А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– И сколько ты собирался там отсиживаться? Всю жизнь?
– Не знаю, Альбина… Запутался я…
– Слушай, Валера! – вспомнила я. – А что за шкатулка у Любы была, которой она Наташу пугала?
– Шкатулка?
– Да! Черная такая. Она говорила, что в ней твоя жизнь заключена, представляешь!
– Ну надо же! Сохранила… – Беспрозванных вскочил с табуретки и забегал по кухне так, что у меня зарябило в глазах. Пробегая мимо подоконника, на который я поставила пустую бутылку «Мукузани», он нечаянно смахнул ее на пол. Бутылка разлетелась на куски, а из комнаты прибежала испуганная Сонечка.
Я сначала успокоила дочь, подмела осколки, потом снова усадила на табуретку Валеру. Его мышцы были так напряжены, что мне наконец стало жалко Наташиного мужа.
– Так что за шкатулка-то? – спросила я.
– Это я Любе подарил, когда мы школу закончили. Шкатулка деревянная, покрыта черным лаком. Помню, мне очень понравилась ее благородная форма, вот и купил… Я ничего не положил внутрь, а Люба сказала, что пустую дарить нельзя – плохая примета. А я возьми и скажи, что она не пустая, что в ней моя жизнь, которая… принадлежит ей…
– Значит, она не обманывала… – заключила я. Это сообщение Беспрозванных мне очень не понравилось.
– Вот со шкатулкой не обманывала, да! – вскинулся он. – Ну и что? Те мои слова давно ничего не значат! И ничего магического. Люба сама уже сто раз надругалась и над моей жизнью, и над моей любовью…
– Ты все-таки, Валера, еще раз все обдумай, – предложила ему я. – Непростые у тебя отношения с бывшей женой. На надрыве. На грани. Ты вот говоришь, что ничего магического не было, а мне кажется, что было. Обряды со свечой, жизнь в шкатулке… Сможешь ли ты все это забыть, отказаться от собственных переживаний, от ожидания Любы?
– Я же уже сказал, Альбина! Я проверил себя! Рядом с роскошным телом моей первой жены я думал только о Наташе. А ушел я от Наташи, потому что не знал, как в глаза любимой женщине смотреть, как все объяснить!
– Допустим… А как же ребенок Любы?
– «А был ли мальчик-то?» Помнишь, та женщина из Малой Вишеры сказала, что верить ей нельзя не ни грош.
– То есть… ты его не признаешь?
– Думаю, что никакого ребенка не будет. Ну а если… то придется… хотя бы деньгами помогать…
– Присосется она к тебе опять, Валера!
– Альбина, я клянусь, что после всего того, что произошло с Наташей… с моей Наташей… у Любы больше ничего не получится. Даже если она настоящую черную магию привлечет! Клянусь нашим с Наташей ребенком! Моей девочкой!
После такого его заявления я все-таки достала бутылку «Посольской», которая вообще-то принадлежала Дюбареву. И мы с Беспрозванных напились. Теперь на радостях, что все проблемы решены.
Валера в конце концов куда-то ушел: то ли к племяннику, то ли в Наташину квартиру, а я продолжала пьяно размышлять о нем и его первой жене. Это ж надо, какие средневековые страсти! Обряды со свечами до кровоточащих ран! Я видела: след от ожога на руке у Беспрозванных был величиной с окружность рюмки, из которой мы пили вино и водку, с рваными краями и довольно глубокий. Как же надо было любить в четырнадцать лет, чтобы вытерпеть такое?
А шкатулка с заключенной в ней жизнью… Разве Валера теперь признается, что, возможно, и нашептал в нее каких-нибудь роковых слов от большой любви? Все-таки в этом мире что-то такое есть, необъяснимое и мистическое. А что, если Наташин муж действительно подарил свою жизнь Любе? Он сейчас может быть полон самых благородных намерений, но придет время – и Люба опять возьмет верх… Что же делать? Может, стоит снова съездить в Малую Вишеру и проконсультироваться с Ангелиной Степановной?
И я поехала в Малую Вишеру, ничего не сказав Беспрозванных, поскольку ему могло не понравиться, что я сомневаюсь в его возможностях справиться с любовью к бывшей жене. Ехала я на электричке с Московского вокзала больше двух часов, а потом очень долго плутала по Вишере в поисках дома Ангелины.
Я, наверное, его так и не нашла бы, если бы случайно не увидела саму Ангелину. Она вышла из продуктового магазина с большим пакетом и пошла по улице, без передышки отвечая на приветствия и пожелания здоровья. Видимо, она была в своем городке очень известной личностью. Я поймала себя на том, что не спешу ее догонять. Мне вдруг стало страшно, что она может сказать что-нибудь такое, что окончательно превратит Наташину жизнь в кошмар, а с ней – и мою тоже.
