А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Я подошел к их столику и поставил на него пиво.
— Вот ваш заказ, — сказал я и только тут заметил, что открыл три бутылки вместо четырех. Вынимая из кармана консервный ключ, я случайно захватил вместе с ним и уронил на столик перед Иоганном (так называли остальные своего подвыпившего друга) какой-то предмет. В ту же минуту Иоганн вскочил и испустил вопль ужаса. В дверях, наблюдая за происходящим, стоял Стайн…

«ДЕЛО ПЕРВОСТЕПЕННОЙ ВАЖНОСТИ»

Крохотная вещица, лежавшая перед немцами, символизировала огонь, бомбы, торпеды, руины, гибель. Прошло семнадцать лет, а я отчетливо, будто все происходило вчера, вспомнил кошмары войны, смерть, постоянно стоявшую рядом, и страх перед нею, который мы топили в джине.
Контуры вещицы напоминали силуэт острова-крепости Мальты. Это была наша эмблема, и она постоянно говорила мне о бурных и далеких днях, проведенных на подводной лодке «Форель» британских военно-морских сил. Истошный вопль пьяного немца, в полном оцепенении не спускавшего глаз с эмблемы, в то время как трое его компаньонов, словно остолбенев, продолжали сидеть за столом, вызвал в моей памяти устрашающий вой немецких бомбардировщиков, картины того, как пикировали они на караваны судов, пытавшихся прорваться к осажденной Мальте, или сбрасывали свой смертоносный груз на ее доки. Истеричный, ударивший по нервам крик немца заставил меня мысленно перенестись на семнадцать лет назад, из уютного, мирного бара в Свакопмунде… Война. Средиземное море. 1941 год.
Сетка на линзах перископа прояснилась, затуманилась и снова прояснилась, как сознание пытающегося проснуться человека. Верхушка перископа поднялась над водой, и в поле моего зрения оказался огромный линейный корабль типа «Литторио».
— Дистанция! — потребовал я, не отрывая глаз от перископа.
— Шесть тысяч!
Далековато, конечно, но такая добыча заслуживала любого риска, тем более что угол для стрельбы был вполне приемлем.
Весь поглощенный наблюдением за столь заманчивой целью, я вместе тем почти физически ощущал, как среди команды нарастает напряжение, хотя все мы были людьми закаленными в битвах. Каждый из нас знал, что мелководное Средиземное море стало могилой уже для многих английских подводных лодок.
Я подошел к столу с картами, подозвал Джона и показал ему на отметки глубин:
— Сейчас мы находимся тут, — показал я. — Как видишь, глубина на большом пространстве почти одна и та же, а здесь вот, по направлению к острову Искья, она уменьшается, создавая почти отмель, а дальше снова возрастает.
— Всего сто десять футов, — усмехнулся Джон.
— И достаточно. Если нам удастся провести «Форель» в эту впадину, шельф ослабит разрушительную силу глубинных бомб, а отраженное берегом эхо взрывов создаст такие помехи, что гидролокаторы итальянцев не смогут нас нащупать. То же самое произойдет с шумопеленгаторами… Снаружи послышался глухой удар… второй… третий…
— Три попадания, сэр! — воскликнул молодой офицер Питерс. Напряжение среди моряков упало, все заулыбались.
— Отличная работа, сэр! — торжественным тоном провозгласил Джон. — Поднимемся взглянуть?
— Ни в коем случае, если не хочешь, чтобы нас потопили. Не пройдет и пяти минут, как полетят глубинные бомбы, за помни мои слова.
Я направил «Форель» к тому месту, где мы могли рассчитывать на спасение. Правда, наши шансы проскользнуть туда были невелики, — вражеский эсминец висел у нас на хвосте, — но томиться в ожидании атаки не менее тягостно, чем переносить саму атаку.
У меня был точный, но трудновыполнимый приказ. После Таранто итальянцы кое-как подлатали свой флот, понесший большие потери во время знаменитого ночного налета английской морской авиации на этот порт, и разведка считала, что один из наименее поврежденных линкоров типа «Литторио» проходит испытания после ремонта. Именно его я и видел сейчас. Мне приказали патрулировать у Неаполя и вокруг островов Искья и Капри и, не отвлекаясь ни на какие другие цели, сколь бы соблазнительными они ни оказались, потопить линкор, как только он появится в море.
