А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Нигде теперь не сыскать материи, которой они некогда принадлежали, и темнота, принявшая их, не возбуждает помыслов об интимном. Апарцев осуждающе покачал головой. У них пила чай гостья, которой он никогда прежде не видел, девушка, в совершенстве схожая с той, что порой волновала его воображение. Впрочем, Апарцев тут же подумал, что это поспешно и как бы с умыслом представшее перед ним сходство - всего лишь некий отголосок давних впечатлений, а может быть, и до некоторой степени материализовавшееся желание как-то уладить вопрос с тем фильмом тоже, чтобы навеянные им воззрения на жизнь, говоря уже - на слабый пол, не пропали всуе теперь, когда он сам по-новому и с таким словно бы еще вовсе не тронутым запасом энергии обустраивал собственное существование. Иными словами, желание не то покончить с мечтами о девушке с экрана, не то получить от них некий доход придало в его глазах этой приятной во всех отношениях незнакомке сходство с той, накрепко запечатлевшейся в его памяти. А незнакомка сидела за столом тихо и скромно и в подражание подругам смотрела на Апарцева с безгласой, ничего не требующей взамен приветливостью, однако в ней угадывалась готовность в любой момент неостановимо, вещающе разговориться и, если войдет в раж, выкидывать удивительные штуки. По сути, у нее было мало общего с сестрами Апарцева, и нет-нет да тревожило и странным образом умиляло всех собравшихся впечатление, что не она пришла к ним в гости, а они не совсем законно и с некоторым риском для себя оказались в ее владениях, разглядеть границы и разгадать тайну которых было гораздо труднее, чем сквозь маскарадное изображение, будто ничего особенного не происходит, доносить до хозяйки чуточку даже и приниженную почтительность.
С другой стороны, незнакомка некоторым образом значила для сестер Апарцева больше, чем он сам, не слишком-то балующий родственниц своими визитами, была им ближе, роднее, между собой они были на равной ноге, и он чувствовал, что всей этой возникшей в его сознании прелести особого вторжения на территорию личности прекрасной гостьи суждено остаться чем-то вроде молчаливого и бездействующего обетования его души. Подобные сказки приличествовали все же, скорее, какой-то более размеренной и гладкой жизни, не создающей тех острых углов, которые он сейчас первый и создавал. Так некий кабинетный ученый мог бы вдруг, не выходя на волю из своей учености, а только слегка подвывуская пары фантазии, написать сказочку для всевозрастного употребления о странствиях души; захотелось бы ему и горячей крови, а вышли бы только все-таки кровеносные сосуды, по которым, не совсем выбиваясь из анатомической правды, ведет свой парусник какой-нибудь чудаковатый Апарцев. Все это не соответствовало тем литературным запросам, с которыми Апарцев прибежал к сестрам, и вообще было не для русского человека. Поэтому Апарцев иной раз взглядывал на незнакомку и дикарем.
Она действительно была очаровательна и совершенна по всем статьям последнее именно потому, что Апарцев не мог подметить ничего, отличающего ее от той. И улыбалась она так же, и складка трогательная была в выражении, и повадка у нее была та же, и ноги строились и передвигались точно так, как у порожденной экраном девушки, в чем Апарцев убедился, когда она с загадочной улыбкой что-то знающей о производимой ею впечатлении особы встала и прошла к буфету взять себе еще немного варенья. Непринужденность, с какой она вела себя в доме его сестер, говорила Апарцеву, однако, не о их близком знакомстве, а о какой-то ненатуральности, задуманности появления незнакомки, с ее блестящей, по Апарцеву, красотой и вызывающим сходством, именно здесь и сейчас, именно в минуту, когда с ним совершалась абсолютно чуждая подобным явлениям драма. Но он и не думал уделять незнакомке слишком много внимания, больше, чем это нужно было ему, искавшему свидетелей готовящегося откровения.
- Буду вам читать, а вы - цыц, цыц и цыц! - смеялся он возбужденно, вываливая из сумки на стол груду книг.
- А у нас есть тоже что порассказать, есть свои истории, - смеялись и сестры.
