А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Даня приподымается. Марсель - тоже. В это мгновение кто-то рявкает на них из-за кустов:
- Хальт! Хенде хох!
Черное дуло автомата смотрит прямо на них.
- О, черт! Фрицы! - стоном вырывается у Марселя.
Даня молчит, лицо у него мертвеет. Он подымает руки.
Из-за кустов показывается здоровенный детина в выгоревшем синем комбинезоне и пилотке. На его бородатой физиономии - злорадное торжество.
- Эй, Испанец, скорей сюда! Я держу двух бошей! - орет он с чистым провансальским выговором. - Скорее, а то как бы не удрали!
Первым опомнился Даня.
Не опуская из предосторожности рук (вдруг прихлопнет!), он обрушился на владельца автомата:
- Ты что, спятил? На своих уже кидаешься! Если сам не можешь отличить маки от бошей, так бери с собой кого-нибудь поумнее!
- Он просто еще никогда настоящих бошей в глаза не видел! - подхватил насмешливо Марсель. - Еще не встречался, видать, с ними!
Детина в комбинезоне ошеломленно переводил взгляд с одного на другого, но автомата не опускал и по-прежнему держал обоих партизан под прицелом.
- Что здесь происходит? - раздался недовольный голос, и рядом с детиной из-за кустов появился очень смуглый, тоже заросший бородой человек с крючковатым носом и недобрыми черными глазами. - В чем дело, Верзила?
- Ага, ты пришел, Испанец, это очень хорошо. Поможешь мне разобраться, - пробормотал Верзила. - Понимаешь, возвращаюсь я с операции, вдруг вижу - ползут по земле эти двое. Кому здесь ползти? Ну, думаю, это те боши, с грузовиков, которые удрали. Крикнул им, чтоб сдавались, навел на них автомат, а они орут, что из маки и чтоб я не смел стрелять. Вообще орут мне всякие мерзости, - прибавил жалобным тоном Верзила.
- Это еще надо проверить, из маки они или, может, просто шпионы, сказал Испанец, зло оглядывая Даню и Марселя. - На мой взгляд, никакие они не маки! Вон как чистенько выбриты оба, какие франтики. Не похоже, что дерутся с бошами и живут в зарослях, как мы. Впрочем, мы все это сейчас выясним, - прибавил он угрожающим тоном. - Ваши документы!
- Нет у нас никаких документов, сам знаешь, если ты партизан. И нечего нам грозить, - сказал Даня. - Мы из отряда Байяра с поручением к вашему командиру. Приказано лично передать командиру Леметру.
Испанец все так же злобно покосился на него.
- Ага, с поручением к командиру? Даже имя его тебе известно? Тогда, может, скажешь и пароль?
- Пожалуйста! Пароль "Остап". Теперь ты скажи отзыв.
- "Овернь", - пробормотал нехотя Испанец и переглянулся с Верзилой.
- Кажется, ребята не врут, они действительно из наших, - сказал тот, наконец-то опуская свой автомат. - Поведем их к командиру, пускай лично передадут ему, что приказано.
Испанец возмущенно проворчал:
- Как - к командиру?! Ты что, не слышал, что ли, что он ранен?! Там у него сейчас доктор Клозье. Он не велел никому беспокоить Леметра.
Что-то вдруг больно кольнуло Даню.
- Ваш командир ранен? Опасно? - поспешно спросил он.
- А тебе какая забота? Следи лучше за своим Байяром, - грубо отвечал Испанец.
- Ну что ты так взъелся на парня? - миролюбиво сказал Верзила. - Мы же все товарищи, все под пулями ходим, вот ему и беспокойно за нашего командира, тем более все партизаны кругом знают - командир он каких мало... - Он обратился к Дане: - Ранили его в ногу, а опасно или нет, еще неизвестно. Только сейчас привели к нему доктора.
- Если в ногу, так он, верно, сможет выслушать то, что нам поручено, - вмешался Марсель. - А если нет, мы через доктора можем передать.
- Пускай уж сам доктор Клозье решает, допускать вас к командиру или не допускать, - отрубил Верзила и зашагал по горной тропинке вверх, к виднеющимся невдалеке лесистым склонам.
Внизу, на шоссе, все еще догорали грузовики. Испанец и Верзила наперебой принялись обмениваться впечатлениями только что проведенной операции.
Верзила, снайпер, хвалился, что ему удалось снять двух шоферов-бошей. Испанец - тот бросал толовые шашки, и это его работу слышали издали Даня и Марсель. Если бы не рана командира, операцию можно было бы считать блестящей - уничтожено больше тридцати фрицев, а со стороны партизан только трое легко раненных и один убитый. Захвачено два станковых пулемета, двенадцать парабеллумов и несколько автоматов. Кроме того, в одном из грузовиков оказалось много продовольствия.