Я уже пошла было даже назад в сторону вокзала, но все же заставила себя остановиться. Какой смысл было ехать в такую даль, чтобы вернуться несолоно хлебавши? А потом, правильно ведь говорят: предупрежден, значит, вооружен. Нам с Наташей надо знать, на что рассчитывать. Я дала себе команду «Кругом!» и бросилась догонять Ангелину, которая уже заворачивала в какую-то улочку.
– Ангелина Степановна! – окликнула я ее, когда она уже входила в свой двор, охраняемый страшной черноухой овчаркой.
Женщина обернулась. Я, прижавшись к забору в таком месте, где меня не могла достать собака, и голосом, полным отчаяния, закричала:
– Мы к вам приезжали, помните? Ангелина поставила пакет с продуктами на крыльцо и подошла к забору. Внимательно посмотрела мне в лицо и сказала:
– Помню. Вы привозили ко мне беременную женщину с сильным токсикозом. Как она?
– Лучше! Вернее, хорошо… в смысле здоровья… А вот… – Я замялась. Почему-то мне не хотелось беседовать о таком деликатном предмете на улице и на глазах рвущейся с цепи кровожадной овчарки.
Ангелина понимающе улыбнулась уголками рта, как Мона Лиза, и пригласила в дом. С ужасом глядя на огромного черноухого монстра, я не двинулась с места.
– Не бойтесь, – рассмеялась Ангелина. – Джуди больше пугает.
– Так это еще и женщина? – удивилась я, с недоверием косясь на мощные лапы и зубы собаки, как у вампиров из фильмов ужасов. Ничего себе пугает! Я очень хорошо помню, как она молниеносным броском вырвала клок из куртки Беспрозванных.
– Джуди, это свои! Иди сюда, девочка! – позвала собаку Ангелина, и ужасная псина на моих глазах превратилась в кроткого песика-переростка. Она весело взвизгнула, как-то бочком подпрыгнула и, по-щенячьи скуля и сопя, подошла к своей хозяйке.
– Вы можете ее погладить, – предложила мне Ангелина. – Она у нас очень любит ласку… Правда, моя милая? – И женщина сама принялась наглаживать свою собаку.
Я осторожно протянула к ней руку. Надо погладить, а то вдруг Ангелине не понравится, что я боюсь ее псину. Джуди, видимо, действительно любила ласку, как всякая женщина. Раз хозяйка разрешила, она тут же подставила под мою руку свою мощную голову, и мне уже ничего не оставалось, как несколько минут гладить ее между ушами и по колышущимся от восторга бокам. Напоследок Джуди лизнула меня в лицо, и мы с Ангелиной Степановной прошли в дом. В нем по-прежнему пахло сухими травами и медом.
– Располагайтесь. – Женщина указала мне рукой на тот диван, на котором в прошлый раз сидели Наташа и Валера. – Сейчас будем чай пить.
– Нет-нет… я подожду… вы попейте… я посижу, – зачастила я, потому что мне вдруг стало неудобно, что я явилась без всякой записи да еще, видимо, в тот день, который Ангелина назначила себе выходным. Кроме нее, в доме явно никого не было.
– Бросьте ваши церемонии, – махнула рукой Ангелина. – Вы долго ехали, а потом вам предстоит еще и обратный путь. Попьем чаю, и вы мне все расскажете.
Не слушая моих возражений, она удалилась в глубину дома и минут через десять вернулась с подносом, на котором расположились чашки, баночки с разноцветным медом и смешной пузатый чайничек. Ангелина наливала густой янтарный чай только из этого чайничка, не разбавляя кипятком. Я удивилась, а она сказала, что это не чай, а специальный настой из разнотравья. Он придаст мне сил, и я перестану дрожать и беспричинно волноваться.
– Вообще-то… у меня есть причина… – сказала я.
– Понимаю, – ответила она, – иначе вы не приехали бы. Но сейчас вы волнуетесь не из-за нее, а потому, что думаете, что причиняете мне неудобство.
– Да… причиняю…
– Пустяки! – снова взмахнула рукой Ангелина. – Мы сейчас будем пить мой настой и есть мед. Какое же в этом неудобство? Если бы вы не приехали, я все равно его сейчас пила бы. Только одна. – Она подвинула ко мне чашку, поставила поближе баночки с медом и предложила: – Пейте, ешьте и рассказывайте. Что там с вашей подругой?
