А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Гаверла тут распространялся относительно окна и отпечатков пальцев. Обыгрывал присутствие неизвестного пассажира, но мы уже знаем, что такового не имелось, был только один пассажир – Бауманн. Мы знаем, что он доехал с Голианом до бензоколонки, следовательно, вполне возможно, что отпечатки на дверце справа от водителя его и на ручке под окном тоже: большинство пожилых людей не выносят сквозняка. Если это подтвердится, то для меня остается единственное объяснение, и оно «рифмуется», если можно так выразиться, со всем тем, что мы выяснили относительно аварии. А именно: у Голиана в машине не было больше никого, по крайней мере между Михалянами и местом аварии, вспомните дорожного рабочего. Если это справедливо, а это так и есть, появление ампулы можно объяснить только тем, что Голиан принес ее в машину сам. В портфеле, в который кто-то вложил ампулу, когда он сидел в эспрессо. От официантки мне известно, что Голиан и тот, второй, расстались не сразу, они поговорили и пожали друг другу руки, у преступника было, как видите, достаточно времени: или во время разговора – я убежден, что он достал ее из портфеля, – или минутой позже, когда Голиан платил. Это происходило после одиннадцати часов, то есть соответствует времени, названному Гаверле химиками: газ проник из ампулы не раньше.
– Да, – кивнул Шимчик. – Ну и что же?
– Таким образом, нам остается только Шнирке, ибо это мог быть только он. Невозможно предполагать, что случайный собеседник в эспрессо, имея причину убить Голиана, таскает с собой ампулу с газом.
– А у Шнирке была причина?
– Не забывайте, что инженер не выполнил требований господ из Мюнхена. Мало того, он открыл Баранка нашим.
– Нет, – спокойно ответил Шимчик. – За такие вещи не убивают. А если и убивают, то по свежему следу, а не через несколько лет.
– Почему же нет! – Замечание начальника нимало не смутило Лазинского. – Прага не сообщила Шнирке о поступке Голиана. Он узнал об этом лишь недавно.
– От кого?
– Возможно, от самого Голиана.
Шимчик протянул руку к чашке, но не взял ее.
– Где? Уж не в эспрессо ли?
– Отнюдь, товарищ капитан. Эти двое, безусловно, виделись раньше. Думаю, что днем и еще раз попозже. Не забывайте, что между уходом инженера на почту и визитом к Бачовой – пробел. А ведь это несколько часов!
Шимчик не стал возражать.
– Ну что ж, я слушаю.
Ясно было, что Шимчик иронизирует. Лазинский, понимая это, тем не менее продолжал:
– Пожалуйста. Странная реакция Голиана на открытку жены: от его сестры и от Саги мы знаем, что Голиан ее любил и, вероятно, жалел, что развелся. В нормальных условиях его наверняка обрадовало бы сообщение о ее желании вернуться или – не забывайте о Бачовой – сильно взволновало бы. Но инженер отнесся к этому спокойно. Это можно объяснить лишь тем, что незадолго до того произошли события, совершенно выбившие его из колеи. Еще часа полтора назад я полагал, что речь идет о его конфликте с Бауманном, исходя из нашей концепции, что он отдал директору ключи от сейфа, потому что старик хотел его спровоцировать. Я считаю, что причина другая: Голиан увидел Шнирке. Этот тип явился к нему, и Голиан понял, зачем находится здесь его инструктор из Мюнхена. Инженер испугался и списал первую попавшуюся формулу, собираясь бросить эту «кость» Шнирке, он-то знал, что агент способен на все… Ну, а позже он говорил с ним, вероятно, после того, как ушел на почту, не ранее, иначе он не стал бы спрашивать сестру, звонил ли кто-нибудь по телефону, и не просил бы не поднимать трубку, если будут звонить. Но все напрасно! Шнирке шел за ним по пятам, они встретились и договорились о следующей встрече, на сей раз в Михалянах, ну и там…
– Ампула?
– Ампула! – твердо ответил Лазинский.
– Несмотря на бумажку с формулой?
– Несмотря, товарищ капитан. Плевать Шнирке хотел на формулу, ему нужно было…
Лазинский сделал паузу и развел руками…
– Продолжайте, – настаивал Шимчик, хотя понял, что означает этот жест.
– Это все, дальше пока лишь предположения. Но на них у нас нет времени.
– Хорошо. – Шимчик закурил. – Действительно, времени у нас нет. Вам нужно спешить к Саге, мне сидеть и ждать… Несчастные телефонные разговоры задержат меня до ночи, а то и до утра… Жена звонила, взяла билеты в кино, вчера вечером я ей пообещал – совсем забыл. Вроде вас, хотя вы не о кино забыли.