Я приказал поставить торпеды на двадцать футов с таким расчетом, чтобы они прошли под миноносцами, если те окажутся на линии цели. На центральном посту рядом со мной стоял Джон Герланд.
— Взгляни-ка, — обратился я к нему.
Джон приник к перископу, почти тут же снова выпрямился, но промолчал; выражение его лица в эту минуту было красноречивее слов.
Линкор вошел в визир, и я нажал кнопку прибора управления огнем.
— Первая, пли!
Лодка вздрогнула, и я почувствовал в ушах усилившееся давление — это означало, что сжатый воздух отправил торпеду в ее смертоносное путешествие.
— Перископ опустить! Вторая, пли! — приказал я спустя пять секунд, учитывая, что линкор шел со скоростью в двадцать восемь узлов. — Третья! Четвертая, пли!
— Сэр, выпущено четыре торпеды!
…»Форель» погрузилась глубже. В следующие пятнадцать минут решится, выживем мы или нет, прав я был или ошибался, оценивая характер шельфа у Искьи. Во всяком случае, жребий был брошен.
— Взрывы по курсу за кормой, сэр!
В ту же минуту лодка вздрогнула, с потолка посыпались куски пробки, но свет продолжал гореть.
— Сто футов!.. Малый вперед!.. Режим — тишина!
Теперь мы слышали шум винтов над головой. Эсминец перегонял нас, и не оставалось сомнений, что скоро и другие корабли окружат лодку, как мухи кусок рафинада.
— Маневра уклонения не производить! — приказал я. Шельф и неглубокая впадина в нем оставались нашей единственной надеждой, а здесь, где нас настиг противник, было слишком мелко, чтобы мы могли спастись от атаки девяти или даже более эсминцев.
Три четверти мили до сравнительно безопасного места… Скорость — всего три узла… И шум над нами от винтов подоспевших миноносцев…
Слева по носу послышались взрывы — серия из пяти бомб. На эсминцах, находившихся сейчас между нами и впадиной, как видно, поверили, что я изменил курс после первой же атаки. И снова шум винтов над нами, снова серия взрывов.
До спасительной впадины оставалось полмили. Теперь я вел «Форель» на восток, и скоро нам предстояло подняться футов на двадцать, чтобы не наткнуться на шельф. Двадцать футов, от которых зависела наша жизнь…
Эсминцы наседали. Три серии взрывов, последовавшие одна за другой, нарушили где-то электропроводку, и в лодке пришлось включить холодное и тусклое аварийное освещение. Мне показалось, что на меня отовсюду сыплется пыль.
— Восемьдесят футов! — тихо приказал я, и Питере даже замигал от изумления.
Сознавая, что рискую выдать местоположение подводной лодки шумом, я тем не менее приказал продуть балластные цистерны. Во время этой операции рядом с «Форелью» разорвалась еще одна серия бомб, рассчитанных на глубину, на которой лодка шла раньше; если бы мы не изменили глубину, с нами было бы все кончено.
«Форель» проплыла над небольшой возвышенностью, и я, еле сдерживая волнение, приказал:
— Право на борт! Сто десять футов!
«Форель» легла на дно. Заполнив правые балластные цистерны, я заставил лодку накрениться на пятнадцать градусов и прижаться к краю шельфа — так человек укрывается за песчаным холмиком от угрожающей ему опасности. Судя по далеким беспорядочным взрывам, эсминцы потеряли лодку. Теперь нам оставалось смирнехонько лежать на дне впадины, и надеяться на лучшее.
Еще целых девять часов эсминцы рыскали над «Форелью» в тщетных попытках обнаружить ее. И целых девять часов мы слушали взрывы и грохот тяжелых глубинных бомб. Кажется, итальянцы подняли со дна морского между «Форелью» и островом Капри все, что можно было поднять. Не сомневаюсь, что над нами действовало одновременно не меньше пяти миноносцев. Но вот вскоре после полуночи на конец наступила тишина. Тем не менее я решил выждать еще час на тот случай, если итальянцы лишь сделали вид, что отказались от преследования, и только после этого подняться на поверхность. В час тридцать я отдал соответствующий приказ. Ночь выдалась темная, и если бы даже эсминцы сторожили нас где-нибудь поблизости, я бы все равно не заметил их. Впрочем, как и они нас. Надо было поскорее убираться из Тирренского моря, и «Форель» на полной скорости направилась к Мальте.