- Неплохое дельце! Неплохое было дельце, - повторял, захлебываясь, Верзила. - Будут боши помнить макизаров!
Между тем они всё дальше углублялись в лес. В укромной впадине, густо заросшей карликовыми дубами и буками, притулилась к скале, видимо, бывшая пастушеская хижина - грубо сложенное из камней строение с низкой крышей, покрытой мхом и соломой. Окон в хижине не было. У единственной двери толпились партизаны, еще не успевшие снять с себя ружья и автоматы. У всех сквозь неостывший азарт боя на лицах было заметно напряжение и тревога. Разговаривали шепотом и даже курить не решались.
- Как командир? - спросил, проталкиваясь к хижине, Верзила. - Что сказал доктор?
- Только что вынул пулю из ноги, - тихо ответило несколько голосов сразу. - Крови-то, крови вышло - Парасоль не успевал выносить!.. Спрашиваешь, что сказал доктор? Ты что, не знаешь Клозье, что ли? Из него ведь слова не вытянешь. Как будто что-то задето в ноге - нерв или сухожилие. Словом, кажется, командир будет на всю жизнь хромой.
- Он в сознании? - Даже у Испанца в голосе слышалось волнение.
- В сознании. Даже подшучивает над доктором, - с видимым удовольствием вступил в разговор белесый маленький партизан, весь увешанный гранатами на поясе своей вельветовой куртки. - Доктор ему пулю вынимает, боль, наверно, адская, а Леметр вдруг говорит: "Давайте я вам помогу, Клозье, эта нога моя старая энакомая, я знаю ее лучше вас". Клозье на него цыкнул, а Парасоль, который многих раненых лечил, когда был на своей медицинской практике, говорит, что никогда еще такого мужественного пациента не видел. Молодчина наш командир! - заключил белесый партизан и даже языком прищелкнул в знак наивысшего одобрения. - А это кто с тобой? Новенькие волонтеры? - спросил он, только тут заметив Даню и Марселя.
- Связные из отряда Байяра со срочным поручением лично к Леметру, объяснил Верзила. - Пойду спрошу доктора, можно ли командиру разговаривать.
Испанец сказал брюзгливо:
- Что там разговаривать! Пускай идут, быстро докладывают, что им поручено, и сейчас же выкатываются обратно. Надо дать командиру покой.
- И я так думаю, - кивнул Верзила. - Идемте, ребята, и постарайтесь не задерживаться.
Он первым на цыпочках вошел в хижину, за ним последовали Даня и Марсель. На мгновение Даня ослеп: после дневного, туманно-рассеянного света его осветило яркое сияние по крайней мере десятка карбидных фонарей, развешанных по всем четырем стенам хижины. "Наверно, так много фонарей, чтоб делать операцию", - успел подумать Даня. В следующее мгновение он увидел двух человек в белых халатах, которые стояли к нему спиной и что-то делали, нагнувшись над сколоченной из досок кроватью. Того, кто лежал на кровати, Дане видно не было - его загораживали собой доктор и второй человек в белом халате, видимо студент-медик Парасоль, о котором говорил белесый партизан.
Верзила, войдя, так и замер у порога. Он смешно, по-гусиному, вытягивал длинную шею, чтобы увидеть раненого, но и у него ничего не выходило.
Между тем доктор смазывал рану йодом, присыпал чем-то и от времени до времени командовал Парасолю:
- Марлевые шарики!.. Пинцет!.. Салфетки!
Парасоль спросил очень тихо:
- Не обнаружили чувствительности в мягких тканях?
- Была команда не трепаться, - так же тихо отвечал ему Клозье. Помоги мне лучше завязать этот узел.
Раненый не подавал голоса. Люди в хижине затаили дыхание. Даня смотрел, как быстро и ловко двигались умные руки Клозье. Вот он закрепил узел на повязке, обрезал лишнее ножницами и, бережно уложив ногу, которая стала похожа на запеленатого ребенка, отодвинулся от кровати. Даня увидел серебристую щетку волос, плотно прижатых к подушке, загорелую полоску лба. Потом... потом глаза его встретились с глазами командира Леметра. Яркие фонари, стены, белые халаты - всё вдруг закружилось, поплыло...
Даня одним прыжком перемахнул хижину, у кровати упал на колени.
- Наконец-то! - слабо произнес по-русски раненый.
Даня обхватил обеими руками дорогую серебряную голову.
- Ты?! Ты! Папа! Господи!..
И припал к отцу.
14. ДОМА
- А пилотки на вас, знать, не нашенские?
