А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Прошлым летом мы с Литти играли здесь в мячик и в догонялки. До чего же тут стало тихо, и на дорожках с подстриженными кустами ни души. Ни одного зонтика, ни одной ручной обезьянки из тех, что гуляли на кожаных поводках и так забавляли нас. У ворот стояла часовня Вульмартис Всепрощающей. Прежде дверь всегда запирали, теперь оставили распахнутой.
Внутри никого не оказалось. На полу — пыль, алтарь пуст: вся утварь из драгоценных металлов убрана. Сквозь окно с бледно-голубыми стеклами проникали лучи света, падавшего на статую в классическом одеянии и окрашенном в цвет индиго восточном головном уборе с маленькой золотой короной. Ее алебастровое лицо приветливо улыбалось, а в руки ей кто-то вложил веточку белой сирени, сорванную в парке.
Я опустилась на колени возле ее маленьких ножек с нарисованными на них золотыми сердечками и стала просить о помощи. Не покажется ли просьба неубедительной из-за ее бессвязности?
Я постаралась разъяснить все как можно толковее. Если я не всегда ходила молиться, то лишь по неведению. Если во время службы мне случалось отвлечься, то это по глупости. И я каждый раз посещала празднования Вульмартис. И скоро я совершу приношение — ох, совсем скоро. Но только пусть она спасет моих папу и маму, и пусть они ко мне вернутся. Пожалуйста, Владычица, пожалуйста, пожалуйста.
Ее милое лицо выражало сочувствие. И все же я поняла, что она не слышит меня. Словно мотылек, я беспомощно билась о ее сверкающий камень.
Когда свет в окне посерел, я устала и, поднявшись на ноги, пошла прочь.
У меня не было иного прибежища, кроме тетушкиного дома.
Так что туда я и направилась. Город тоже пребывал в замешательстве и не досаждал мне.
Никто не спросил, куда я уходила. Никто не заметил моего отсутствия. Как и Вульмартис, никто не проявил участия.
А вечером того же дня в ворота постучалась новая армия, городское ополчение.
Выйдя на лестничную площадку, я смотрела без страха и без удивления, все еще пребывая во власти притупляющего восприятие кошмара.
Форму для ополченцев соорудили из того, что оказалось под рукой. Не сияющие шлемы с плюмажем, не эполеты и регалии, не шпаги, не начищенные до блеска сапоги — простая перевязь, словно кровавая лента на груди, а у капрала — красно-лиловый хохолок на шапке с козырьком.
К ним вышла тетушка Илайива. Взглянув на нее, они решили, что с ней следует обращаться почтительно.
— Вы ведь знаете, какое сложилось положение, мадам. Каждый дееспособный мужчина, если он не служит вне города, должен встать на его защиту.
— Выполняйте свой долг, — ответила она.
Тогда он вручил ей письмо. Официальное, с печатью города.
И пока они по всему дому собирали мальчиков, прислуживавших на кухне, а с ними прихватили и помощника эконома, настаивавшего (безрезультатно) на своей непригодности в силу хромоты, капрал продолжал рассказывать тетушке:
— На северных окраинах люди начали жечь леса. И пшеничные поля. Нельзя же, чтоб они достались этим уб… противнику. Еще сооружают баррикады и огневые позиции. Мадам, вы просто не узнали бы бульвары в северной части города. Там сняли всю брусчатку.
Он выглядел бодро, быть может, оттого, что упивался собственной бравадой, ценою в один серебряный пенни.
5
Раскаты прозвучали словно гром, но, проснувшись, я поняла, что это вовсе не гроза. Мне доводилось слышать грохот пушек прежде: всего лишь год назад на Поле Оригоса давали салют в честь короля. Тогда я оказалась гораздо ближе к пушкам, ведь меня водили посмотреть на праздник (меня постигло разочарование: мне не удалось разглядеть членов королевской семьи, я заметила лишь пену кружев да сверкание бриллиантов в экипажах). Для меня пушечные залпы, как и звучание гимнов в Пантеоне, означали праздник.
Однако в доме что-то неуловимо переменилось, а когда я без разрешения пробралась в комнату, выходившую окнами на Форум, мне стало видно, как выглядывающие из окон, стоящие на мостовой и на балконах люди указывают на север. А когда глухие раскаты донеслись снова, раздались аплодисменты.
Похоже, сазо, наши противники, явились и стоят у городских стен и насыпей, сооруженных из земли и брусчатки, украшенных городскими пушками. Теперь эти пушки шлют им свои приветствия.
