, глядя куда-то в зарешеченное окно. Её глаза загадочно блеснули, но она всё же нерешительно и тихо произнесла:
– Не знаю. Может быть…
* * *
Сразу после утренней проверки Солома подтянул кума Дунаева. Он прекрасно понимал, что если сейчас ничего не предпримет в ответ Протасу, то не только упадёт в глазах Немца, а могут быть последствия и потяжелее. Но придумать что-то жёсткое он не мог всю ночь. То ли чувство к Ольге так его размягчило, то ли он просто сильно отвлекался на переписку с ней и неоднократное письменное объяснение художнику, как рисовать марку с его и Ольгиной фотографий. Всё, до чего он додумался, это затянуть Протаса к себе в хату и поговорить с ним при Немце, расставить все точки над i. Он подумал, что если они вдвоём объяснят ему, что он не прав, потому что Солома здесь не виноват, он успокоится. Ничего другого Солома не мог придумать, раньше Протас не сидел, и искать какие-то старые косяки по этой жизни за ним бесполезно. А здесь, в тюрьме, он всё время был на виду и часто помогал всем, так что здесь никто не скажет за него ничего плохого.
– Надо Протаса подтянуть ненадолго, побазарить, – уверенно сказал Солома куму, когда его вывели на продол.
– Зачем он тебе? – сузив глаза спросил Дунаев.
– Надо, Степаныч. Ты, кстати, не знаешь, чё у него там по делюге? Никого он там не сдавал?
– Нет. Его самого сдали. А тебе зачем?
– Просто знать, что за человек. Народ недовольство проявляет в тюрьме, надо их успокаивать, а то за малолеток они могут и всё остальное вспомнить. Ты же знаешь, им только повод дай. – Солома говорил уверенно, чувствуя свою силу. Если насчёт посещения Ольги он пока не мог просить, то здесь все козыри были у него в руках и он умело пользовался происшествием с малолетками, прекрасно зная, что кум пойдёт ему навстречу. А уже через пару дней, когда всё уляжется, он сможет попросить Дунаева и о встрече с Ольгой, может быть, даже в его кабинете, так как к наведённому порядку он тоже приложил руку, убедив малолеток никуда не жаловаться. Кум ведь не знает, что ему это большого труда не составило, что малолетки весело рассказывали ему об этом, даже держась за отбитые места и смеясь при этом. Для них это было весёлым приключением, и жаловаться они и так никуда не собирались, и рассказывать родителям тоже. Так что Солома честно и уверенно смотрел прямо в суженные глаза кума.
Но Дунаев даже не пытался определить, врёт смотрящий или нет. Он сощурился, прокручивая в голове собственные мысли. Он подумал, что не зря смотрящий ищет косяки за Протасом. А в столе в кабинете кума лежали малявы от Соломы Протасу и от Протаса Ольге Шеляевой, где он хаял смотрящего. Дунаев думал, как бы это использовать. Он не знал, трахалась ли Ольга с кем-то из малолеток, но был необычайно рад, что Шаповалов от неё отвернулся. Получив малявы в руки, он даже хотел сначала отправить их Ольге, чтобы она не досталась и Соломе. Но мысль о том, что Шаповалов может отойти от злости на неё и опять начать ухлестывать, остановила его от этого. И теперь изощрённый ум старого оперативника думал, чем ещё он может насолить уголовникам. В конце концов он решил, что если оставит у себя одну малявку, то потом ему хватит и её, чтобы испортить отношения Ольги с Соломой, когда уже будет всё ясно с Шаповаловым.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39