Апарцев взглянул на незнакомку, которая сидела с большой чашкой чая в руке и улыбалась с прежней отрешенной загадочностью, не подключившись к общему веселью, и строго возразил:
- Ваши история сейчас не нужны. Я уверен, они узкие и похожи на обычное словоблудие людей, которые словно и не живут в стране с особой, неповторимой культурой. Такие люди могут думать или даже мечтать об отъезде в другие края и даже не подозревают, что прикоснись они по-настоящему к культуре и истории России, им бы жизни не хватило на постижение и уже не нужно было бы грезить о всяких чужих чудесах..
- Это что-то о наших монастырях и русских книжках?
- Если бы вы, - сказал Апарцев, - не только пользовались страной, ругая ее, когда она вам чего-то недодает, а хотели узнать ее поближе, хотели бы побывать во всех ее монастырях и прочитать все написанные здесь книги - я, разумеется, только о талантливых! - у вас был бы образ мысли и действий такой, какого больше нет и не может быть нигде. Но в вас не вложено знание и у вас отсутствует пытливость, более того, я скажу, вы похожи на кусок черствого хлеба, забытый и плесневеющий в чулане. А вот послушайте! - Он взял со стола книгу, открыл, как и давеча у себя, наугад и с громким выражением прочитал: - "Я слышал, как дубы роняли спелые желуди, томились листья и падали ягоды. На вершине горы, обращенной к небу, вытянув сучья, осторожно ступали деревья, - они крались над бездной, легко пробирались по карнизу сиянья, - везде открывались пути, исчезали пучины и пропасти, безбрежный магнит, не ослабевая, струил свои прозрачные силы".
- Кто же написал эти прелестные строчки? - спросила одна из пожилых девушек.
- Их написал писатель Зарудин! - прокричал Апарцев. - Я убежден, что никто из вас никогда не слышал о таком!
- По всему чувствуется, - сказала другая девушка, - что это прелестный отрывок и корни его - в настоящей литературе. Но он не может открыть нам всю ту правду о России, которую следует знать человеку, желающему вникнуть в ее метафизику. Этого не сделает, Сашенька, никакой отрывок, какой бы ты ни стал нам сейчас читать. Поэтому разговор получается скачущим с пятого на десятое и стройным все равно не получится. Главного не высказать при такой постановке вопроса. Предположим, есть тот безбрежный магнит, о котором ввернул твой Зарудин, но нет стержня, вокруг которого мы могли бы безоглядно сгрудиться, и сколько бы мы ни горячились, сам собой он не возникнет.
- А я знаю, какую историю следует рассказать, если прочитанное вами, Александр, принять за некое предисловие, - сказала вдруг незнакомка.
- Минуточку, я еще не все прочитал, тут еще много! - вспыхнул Апарцев, не допуская и мысли, что его вытеснят на второй план.
Он замахал руками на гостью, как на мышь, выскочившую, как могло бы статься, на стол и пугающую девиц, которых он все еще надеялся образумить. Незнакомка смеялась.
Сестры заступились за подругу. Всегда интереснее слушать истории своих современников и современниц, уверяли они Апарцева, а не тех, кто, возможно, давно умер. Незнакомка, далеко выставив положенные одна на другую ноги, пила чай и усмехалась.
- Ну хорошо, - сказала она, - вы нам назовите фамилии авторов всех этих книжек. Мы вас просим, пожалуйста.
Апарцев брал книги, поднимал их высоко в воздух, показывая присутствующим, и громко называл авторов.
- А надо будет, я сбегаю домой и принесу еще, - решил он.
Незнакомка заметила:
- Но мы можем из всех перечисленных вами писателей... а я вижу, сам процесс перечисления доставляет вам огромное удовольствие... можем составить некий собирательный образ. Например, некто, кого зовут Александр Некатаев. Лет двадцать-тридцать назад он внезапно решил стать писателем.
- Фи-и-и! - просвистала одна из хозяек. - Зачем такая старина? Зачем говорить о вещах, которые происходили во времена, когда нас еще и на свете не было?
Однако незнакомка не приняла этот легкомысленный тон и продолжала уверенно держать в руках нити ретроспективности.
- Мы берем те времена, когда начинающий писатель был выразительнее, чем нынешний. Тогда, лет двадцать-тридцать назад, еще худо-бедно, а жила некая революционная романтика, которую взявшийся за перо юноша не мог не затронуть в своем творчестве. Он ведь наивен и чист.
- В таком случае сделай нам героиню в своем рассказе, чтоб она была первой скрипкой, а не этот противный Некатаев, - потребовала капризница.