Оба - отец и сын - молча кивнули. Они знали заранее: именно с пилоток начинались вопросы: откуда вы, братцы, где вам их выдали, чего там, так далеко от дома, делали, куда сейчас путь держите?
В начале пути Даня и Сергей Данилович так радовались своим, с таким упоением слушали русскую речь, раздававшуюся кругом, что не только охотно отвечали, но и сами напрашивались на разговор. Но сейчас, когда промелькнули названия "Кочубеевка", "Божково", когда до Полтавы оставалось час-полтора езды...
Оба приклеились к окну. Смотрели молча, жадно на пустые серые поля, на желтеющие купы деревьев, а главное, главное - на белые мазанки. Их было много - ярких, целехоньких, таких нарядных издали. Значит, не все выжжено, не все загублено, не все живое перебито. Вот бежит мальчонка, босой, белоголовый, совсем довоенный пацан. И вон сколько хаток, похожих на белых барашков, улегшихся на выгоне! И глубоко внутри начинала шевелиться надежда, обдавала жаром: "А может... все-таки..." Но чуть ловил глаз черную, обугленную трубу, другую, третью - и сразу становилось тяжко, душно, Даня начинал судорожно теребить ворот куртки, а Сергей Данилович отворачивался: слишком хорошо читал он в лице сына.
Случайный попутчик по купе не сразу понял, что им не до него. Только что оба - и отец и сын - охотно сообщали ему, велика ли Полтава и почему зовется степным городом, а сейчас уткнулись в окно - и молчок.
- Так есть, спрашиваю, в вашей Полтаве вузы? - громко, точно глухим, повторил он.
- Ах да, вузы, - кивнул отец, - конечно, вузы... Даня, это Божково. Ты готов? - Он вытащил из-под скамьи потрепанный чемоданчик, скатанную шинель, а Даня потянулся, не глядя, за своим вещмешком.
- Прибываете, значит, в родные края? - никак не унимался попутчик. И живые, целые прибываете. Вот радость-то для ваших встречающих!
И опять наглухо заперлись оба лица, опять никакого отклика, и спутник наконец-то что-то сообразил:
- Ну, счастливо, счастливо же вам, братики! Шоб вернуться до ридной хаты та до ридной маты!
Вокзал? Нет, вокзала не было. Была груда кирпичей, сожженные ремонтные мастерские по другую сторону путей да кое-как расчищенный перрон. Таясь друг от друга, они оглядели всех женщин на перроне. Чего они ждали? Ведь даже телеграммы решили не посылать - им уже было известно, что в Полтаве немцы сожгли более четырехсот домов, что выжжен весь центр, что угнали больше двадцати тысяч человек. И все-таки...
- Ну, пошли же! - с сердцем сказал Даня.
И они пошли, почему-то отбивая шаг, как в военном строю. Сергею Даниловичу это было, наверно, больно (раненая нога мучительно ныла), но он быстро шагал рядом с сыном. Их обогнало несколько военных машин. Подыми они руку - их, наверно, посадили бы, но ни один из них не догадался или не захотел. Подымались к центру по Пролетарской, по бывшему привокзальному району. Раньше здесь было много зелени, сквериков, каких-то киосков с напитками, мелких лавчонок. Сейчас - одни только полоски огородов, где еще пряно пахли укроп, лук, конопля. У Дани вдруг заболела голова, стала совсем как чугунная - от запахов, что ли, или от не по-осеннему жаркого солнца? И лезло в эту болящую голову что-то совсем несуразное. Например, что он не успел почистить ни себе, ни отцу сапоги и теперь пыль покрывает их густо, точно серой замшей. Или: понравится ли Лизе та голубая французская косынка, которая лежит рядом с блокнотом на самом дне вещмешка? Надо ли было прятать так глубоко подарок Николь? Николь сказала, что это самая дорогая ее вещь. Мама всегда говорила, что девочки обожают тряпки. Говорила? Почему говорила?! Почему в прошедшем?!
- Моста нет, - хрипло сказал отец.
- Электростанции тоже, - пробормотал Даня.
Сзади оставался зеленый и как будто совсем прежний Подол с дремотными старыми домишками и крутым изгибом Ворсклы. Справа, на холме, белел такой знакомый Крестовоздвиженский монастырь.
- Уцелел, - кивнул на него Сергей Данилович.
И то, что уцелел монастырь, который оба они опять-таки знали еще в детские годы, обрадовало, давало какую-то надежду. Постой, постой, а вот же хатка Шовкуненко, старика сапожника Шовкуненко! Когда-то, в незапамятные времена, он чинил Данины футбольные бутсы и ворчал, что на хлопца не напасешься обувки. Нет, не надо спрашивать, где теперь Шовкуненко. Скорей, скорей мимо хатки.