Мы всплыли внутри гавани, подняли наш опознавательный сигнал и медленно пошли к осажденному острову, выглядевшему до странного мирно в лучах утреннего солнца. Матросы вырядились в парадную форму, но на их ухмыляющихся физиономиях явственно читалось, что думают они не о какой-то там славе, а о предстоящей выпивке на берегу. Питерс, натянув комбинезон прямо на форму, нарисовал на левой стороне рубки изображение полусогнутой руки, показывающей «нос», прибавив его к ряду таких же рисунков, количество которых соответствовало количеству потопленных нами кораблей. Теперь к ним добавлялся итальянский линкор.
Питерс позаимствовал рисунок с моего маскота, который я приобрел когда-то в деревушке Лоффинген, близ Шварцвальда. По-моему, это был корень папоротника, отдаленно напоминавший человеческую руку. Этот талисман всегда был со мной в боевых походах, и Питерс воспроизводил его на боевой рубке — разумеется, с некоторыми отступлениями от оригинала. Рисунку Питерса и обязана наша «Форель» тем, что на базе Лацаретто ее ласково называли «Ручка».
Здесь нас встретил и как героев. Но я чувствовал себя край не усталым, ни похвалы, ни приветственные гудки, ни присутствие на встрече самого командира базы не могли ободрить меня.
— Молодец, Джеффри! — бодро воскликнул командир базы, ступив на борт лодки. — Ну-ка выкладывай, как и что! Письменный рапорт подождет. Только для моего личного сведения.
Он пристально всматривался в меня, отмечая, вероятно, и морщинки в уголках губ, и щетину на подбородке, и характерную для подводников бледность.
— Я также хочу сообщить тебе кое-что для твоего личного сведения.
Командир тут же увез меня. У себя в каюте он прежде всего налил мне джина, усадил меня в свое любимое кресло, и я сразу почувствовал, как покой и усталость обволакивают меня, словно мантия.
— Я, конечно, надеялся, что ты выполнишь задание и потопишь линкор, — заявил командир, — но не предполагал, что ты вернешься… Да, да, не предполагал… — подчеркнул он, бросив на меня испытующий взгляд.
— Послушайте, — начал было я резким тоном, но вовремя остановился, сам удивляясь тому, как расшатались у меня нервы. Я хотел доложить, как мы укрылись во впадине, о том, как мучительно было дожидаться на дне моря окончания бомбежки, а вместо этого сказал: — Трудно нам пришлось, что и говорить, но, на наше счастье, макаронники не смогли засечь позицию лодки, хотя некоторый урон они все же на несли «Форели». Я пришлю вам подробный рапорт о повреждениях.
Командир по-прежнему не сводил с меня глаз.
— Следовательно, «Форель» все же может выйти в плавание?
— Боже милосердный, разумеется! — нетерпеливо воскликнул я.
Пристальный взгляд командира начал меня раздражать.
— Послушайте, — не выдержал я. — Все подробности — ну там карты, позицию, повреждения и все такое — я доложу вам после того, как приму ванну. Одна ночь спокойного сна, и я буду, готов к выходу в море.
Командир встал, отошел к иллюминатору, потом внезапно по вернулся ко мне.
— Ты не пойдешь больше в море!
Из-за сильной усталости я не сразу понял смысл его слов.
— Не пойду больше в море?!
— Да, Джеффри.
Я мрачно улыбнулся.
— Психическая травма в результате нервного перенапряжения, замедленная реакция, трясущиеся руки и все прочее?
Я залпом выпил джин.
Командир расхохотался.
— Так вот что тебя тревожит! Нет, Джеффри, дело вовсе не в том. — Он взмахнул взятой со стола телеграммой. — Возьми, читай.
«… Немедленно откомандировать самолетом распоряжение адмиралтейства…» Я с удивлением взглянул на командира.
— Что случилось? В чем я провинился?
Командир снова рассмеялся.
— Понятия не имею. Несомненно одно: адмиралтейство избавило меня от необходимости самому принять очень трудное решение, хотя я теряю одного из моих лучших боевых офицеров.
— Вы и так могли потерять его… Когда я должен вылететь?
— Пока еще я твой командир. Прежде всего ты должен хорошенько отоспаться… Адмиралтейство навесит на твою грудь очередную побрякушку, но оно не в состоянии возместить тебе недосыпание. А я могу… Капитан — лейтенант Джеффри Пэйс, кавалер ордена «За боевые заслуги» и так далее, и тому подобное! Не унывай, дружище! Встретимся позже в баре.