– А о чем?
– О некоторых деталях, которые, вероятно, имеют прямое отношение к Шнирке. Ведь если такой агент является к нам, то наверняка ради какого-то тонкого дела, а не за тем, чтобы пришибить какого-то незначительного Голиана, между прочим рискуя, что инженер перед смертью каким-то образом выдаст его. Это во-первых. Во-вторых, если Шнирке даже все-таки убил его, то лишь по крайней необходимости, по какой-то неожиданной причине, чтобы развязать себе руки.
Лазинский, казалось, растерялся.
– Следовательно, вы считаете, что экспресс в Германию отпадает?
– На сей раз решительно отпадает, – уверенно ответил Шимчик.
– Значит, в Прагу не звонить?
– Отчего же? В Прагу мы позвоним, товарищу Вондре следует выслушать и вашу версию. Не насчет эспрессо, нет, ее оставьте при себе, дело в другом. Тот факт, что Голиан и кто-то, некий икс, судя по всему, встретились, освещает все происшествие с новой стороны, и лично я… Но об этом в другой раз, а теперь ступайте к Саге. Я вас подожду, у нас тут осталось кое-что недосказанным.
– Будет исполнено! Но я никак не пойму…
– Чего не поймете?
Лазинский направлялся к дверям. Он, казалось, не собирался отвечать, но, остановившись, пояснил:
– Что не досказано?
– Я говорю, что не все сказано – по работе.
Шимчик пододвинул к себе «Фольксштимме».
– Все остальное сейчас… хотя я тоже самолюбив и не прочь похвалиться, но все – после работы. Нам следовало бы как-нибудь сесть и потолковать, как мужчина с мужчиной…
Лазинский молча переминался с ноги на ногу. С его лица сползло привычно насмешливое выражение.
– Согласен, – выдавил он, – посидим за бутылочкой вина. Разрешите идти, товарищ капитан?
– Добро, за бутылочкой вина. Я – за!
– Но, увы, врач запретил вам пить!
Шимчик поднялся. Лазинский со своим обычным выражением насмешливого превосходства захлопнул за собой дверь.
Капитан Шимчик сосчитал до пяти. И еще раз до пяти. Потом встал, затворил окно и так и остался стоять, глубоко вздыхая и стараясь стряхнуть с себя раздражение.
– Черт знает что, – думал он, – хотя мы друг друга стоим. Какое высокомерие! Когда он говорил об эспрессо, то даже не скрывал, что считает меня глупцом… Но только рано радуешься! Шнирке в Михалянах не был и никогда не будет. Шнирке – мыльный пузырь, который выпустили в Мюнхене или где-то там, чтоб мы поверили и погнались за ним. А пузырь лопнет, как только настоящий агент выйдет на сцену. Если только я не ошибаюсь, а я не могу ошибиться! Лазинский, Лазинский, в твоей версии есть несколько разумных доводов – они возникли у нас обоих, хотя и на разных основаниях. Они-то и свидетельствуют о том, что я взял верный след.
Шимчик отошел от окна. На письменном столе его ждала австрийская газета, в ней страница с переводом рубрики объявлений. Он сидел над ними более получаса, но напрасно. Объявления как объявления, ни одно из них не перекликалось с подчеркнутым предложением газеты «Праца» предоставить работу опытному инженеру-химику. В австрийской не было даже малейшего упоминания о чем-либо подобном. Ничто не указывало ни на аналогию, ни на шифр. Но капитан Шимчик упрямо искал. Голиан не шутки ради задумал подать заявление об уходе. «В этом должно что-то быть», – говорил себе Шимчик. Садился и снова изучал «Працу», отхлебывая остывший кофе. Мелкие буквы молчали, исчезали, а с ними исчезали и последние вспышки раздражения против Лазинского… «Нет, нету у меня ненависти, да и у него тоже, это недоразумение, просто у обоих горячие головы. Два петуха на одном дворе, я постарше, он получил повышение на год раньше, он попроворней, а я медлительный дед…»
Шимчик улыбнулся и зажег свет. В пепельницу полетела еще одна спичка. Из тонкой сигареты вился прозрачный дымок. Радио на площади смолкло.
10
Казалось, директор Сага рад визиту Лазинского. Он пригласил его в просторную угловую комнату, затворил балконную дверь и зажег свет. Сел напротив в кресло с пестрой обивкой, предложил водки и зоборского вина, а когда Лазинский отказался, заговорил:
– Я только что собрался звонить вам. Насчет хлорэтана. Выяснял у множества сотрудников. Мы его не применяем п на складе не держим. Скажите товарищу капитану, когда его увидите. И еще – но только это вопрос деликатный – похороны: венки, речи от руководства заводом, от профсоюза… Не только над могилой, но и у нас… Ведь Голиан когда-то бежал за границу, да и сейчас… Кража формулы и прочее…
– Вы сами должны решать, нас это не касается, – ответил Лазинский.