- Музей... - опять сказал Сергей Данилович.
Даня вздрогнул. Как, этот обугленный остов - тот самый музей, похожий на расписной ларец, где обитал Остап! Где прошло столько счастливых часов его, Даниной, жизни?!
Октябрьская - пустая, в битом кирпиче, с единственным сохранившимся Домом артистов. Только вдали золотится орел на обелиске Славы в Корпусном саду. И опять что-то утешительное есть в том, что блестит, золотится орел на выстоявшем обелиске Славы, издалека, точно маяк, светит обоим путникам. И отец с сыном все прибавляют и прибавляют шаг, теперь они почти бегут. Вот улица Парижской коммуны и гигантские осокори, знавшие Данины цепкие, сильные руки и ноги, не раз возносившие мальчишку на самую вершину. Сейчас они шелестят, точно хлопают ладошками листья. Радуются, что вернулся Даня? Узнали его? Дальше красивая и тихая Панянка, улица, круто спускающаяся к железной дороге. А вот, словно великанская бочка, лежит на боку, среди щебня, поваленная водонапорная башня. Взорванная. А вот...
- Кутузовка, - кивает Сергей Данилович на черный железный скелет.
Это все, что осталось от большой трикотажной фабрики на углу.
Отведя глаза, они сворачивают на Советскую. Совсем близко придвинулся холм с белым монастырем. На той стороне сады: Ботанический, Архиерейский, Госпитальный. В стенах зияют пробоины. Душные лопухи проросли сквозь кирпич. Душное, пыльное солнце бьет в глаза. Отец и сын не смотрят друг на друга. Под ногами ступенчатый тротуар, в котором Даня знает каждый выступ, каждую щербинку. Гигантская старая акация и скамейка под нею. Новая скамейка... Дом двадцать четыре? Нет такого дома по Советской улице. Говорите, каменный, двухэтажный, с железным козырьком над крыльцом? Говорите, справа был старинный ручной звонок с табличкой "Прошу повернуть"? Нет такого звонка! Нет такой таблички! Нет такого крыльца! Ничего нет. Только лопухи. Жирные лопухи меж кирпичами.
Даня наконец-то взглянул на отца. Осунулся отец. Запали глаза, согнулись плечи.
- Что ж... Надо было этого ожидать... Такие бомбежки... - выдавил он через силу.
Сергей Данилович молча кивнул.
- Послушай, папа, может, Нестеренки остались? - Даня шагнул к вросшему в землю соседнему домишку.
Старая груша заслонила домишко своей матерчатой блестящей листвой.
- Когось шукаете? - высунулась из двери женщина в клеенчатом переднике. - Нестеренко? Нема таких. Кажете, Гайда? Мати та дочка? Не, не чула. Ми з Кобеляк писля вийни приихалы.
- Послушай, папа, вон в той хатке, внизу, жила бородатая старуха Захарченко. Может, она еще там...
Но не было и бородатой старухи. Они стояли под акацией, ветерок возился в пыльных осенних ветках, из окон на них смотрели чужие любопытные глаза: не часто увидишь здесь, на Советской, такие чудные пилотки.
- Может, Шухаеву поищем, или Горобца, или Мартыненко? - перечислял Даня.
Он говорил каким-то повышенным, раздраженным тоном. Что ж, так вот и стоять под этой акацией, так и ждать неведомо чего? С жестокостью молодости он и не подумал, что Сергей Данилович просто не в силах идти рыскать по городу, что у него давно дрожат и ноют ноги.
В противоположность сыну, отец отвечал очень тихо, словно бы нехотя:
- Люба Шухаева еще в самые первые месяцы войны, кажется в июле, уехала куда-то в Сибирь, к родным. Даже если она сейчас здесь и мы ее разыщем, что она сможет нам сказать?.. Мартыненко был, как и я, с первых дней в армии. А Горобец... - Он махнул рукой - разве ты не знаешь, они же здесь всех евреев уничтожили!
Сергей Данилович и говорил-то через силу. Казалось, ему неохота и даже как-то совестно объяснять сыну давным-давно известное всем. Неужто же не ясно?
Однако Даня не желал сдаваться.
- А школа? Наша школа? Может, там найдем кого-нибудь из прежних твоих товарищей, из учителей? Вдруг Самойленко или Лев Владимирович здесь?
Сергей Данилович кивнул покорно:
- Что ж, пойдем.
Они вышли из-под акации, и опять их глаза уперлись в железобетонный остов Кутузовки.
Маленькая женщина в белом халате вынырнула из-за разбитой стены госпиталя и, заслонясь рукой от солнца, стала разглядывать двух военных. Сергей Данилович и Даня поравнялись с ней, рассеянно скользнули взглядом, пошли дальше.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34