Апарцев притормозил, замедлился, стал инертнее, оторопев в этом рассаднике женских прихотей. На кончик его носа села муха, и ее тень вытянулась в кулису, за которой его намеревались спрятать и продержать до более подходящего случая.
- Героиня всего на месяц-другой старше героя, - рассказывала незнакомка, - а глядится на его фоне мудрой женщиной. Однажды она, живущая по соседству, приходит наставить его в литературе. Пока пересекала улицу, плавно покачивала бедрами, а как вошла к нашему другу, так и подбоченилась. Прочти "Американскую трагедию" Драйзера - и баста! этого тебе будет вполне достаточно, говорит она. Он смотрит ей вслед и думает: вот человек, который знает все.
Апарцев крикнул:
- Сдалась мне эта ваша "Американская трагедия"! У меня вот книжки!
Он схватил по две книги в каждую руку и устрашающе потряс ими.
- Смотрите, - сказала незнакомка с улыбкой, - у вас уже посеребрились виски, так что не скоро же вы добрались до этих книжек, а начинали все-таки с каких-то литературных объедков. Нам, простым смертным, жизни не хватает не на постижение родной страны, а на заполнение незнания каким-то более или менее отчетливым знанием. Или вот еще что могло происходить с нашим Некатаевым, когда он болтался между советами умудренной неведомым опытом девочки и мучился своей неискушенностью. Ему крепко вбили в голову постулаты о положительном, идейном герое произведения, и он хочет такого произведения, и волей-неволей вынужден возглавить его неким образцом идейности. Искания приводят его в разгар гражданской войны, в стан врага, где пойманному комиссару предстоит воочию убедить читателей, что он действительно крепок духом и телом. Героиня, та самая, с мудрованием об "Американской трагедии", жутко усмехаясь, предает комиссара неслыханным пыткам.
- А почему это делает именно она? Тут указание на какие-то эротические фантазии Некатаева? - спросила одна из слушательниц, становясь в задумчивости у окна.
- Вопрос следует ставить несколько иначе. - возразила незнакомка. Предположим, так: что это - рассказ об эротических фантазиях подростка, юноши или аллегорическая интерпретация его становления как более или менее стоящего писателя? Ведь в момент, когда раскаленный металл коснулся обнаженной кожи комиссара, думавшего с выразительным стоицизмом встретить эту беду, Некатаев вдруг понял, что ему неинтересна идейность этого человека, как уже неинтересно и все то, что он, Некатаев, написал до сих пор. Он вдруг осознал, что можно писать свободно и как это сделать. Надо только не вставлять повсюду нелепые домыслы по поводу некой идейной стойкости, а прямо говорить о том, что испытывает человек, с которого заживо сдирают кожу, и с какими переживаниями подходила к своему жестокому занятию героиня.
Стоявшая у окна сказала:
- Чтобы не было лишних споров и всяческих шатких мнений, мы должны с самого начала решить, до какой степени Некатаев представлял себя самого в положении этого дурацкого комиссара.
- А если Некатаев в ту минуту, когда железо выжгло на груди комиссара пятиконечную звезду, твердо осознал себя писателем и только, то есть лицом посторонним всей этой ситуации? - возразила ее сестра.
- На этот вопрос мы не ответим, если не узнаем, стал ли Некатаев действительно стоящим писателем.
Все вопросительно посмотрели на незнакомку.
- Раз в нем сбросило оковы свободное вдохновение, он должен был стать настоящим писателем, ведь таланта ему изначально было не занимать, проговорила она внушительно.
- Тот же Зарудин был, по сути, певцом несвободы, но каким певцом... каким свободным! - выкрикнул Апарцев. - Значит, бывает и другой путь становления. Протянем же руки через пропасть и пожмем руки нашим братьям, стоящим на другом берегу! Потребность в мире и согласии назрела. Вы, девушки, никогда не поймете, какие книжки в действительности следует давать начинающим писателям и среди каких фантазий, хотя бы и эротических, эти парни обретают подлинную свободу.