– Даже если Голиана убили?
– Кто вам это сказал? – заерзал в кресле Лазинский.
– Его сестра. Я там был час назад, ходил выразить соболезнование.
– Она говорила, что это убийство?
Сага кивнул.
– А что еще?
– Больше ничего, плакала только. Я ее понимаю, она одинока – у нее никого нет, для замужества стара. Она жила только для брата. Это была необыкновенно трогательная любовь, прямо из другого века. Сейчас между родственниками отношения иные.
– Скажите, а Голиан так же хорошо относился к сестре?
– Не столь явно проявлял свои чувства, но мне он казался очень внимательным, каким-то домашним. Летние воскресенья любил проводить у себя в саду…
– А она?
– И она тоже. В хорошую погоду – всегда с книгой или за работой.
– Вчера вечером она беспокоилась, что брат долго не возвращается?
– Конечно. Вставала, подходила к окну, прислушивалась.
– Вы говорили о нем?
– Ничего конкретного, только почему его нет и где он может быть в такой поздний час.
– Сестра не обмолвилась, что он может быть у Бачовой?
– У дантистки? Нет, вероятно, не думала, что я о ней знаю.
– А про его бывшую жену не упоминала?
– Анна ее терпеть не могла, – ответил директор. – Голиан мне как-то намекнул, и я знал, что тут надо быть осторожным. Он – правда, намеками – давал понять, чтоб о ней я не говорил при сестре.
– Она не дала вам понять, что его бывшая жена собирается вернуться?
– Кто? Его жена?! К нему?!
Лазинский отметил про себя искреннее удивление директора и перевел разговор на другое. Поинтересовался, хорошим ли специалистом был инженер Голиан.
– Но только честно, забудьте, что он мертв, говорите, как о живом.
Директор, не колеблясь, твердо заявил:
– Отличный!
– Инициативный?
– Не сказал бы, но безукоризненно аккуратный и добросовестный. На него можно было положиться. Голиан не выносил халтуры, не подгонял работу под сроки…
– Имел отношение к исследовательской работе?
– Нет, я распорядился, чтоб не имел. Поймите, после его побега… Он занимался производством. Эта несчастная история с Бауманном – исключение, и я думал уже об этом и могу объяснить не только тем, что Бауманн выхватил из работы Голиана рациональное зерно. Когда ваши предложили взять Голиана к нам на завод, большинство из руководства были против, а особенно Бауманн.
– Почему же?
– Это были, собственно, доводы чисто эмоциональные: у Бауманна во время войны погибла вся семья, а Голиан от нас сбежал в Германию…
– Но позже Бауманн с Голианом сработались? Как это объяснить?
– Трудно сказать. Голиан о его антипатии не знал. Что касается Бауманна, тут, видно, сыграла роль его объективность, он ценит способных, знающих свое дело людей.
– Что, Бауманн крепко выпивает? – Лазинский вспомнил встречу в привокзальном ресторане, отвратительный запах пригоревшего гуляша, пыльные искусственные цветы в пятикроновых вазах.
– Говорят. Но я сомневаюсь, не станет он на свои пить. Скуп, как черт. Скорее всего, сплетни.
– А что там у него было с кооперативной квартирой? Отказался?
– Да. – Сага ухмыльнулся. – Сказал, что у него денег нет и если завод хочет, то может за него выплатить пай. Тогда он с удовольствием в эту квартиру въедет.
Лазинский улыбнулся. Очень кстати, что разговор зашел о квартирах. «Еще несколько вопросов, – подумал он, – и я смогу уйти, еще застану Шимчика за беседой с Прагой», – и он перешел к Голиану:
– А ему вы не предлагали кооперативную квартиру?
– Не помню, – поперхнулся директор. – Возможно. Надо выяснить, но весьма вероятно, что нет.
– Почему же? Он тогда уже занимал эту?
– Нет, это было раньше. Сюда, к нам, он переехал много позднее.
– И в самом деле без вашего содействия?
– Я уже Шимчику говорил, – нервно отрезал Сага. – Со стороны нашего предприятия это была помощь чисто формальная. Он сам нашел эту квартиру, сам договорился, горсовет разрешил обмен – если не ошибаюсь, это был обмен. Да, – продолжал он, помолчав, – вспоминаю, обмен.