Вволю насладившись горячей ванной, сбрив щетину и переодевшись, я снова почувствовал себя человеком.
— «Дело первостепенной важности»! — фыркнул офицер военно-воздушных сил. Он откинул голову и саркастически захохотал, потом повернулся ко мне и сердито, язвительно добавил: — Бог мой! Да что знает это тупоголовое начальство о «делах первостепенной важности»? Вы видели наш аэродром? На нем не меньше воронок от бомб, чем морщин на лице старой проститутки! И я обязан отправить вас отсюда немедленно? Я не могу поднять с него детский змей, не то что морского офицера. — Он снова фыркнул и залпом осушил кружку пива. — Да вы знаете, что тут происходит? Макаронники и фрицы так разбомбили нас, что могут взять остров чуть ли не голыми руками, если захотят. А чтобы захватить аэродром, хватит горстки парашютистов.
Продолжая возмущаться, он приказал подать новую порцию пива.
— Вы, моряки, и понятия не имеете, что здесь творится. Там, в море, на вас сбросят несколько бомб, и все, да и от них вы можете укрыться… А потом торопитесь поскорее попасть домой. Вот жизнь!
Командир базы — он сидел с нами за столиком — с усмешкой в глазах наклонился к негодующему представителю военно-воздушных сил и тихо произнес:
— Но ведь вы разговариваете с офицером, потопившим линкор. Это подтвердила воздушная разведка… Кстати, Джеффри, твоя команда ухитрилась опередить ее, намалевав еще один рисунок на боевой рубке «Форели».
— Боже! — всплеснул руками летчик. — Так это старое корыто потопила вы?! Всадил и ему прямо в зад несколько торпед? — Он так шлепнул меня по спине, что посетители бара повернули головы в нашу сторону. — А я — то взялся читать вам лекцию о каких-то бомбах!.. Бармен, всем виски! Поднимем бокалы за будущего адмирала!
Мы выпили за успех «Форели».
— Не беспокойтесь, приказ я выполню, даже если мне самому придется управлять машиной, — громогласно заявил летчик, и в эту минуту я увидел у дверей матроса-посыльного. Он нервно переминался с ноги на ногу, по том, все больше смущаясь, на правился к нашему столу.
— Телеграмма, сэр.
— Что за дьявольщина! Не дадут человеку спокойно выпить! — возмутился было командир базы, но умолк, заметив на телеграфном бланке надпись: «Совершенно секретно». Он распечатал телеграмму, пробежал текст глазами, и его правая бровь слегка приподнялась. Это было единственное, что он позволил себе, — выражение его лица оставалось непроницаемым.
— Ознакомьтесь, Блэклок, это касается и вас.
Летчик скользнул взглядом по телеграмме, присвистнул, посмотрел на меня, потом на командира базы.
— Пусть и он прочтет, ЕГО это касается больше, чем всех нас.
Блэклок передал мне телеграмму. В ней говорилось:
«Адмиралтейство командиру базы Мальта. Бомбардировщик „ланкастер“вылетает вам Меддоксфорда 04.00 Гринвичу доставки капитан-лейтенанта Джеффри Пэйса Лондон делу первостепенной важности. Немедленное прибытие офицера Лондон должно быть обеспечено…»
Блэклок был достаточно сообразителен, чтобы не комментировать приказ в баре, но по его лицу я видел, что он ошеломлен.
— Как бы эта махина не свалилась при посадке в какую-нибудь воронку. Вот уж попыхтят сегодня мои солдатики!.. А вы, должно быть, важная птица! — добавил он, с почтением взглянув на меня. — Подумать только, за вами посылают специальный самолет! Персональный сервис в разгар войны!
— Когда, по-вашему, прилетит «ланкастер»? — поинтересовался командир базы.
Летчик рассмеялся.
— У мистера Пэйса еще будет время выспаться. Предполагаемое время я доложу вам после того, как получу телеграмму из Гибралтара. Честно говоря, я и сам не знаю, когда сюда лучше прилетать, днем или ночью. Днем вроде бы опаснее — фрицы сразу же заметят самолет и… А вот отправить его отсюда лучше, конечно, ночью. Черт возьми, но как я отправлю такую огромную машину с такого крохотного аэродрома?! Надеюсь, у начальства хватит ума распорядиться, чтобы в Гибралтаре машину заправили горючим.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19