Наступило молчание. Апарцев встал, поправил на себе сбившийся пиджак и глухо произнес:
- Вы все тут не прочь отмахнуться от образа писателя, который стоит на более высокой ступени развития и знает больше вас вместе взятых. Однако истинный талант не только поднимается над бредом идей, которыми одержимо то или иное поколение, но и помогает его носителю преодолевать сопротивление косной среды. Надеюсь, вас немного отрезвит, если я переведу разговор в практическую плоскость и напомню вам о существующей, несмотря ни на какие демократические перестановки, духовной иерархии. Короче говоря, вот мой простой и действительно необходимый сейчас для разрядки вопрос: кому из современных наших писателей вы отдаете предпочтение?
Говоря это, Апарцев намеренно смотрел в стол, чтобы избежать определенности в адресовании вопроса. Но он сознавал свое лукавство, и по его губам пробежала неприятная улыбка, когда он заметил, что девушки удивленно переглянулись. Они не шутя решали, кому из них отвечать, хотя и без того было ясно, что достойного ответа нет ни у одной. Что они могли знать о стопке рукописей на столе Иванова? О странном послании, разгадывающем тайну, может быть обманчивую, но глубокую, русской литературы? Как они могли проникнуть в муку волнений Апарцева, занятого как будто лишь внешним перечислением, на что обратила внимание даже и незнакомка, а между тем сознающего, что круг его воззрений и вопросов к действительности замкнулся и обрел над ним колдовскую власть? Любой их ответ мог быть только неправильным.
И снова общее ожидание сосредоточилось на незнакомке. По всему было заметно, что необходимость ответа не доставляет ей ни малейших затруднений. Нехорошо, раздражающе похожая на ту, которую внедрил в сознание Апарцева игриво мигающий свет экрана, она разомнула слепленные загадочной улыбкой губы и вымолвила с обезоруживающим спокойствием:
- Мы предпочитаем Лепетова.
Ответ был в корне неправильный, но вместе с тем неожиданный и, главное, унизительный для Апарцева. Мертвенная бледность залила его лицо, как бы слегка примятое раскидистым абажуром, под которым этот человек стоял.
- Сашенька, дружок, никто тебя не хотел обидеть, - забеспокоились его сестры и побежали за ним, вытягивая руки.
Он с ловкостью замечательного танцора увернулся от их ловли, выскользнул за порог и на мгновение исчез в темноте.
- Смотрите! - крикнула одна из сестер.
В дальнем конце сада они увидели быстро перемещающуюся между неправдоподобно ровными плоскостями лунного света фигурку. Сестры, а вместе с ними и незнакомка (преувеличенно высокая и как бы даже нескладная среди покатившихся аккуратными бочонками подруг), бросились догонять попавшего в переплет или, как представлялось им, в лабиринт зеркал писателя.
Но он-то знал, что обманчивы не его отражения в кажущемся преследовательницам зеркальным мире, а сам тот отрезок пути, или, может быть, его боковая ветвь, куда он свернул с искренним желанием достичь гармонии с живущими у него под рукой, под боком сестрицами и откуда теперь вынужден был трусливо и униженно уносить ноги. Грозны были не девушки, кинувшиеся за ним вдогонку, но те вероятия новых обманов, слишком уж натурально и основательно громоздившиеся причудливыми силуэтами на границах тесного и давящего мирка, который ему следовало поскорее покинуть. И если мир минуты, мир быстрых отражений, перебежек и превращений в глазах бегущих следом мог быть так искривлен и оскорбительно для человека узок, то и открывающийся за ним простор мог оказаться всего лишь повторением той ужасной минуты, когда единственным ответчиком на все мучительно изогнувшиеся в посрамленном пространстве литературы вопросы был только безмятежно спящий Иванов. А где же просветление? где пресловутое накопление света в конце тоннеля? Беглец был напуган и чувствовал сердце как комок боли, а не надежно работающую и ловко спасающую его машину.
Он поднялся на железнодорожную насыпь, близко огибавшую дом его сестер, и на рассеянном, вполне ощутимом лишь для поездов свету оглянулся, уточняя, далеко ли оторвался от погони. У девушек были к нему вопросы беспокойства за его будущее, да и за будущее их отношений, прежде таких ровных и теплых, исполненных мягкой, прилипчиво обнажающей душу человечности, но когда он с насыпи повернул к ним свое все еще, видимо, бледное, как недавно в комнате, лицо, для них это оказалось уже только мгновенно исчезающим мельканием какого-то светлого, едва оформленного пятна, крошечного сгустка сухости среди влажной тьмы ночи.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18