Он нагнулся и зажег сигарету. Выпустил дым и отбросил спичку, она упала на самый край пепельницы. «Еще полсантиметра, – подумал Лазинский, – и спичка оказалась бы на столе, даже не на столе, а на вязаной чистенькой салфеточке, я такие не выношу, я вообще не выношу скатерки, салфеточки и подобную муру. Здесь всего полно, ка стенах – грамоты, самая большая с Орденом Труда и подписью Запотоцкого, под ней – черный сервант с четырьмя статуэтками: шахтер, леопард, нагая девушка с собачкой, на мраморной подставке – бронзовый трактор. И каждая – на овальной салфеточке!»
– Обмен? – переспросил капитан. – Не на сестрину же подвальную дыру!
– Обмен чисто формальный, – уточнил директор. – Люди между собой договариваются, один переедет, а другой уедет совсем. Бывший владелец вышел на пенсию и отправился к родным в Чехию.
– Как его фамилия? Не помните? Сага как будто колебался.
– Почему же? Помню. Ульрих, преподавал в ФЗУ математику и еще два предмета, только не припомню, какие. Он здесь жил еще во время войны. Потом уехал в Пльзень к дочери, но ненадолго. Вскоре удрал.
– Куда?
– Почем я знаю? Мне самому недавно секретарь райкома сказал. Куда – не говорил, а я не спрашивал. Да ведь вам-то должно быть известно.
Лазинский не знал, но сделал вид, будто припоминает, и протянул:
– Да, да, поехал в туристическую и остался, так?
– Вроде бы так. Не помню, в прошлом году или позапрошлом. Круиз. Кажется, в Египет.
– А в каком порту остался, не помните?
Директор покачал головой. Вид у него был заискивающий и испуганный, как днем, когда он остановил их у ворот и рассказал о Вене. Но сильное беспокойство в начале рассказа постепенно исчезало.
И Лазинскому вдруг пришло в голову: «Даже если моя версия неверна, то у тебя-то рыльце в пушку, не иначе, знаешь все, трусишь и хочешь обелить Голиана, чтобы тем самым очистить себя. Но сидишь ты словно на иголках, что-то чуешь и потому исповедуешься. Не хочу тебя подозревать, но что-то мне подсказывает, что и ты из этой же бражки». Он взглянул на магнитофон и спросил:
– Вам ничего не говорит фамилия Донат?
Сага замер. В углу за спиной Лазинского тикали часы-башенка. Сага посмотрел на них и шепотом ответил:
– Да, припоминаю…
– Вы только сейчас вспомнили?
– Да, только сейчас. Это те самые Донаты, с Авиона. Лазинский поднялся.
– Вы откуда, товарищ директор?
– Вы имеете в виду – родом?
– Да.
– С Рожнявы, – ответил Сага.
В окнах комнаты Голиана шторы были опущены. В щели между краем шторы и оконной рамой блестел свет. Лазинский с минуту наблюдал, потом достал леденец и двинулся к выходу. У калитки он оглянулся: Сага стоял в проеме балконных дверей, широкоплечий, неподвижный, будто стена.
Всюду царила тишина, даже кошки примолкли. Глиняный гномик на клумбе, роза и шелковица, перед ней скамейка. «Тут, вероятно, любил сидеть Голиан», – подумал Лазинский и зашагал прочь. На улице он прибавил шагу и почти вбежал в ближайший отель. Телефонная будка была свободна. Он опустил монету и услышал спокойный голос Шимчика: «Я слушаю. А-а, это вы? Ну, что там у вас? – И когда Лазинский закончил, так же спокойно продолжал: – Конечно, я дождусь вас. Значит, Ульрих удрал, а Сага из Рожнявы. – Он засмеялся. – Если хотите, можете там оставаться».
Лазинский повесил трубку. Дорога назад, на Боттову улицу, отняла добрых пять минут, еще пять он ждал. Станкович взял у него портфель с магнитофоном и дал револьвер. Лазинский засунул его в карман. Оставшись один, он направился к коттеджу, в котором жил Сага.
11
Бауманн все наливал и наливал.
– Не надо, – отказывался инженер Сикора, – умоляю, это совершенно ни к чему.
Они сидели в комнате Бауманна; директор Сага Лазинскому не лгал – это и вправду было довольно запущенное жилье. Расшатанный овальный стол из темного дерева и три скрипучих стула. Постель, прикрытая давно нестиранным розовым покрывалом. Серый радиатор отопления, на котором сушились носки. Шкаф с испорченным замком. Металлический таз в стояке, рядом кувшин с чистой и ведро с грязной водой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16