Я, прихлебывая душистый чай, от которого действительно по всему телу разливалось живительное тепло и спокойствие, рассказала ей то, что меня очень тревожило.
– Я хорошо помню эту пару, – сказала Ангелина, – потому что от них шла очень мощная энергия. От обоих, несмотря на то, что женщина была в очень плохом состоянии. Это люди сильных страстей. Им будет непросто друг с другом, но и врозь – невмоготу. Это любовь, Альбина. Так ведь, кажется, вас зовут? – Я кивнула. – У вашей подруги эта любовь первая, несмотря на второе замужество, и единственная. Другой не будет, и ей изо всех сил надо ее беречь. А что касается мужчины, то ему еще труднее. Бывшая жена еще долго будет тянуть из него силы, и задача вашей подруги – помочь ему избавиться от наваждения первой и очень сильной любви. Если она будет злиться, обижаться, устраивать истерики, она потеряет своего мужа. Ей надо принять его со всем его непростым прошлым и… любить таким, каков он есть. Или они оба останутся несчастны.
– А ребенок? Будет у первой жены Валеры ребенок?
– Этого я не могу сказать. Мне нужно на женщину посмотреть, а это вряд ли возможно. Но, когда здесь был ваш Валера, я видела, что он буквально опутан коконом ее обманных нитей. Скорее всего, она морочит ему голову. Мне кажется, я тогда же ему об этом сказала.
– Да, вы говорили.
– Так что, Альбина, настройте вашу подругу на непростую жизнь, но обязательно обнадежьте: ее любовь способна победить соперницу. Только любовь к мужу и ничего больше!
Ангелина налила мне еще одну чашку своего настоя и спросила:
– А про себя вы ничего не хотите узнать?
– Про себя? – Я даже расплескала чай от ужаса. Мне ничего хорошего в жизни не грозит. Это ясно, как день, но я совершенно не хочу, чтобы меня в этом мнении еще и утвердили. Пусть у меня останется та маленькая надежда, которая все-таки брезжила где-то в темноте моего подсознания.
– Я вижу, что вы боитесь знания о собственной жизни, – опять с улыбкой Моны Лизы сказала Ангелина.
– Да, пожалуй… – не стала скрывать я.
– Бояться нечего, поверьте. Но ничего рассказывать вам я не буду. У вас все должно идти своим чередом. Все получится так, как вы захотите. Все дело за малым: вы должны захотеть! Я от души вам этого желаю!
Я не очень поняла, что она мне пыталась сказать, но переспрашивать не стала. Достаточно и того, что ничего страшного меня не ждет. Когда я прощалась во дворе с Джуди, Ангелина шепнула мне на ухо:
– А у вашей дочери все будет хорошо! Вот увидите!
Это было самым хорошим сообщением за сегодняшний вечер, и я не смогла сдержать счастливой улыбки.
На следующий же день я поехала в больницу к Наташе. Она была по-прежнему очень бледна, но перестала уже смахивать на почерневшую сухую ветку. Мы вышли с ней в больничный коридор и уселись в холле на креслах, поставленных напротив большого аквариума. Видимо, созерцание лениво скользящих в изумрудной воде разноцветных рыбок входило в комплекс психотерапевтических процедур для будущих мам. После обязательного разговора о здоровье, анализах и витаминах я спросила:
– Ну а как дела с Валерой? Он приходит?
– Приходит, – односложно отозвалась Наташа.
– Почему так печально?
– Потому что я не знаю, как мы дальше будем жить. И будем ли… Что-то сломалось в наших отношениях. Как-то все не так.
– Еще бы было так, когда столько всего произошло! Но надо же наконец закончить этот период вашей жизни и начать новый.
– Если бы ты знала, как это все тяжело…
– А кто сказал, что должно быть легко? Ты мне вот что скажи, Наташа… Ты его любишь?
Глаза подруги заблестели слезами.
– Ну нет! Так не пойдет! – очень строго сказала ей я. – Никаких слез! Береги ребенка!
Она поспешно вытерла глаза рукавом халата и ответила на мой вопрос:
– Я не могу его не любить. Это сильнее меня.
– Вот и отлично. А он об этом знает?
– О чем?
– О том, что ты его любишь, несмотря ни на что.
– Не знаю…
– По-моему, стоит ему сказать об этом.
– А может, ему это не надо?
– Надо… – раздалось за нашими спинами. Мы одновременно вскочили и повернулись на сто восемьдесят градусов. За креслами стоял Беспрозванных. Его глаза были прекрасны. В них плескались нежность, страсть, сила и одновременно такая беззащитность, что я наконец поняла, за что его полюбила Наташа и почему его никак не может оставить в покое Люба. Более того, мне стало ясно, что при ином жизненном раскладе, может быть, я и сама смогла бы в него влюбиться.