На протяжении многих дней из северных провинций прибывали крытые повозки. Они доставляли провизию, а вместе с ней и лишние рты, которым она понадобится. Время от времени Форум пересекали фургоны и бездомные бродяги. Через него прогнали стадо овец, а позднее взволнованные служители юстиции пытались выгнать из здания суда заблудшую козу. Я наблюдала за всеми этими происшествиями из той же комнаты, расположенной напротив моей спальни. Я входила туда самовольно, без разрешения Илайивы. Теперь я совсем перестала с ней разговаривать, а после того, как у нас в доме закончился набор ополченцев, отказалась обедать в гостиной Сфинкса, и меня стали кормить обедом тоже в «комнате для игр». В той комнате, где я проводила немного времени за едой, а за «играми» еще меньше. Я подолгу спала, не вылезая из постели, а когда все же вставала, крадучись ходила по дому и, словно привидение, подслушивала у дверей, улавливая обрывки известий, почти совсем мне непонятных.
У меня создалось такое впечатление, будто кто-то затеял интригу, цель которой — помешать маме встретиться со мной, запугать меня и заставить усомниться в ней. Но я такого не допущу. И не пойду на переговоры с собственным врагом.
Начало осады явилось мне слышимо и зримо, меня охватил холодный тошнотворный страх. И все же в глубине моей души папа и мама по-прежнему танцевали друг с другом и посещали банкеты, и выезжали на пикники на край ущелья, и охотились в припорошенных снегом горах. Они в безопасности, если только я не выпущу их оттуда. Я за них в ответе, мне нельзя их подводить.
В первые два-три дня пушки не гремели подолгу. Они всякий раз смолкали с заходом солнца, чтобы не мешать нашему отдыху и нашим развлечениям.
В середине четвертого дня — я только-только встала — одна из самых молоденьких служанок Илайивы с истерическим криком промчалась по саду, держа в руках какой-то листок. Остальные служанки столпились вокруг нее. Лица их были бледны. Одна из них сказала: «Предатель какой-нибудь. Это ложь». Другая пожала плечами: «Вряд ли можно с уверенностью думать, будто эти скоты не решатся на такое».
Они повели охваченную истерикой девушку прочь, чтобы дать ей успокоительное, пока мадам ничего не услышала, и позабыли взять с собой бумажку.
Терзаясь страхом, я подкралась и взяла ее.
«Горожане, — значилось в ней, — предупреждаем вас: если вы не сдадитесь, сегодня в полночь противник начнет обстрел города. Перестаньте безумствовать, тем самым вы сохраните себе жизнь».
Они выслушали приветствия и теперь дадут на них ответ. Я слышала разговоры о том, что некоторые из памятников обшили лесами и укрыли одеялами. В Пантеоне и других высоких зданиях вынули из окон стекла.
До сих пор эти обрывки сведений казались ничего не значащими.
Мне не верилось в это.
Это произошло. Задолго до полуночи, в семь часов вечера, когда затихли залпы наших пушек.
Вначале возобновились привычные громовые раскаты, а затем нечто новое: рев и звук, будто рвется ткань, — потом глухой удар и потусторонний звон дрожащей на столе посуды.
Я забралась в постель и с головой укрылась одеялом. С каждым толчком кровать начинала трястись, словно нервная собака.
Форум находился посреди города, вдалеке от его стен, которые кронианцы, по-видимому, уже окружили со всех сторон. Но один из снарядов прямым попаданием угодил в Девичий Холм, и небо над ним как будто треснуло вдоль по красному шву, который я увидела сквозь щель меж занавесками на окне.
Папа с мамой по-прежнему танцевали в глубине моей души, прекрасные, как две марионетки. Они уцелели, но утратили всякую достоверность.
Около полуночи ко мне зашла одна из молоденьких служанок.
— Ах ты, бедная малышка, — сказала она мне. — Не сжимайся так, скоро этому придет конец.
Она села рядом и попыталась успокоить меня, но всякий раз, как раздавался пушечный залп и звук рвущейся ткани, она сжималась крепче, чем я. Когда слышались взрывы, она подпрыгивала вместе с кроватью. В промежутках пыталась молиться и призывала меня присоединиться к ней. В конце концов она расплакалась. Я не молилась и не плакала.
Мы обе заснули, когда закончился тот ночной обстрел, и непомерная звенящая тишина, повергающая в глухоту и ужас, заволокла слух.