– Мне очень важно было это услышать, – сказал Валера, бросил туда, где мы только что сидели, пакет с фруктами, перепрыгнул через кресло, как через забор, чуть не повалив при этом психотерапевтический аквариум, и обнял жену. – Прости меня за все, Наточка… Я люблю тебя… Тебя одну… Только ты помоги мне забыть все остальное…
Как вы понимаете, я при этом объяснении явно была лишней, поэтому отправилась восвояси. Особенно мне понравилось, что Валера сказал Наташе именно то, о чем говорила Ангелина. Наташа должна ему помочь. Хорошо, что это не я ей сказала, а сам Валера.
Когда с Наташей все более или менее утряслось и она начала поправляться и в прямом, и в переносном смысле, назрел следующий вопрос, требующий немедленного решения. Хорошо хоть, что не одновременно с предыдущим!
Однажды вечером (а мы давно уже проводили вечера отдельно, каждая в своей комнате) ко мне на диван подсела Сонечка и даже положила голову мне на плечо. Я вздрогнула и насторожилась, поскольку давно канули в прошлое наши посиделки под одним пледом и плечо к плечу.
– Мама, я хочу тебе сказать, что ошибалась в Васе Половцеве, – сказала дочь и заглянула мне в глаза, чтобы сразу отметить реакцию, очевидно по расширению зрачков.
Моя реакция выразилась в недоуменном пожатии плечами и округлении глаз. Что в этот момент происходило со зрачками, не знаю. Видимо, с ними происходило то, на что Сонечка и рассчитывала, потому что она продолжила:
– Понимаешь, он хотя и слесарь механосборочных работ, но не так глуп, как мне раньше казалось. Кроме того, он решил продолжить учиться и получить профессию автомеханика, что я очень поддерживаю. А что ты на этот счет думаешь? – И она опять заглянула в мои глаза.
– Честно говоря, мне все равно, какую профессию получит Вася. – Я постаралась придать лицу совершенно незаинтересованное выражение, поскольку уже понимала, куда дует ветер, но мне было интересно, что моя дочь скажет дальше.
– Я, конечно, понимаю, что после всей этой истории… ну… с ребенком… ты ко мне относишься уже не так, как раньше. Но все-таки я твоя дочь, и Васина судьба не должна быть тебе безразлична!
Я еще раз молча округлила глаза. Говорить раньше времени я не собиралась. Пусть сначала выложит все до конца.
– Потому что… потому что… – Сонечка собиралась с силами, чтобы сказать самое главное, а когда собралась, выпалила единым духом: – Потому что я собираюсь выйти за него замуж. И мне все равно, что подумает об этом тетя Наташа!
– А он знает, что ты собираешься? – спросила я, пропустив мимо ушей пассаж насчет тети Наташи.
– Издеваешься, да? – обиделась дочь.
– Нисколько. Ты в последнее время корчишь из себя такую аллегорию независимости, что вполне можно предположить, что и Васю еще не поставила в известность о своих намерениях.
– Мамочка! – жалобно проговорила Сонечка. – Ну давай помиримся! Ну… я признаю все свои ошибки. С кем не бывает? Идеальных людей нет. Тем более…
– Что тем более? – испугалась я.
– Тем более что взамен того… будет другой…
Передо мной закачалась наша комната.
– Соня! – крикнула я. – Что еще за другой? О чем ты? У меня аж голова закружилась! Что ты еще придумала?
– Мама, ну мы вместе придумали…
– С кем? – Меня уже била настоящая истерика.
– Да с Васей же! В общем, у нас будет ребенок. Да-да! – не дала она мне ничего сказать. – Мы так решили, что не должны жить в свое удовольствие, когда один маленький человечек уже… погиб… Мы хотим сразу родить и… заботиться о нем… Изо всех сил. Понимаешь?
– Со-о-оня… – только и могла простонать я. – Это ты придумала?
– Нет, Вася. Понимаешь, он говорит, что места себе не находит, потому что его ребенок погиб. Я ему говорю, что никакого ребенка еще и не было, потому что у меня даже живот еще нисколечко не подрос, а он говорит все равно!
Вася, конечно, сразу показался мне симпатичным парнишкой, но…
– Когда же вы успели, Соня? – поразилась я. – Где?
– Мама! Опять ты за свое! Ну если мы с Васей и так уже… так неужели нам делать вид, что мы невинные младенцы?
– И что, опять тут?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23