Город изменился. Став частью кошмара, он приобрел соответствующие вид, запах и звучание. Все время висел дым, прозрачный, как пыльца, а зачастую сгущавшийся до консистенции муки. Из окон верхнего этажа было видно, как он укрывает части города и они исчезают. Временами дым застилал все кругом. На улицах появились кузни, где металлическую посуду и колокольчики перековывали на ножи и дробь, часть дыма исходила оттуда. Бесконечно дымились здания, пораженные снарядами. Копоть продолжала вздыматься в небо по прошествии часов и дней, а затем орудия наносили удар новым зданиям. В заброшенных домах возникали пожары. Пушки непрестанно обстреливали окраины, где, как говорили, остались лишь воры, шнырявшие по подвалам, да бродячие собаки, прятавшиеся от мясников. Потому что — и об этом я тоже слышала — теперь в продажу поступило собачье мясо, и за него просили немалые деньги, а в самых лучших ресторанах подавали конину и воробьев. Уже давно, едва уловив первые намеки, я совсем перестала есть мясо, хотя, судя по материальным условиям тетушкиной жизни, мне кажется, на красивых тарелках скорей всего подавали баранину или домашнюю птицу. Богачи и те, кто имел хорошие связи среди военных, еще не ощутили всех тягот. Но в трущобах уже начали ловить крыс.
— А их полно, — сообщил рассказывавший об этом слуга. — К тому же, детка, что за разница между несчастным кусочком бедной прирезанной овечки и дохлой кошкой. Сходили бы вы, мисс, на скотобойню, поглядели бы, что там творится.
Слуги начинали приобретать реальные очертания и колорит. Все-таки это не заколдованные куклы. Некоторые махнули рукой на боязнь оказаться уволенными и потерять жалованье и сбежали. Оставшиеся вели себя необычно, стали неряшливы и важно расхаживали по дому, хотя в присутствии Илайивы сохраняли прежнюю угодливость и покорность. Она не делала им замечаний то ли в силу ума, то ли из безразличия. Когда ее не было — большую часть времени она проводила за украшенной наядами дверью — эти хамелеоны вновь приобретали окраску кошмара.
Запах горения и трута, назойливый запах пороха стал ароматом города. Рано-рано по утрам кое-где в тетушкином саду поблескивали капли росы. Лето, как и враг, подходило все ближе. Лето разбудило цветы, но цветы казались запыленными и обугленными. Роса походила на ртуть. Если шел дождь, от него пахло гарью, словно он выливался из грязного дымохода. Я боялась за воробьев в саду. Нашли ли они в нем прибежище от рогаток, угрожавших им на оголодавших улицах? Разве не пыталась одна из горничных, которую обучил этому братец, сбить их обернутыми в носовой платок камнями? Или это вранье, послужившее пищей для пересудов?
Давным-давно в другом мире у нас была милая кошка. Она состарилась и мирно скончалась, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Как я горевала. А теперь порадовалась. Иначе они забрали бы нашу кошку. Они запекли бы ее в пирог.
Громыхание и крики составляли звучание города. И отчаянный цокот копыт по Форуму Хапсид. Однажды днем я увидела, как роты всадников из полка Орлов и полка Черного Буйвола промчались по нему галопом. Впоследствии всех коней, вероятно, пустили на мясо, и я замечала только, как пьют солдаты из отряда ополченцев с разодранными в клочья красными лентами через плечо.
Среди бойцов, сражавшихся у стен города, и жителей окраин, пострадавших при обстрелах, имелись убитые и раненые. Пантеон переоборудовали в большой госпиталь. Владельцев домов обязали размещать у себя раненых. Вполне возможно, что сосну из тетушкиного сада срубят на дрова, поскольку в городе истощились запасы жидкого горючего и угля.
Иной раз по ночам, когда не было обстрелов, в городе наступала абсолютная тишина. Театры уже давно закрылись.
Прошло два месяца осады.
6
В то утро мне принесли воды для купания, чем теперь зачастую манкировали. Одна из служанок — наверное, подумалось мне, та, что просидела со мной ночь во время первого артобстрела, — положила возле моей постели сморщенное яблочко. Я съела его, хоть и потеряла прежний аппетит От этого убогого плода повеяло пьянящим ароматом утраченного уюта, паданцами из сада в деревне, куда под конец лета увозила меня на несколько недель мама Еще там было похожее на сливки молоко и мед. При этой мысли у меня заурчало в животе Однако мой мозг не сохранил тесных связей с другими органами тела Его занимали две танцующие марионетки, блистательные, как драгоценные каменья.
К тому времени, когда я собралась помыться, вода остыла. Я двигалась в такт с биением колокола, чей медленный и мерный звон доносился из какого-то храма в городе; скорей всего, он звонил по погибшим.
Я сидела на ковре в комнате для игр, когда у входной двери послышался неясный шум. Мне удалось расслышать мужские голоса, стук каблуков и даже бряцанье шпор. Военные; быть может, даже бойцы настоящей армии, еще оставшиеся в городе и руководившие обороной. Они явились, чтобы срубить сосну или выполнить еще какое-нибудь кошмарное задание.
Что-то вызвало во мне желание взглянуть на них, на военную форму; воспоминание. Я вышла: по лестнице поднимался офицер, майор из полка Орлов, и лицо его показалось мне знакомым, будто картина из чужого дома.
Увидев меня, он остановился и выбранился.
— Арадия?
Я кивнула. Меня и вправду так зовут.
Он сошел с лестницы и по коридору направился ко мне. Когда он оказался совсем близко, я попятилась к окну. В последнее время никто не протирал стекол, они запачкались. И все же света достало, чтобы рассмотреть его. Красивая форма обтрепалась, покрылась пятнами, галун отпоролся, на сапоги налипли комья грязи. Прекрасные густые волосы, промасленные и продымленные, липли к голове, открывая желтоватое лицо. Он сохранил свою исключительность, но постарел на десять лет. Ему рассекли щеку, и на месте раны образовался лиловый струп, а левая рука была обмотана грязными бинтами. Из всего, что я помнила, остались лишь его глаза, асимметрично расположенные, разной формы, горящие и загадочно-тусклые.
— Ты знаешь, кто я такой? — Помолчав, он похлопал рукой по эполетам, указывавшим на его ранг. — Война способствует скорому продвижению по службе. А завтра, как знать? — Он рассмеялся. Этот фальшивый смех тоже оказался мне знаком. Затем он взял себя в руки. — Не могу выразить, до чего мне жаль. Мы провели на стенах два месяца. — Во взгляде сквозило сдерживаемое до поры до времени омерзение, навеянное двумя месяцами, стенами и чем-то еще. Тусклый, бледный накал в глазах, окруженных со всех сторон тенями. Мои глаза, смотревшие на меня из зеркал, выглядели теперь так же. Как интересно наблюдать их на чужом лице.
За последнее время мой слух приобрел болезненную остроту, и я услышала, как наверху тихо отворилась резная дверь комнаты Илайивы. Наверное, ей доложили Он тоже услышал и сказал:
— Извини меня. — Он вышел из комнаты и стал подниматься по лестнице.
Сама не понимая почему, я отправилась следом за ним, как и в прошлый раз. Фенсер. Ненужное бессмысленное имя пришло на память. Я услышала, как они разговаривают друг с другом вдалеке, под лестничным сводом; вот так же я слышала их разговор в тот вечер, когда он обедал у нас. Но их голоса и слова переменились. А может, другими стали его слова и голос.
— Илайива, я оказался здесь по службе. И ни по какой иной причине. Нет ли у вас в чем-нибудь нужды? Предупреждаю: еды осталось мало, есть лишь немного славного вина для друзей.
Она ответила, что ни в чем не нуждается.
Он сказал:
— Это хорошо. Это славно, — а затем — Что ты намерена делать с девочкой?
Она либо ответила жестом, либо промолчала.
— Когда ты сообщила ей?
— Я ни о чем ей не сообщала, — сказала она.
Так ясно донеслись до меня ее слова, будто звон серебра в воздухе. Холодные-прехолодные струйки их речей стекали на меня.
— Ты… не сказала ей? Но ведь она в таком положении.
— Я ни о чем ей не говорила.
Он снова разразился бранью. Ругательства звучали жутко, яростно, совсем как богохульство, но они не потрясли меня. Он говорил:
— Фригидная ты сука, ты оставила ее гнить здесь, и даже ничего не сказала. Ни жалости от тебя, ни помощи. Ты беспощадна ко всем и во всем. Что течет у тебя в жилах, ледяная моча? Ну и дрянь же ты.
И тут я услышала, как резная дверь тихо закрылась.
Он стал спускаться обратно. На полпути между ее дверью и площадкой моего этажа он остановился, тяжело прислонившись к перилам.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60