А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Сейчас, вон, светлые головы примут опохмелку… будем кумекать. Отправим все в Махачкалу.
Сашка про Махачкалу ничего не понял, а переспрашивать не стал.
— Твоя вина, конечно, тоже есть, — продолжал Галкин, — но у зама по опере вдвое больше. Он, вообще-то, не имел никакого права тебя к секретным документам допускать. Так что вместе выкручиваться будем. Ему тоже шум-то ни к чему.
Через десять минут вернулись Давыдов и Сухоручко, зашли в кабинет, посмотрели на Зверева, остановились у распахнутого сейфа. Сухоручко что-то тихо говорил майору. Слов было не слышно. А ответы Давыдова, произнесенные раздраженным голосом, оказались слышны, хотя и отрывочно: …какая Махачкала, Дима? Ты что… когда одна бумажка пропадает… и то — акт составляй… не-е, нереально… А? Не-е… там были дела оперативной разработки. Там было — ой-ей-ей!
Но Сухоручко продолжал что-то говорить, шептать в ухо, размахивать руками. Голос Давыдова доносился все реже, отрицательные интонации исчезали. Спустя какое-то время он уже с интересом слушал капитана. Даже улыбнулся. Спустя еще пять минут они вместе вышли и скрылись в кабинете оперов.
— Ну, Саня, с тебя ящик водки, — облегченно сказал Галкин. — Замажет майор это дело. Но попотеть придется…
Зверев стоял бледный. Из туалета доносилось журчание воды в расколовшемся унитазе.
Потом Зверев вспоминал эту историю посмеиваясь. А тогда не до смеха было… Шуточки, понимаешь! Уничтожение совсекретных документов… А если бы этот случай получил огласку? О, если бы он получил огласку! Времена, конечно, уже не сталинские — сплошной либерализм, плюрализмы и где-то, по большому счету, пофигизм. Но тем не менее! Звездопад мог бы быть неслабый… и, соответственно, раздача благодарностей с вручением ценных подарков. Ну, слава Богу, обошлось. Хотя и пришлось повкалывать: писались липовые справки, агентурные сообщения и т.д. А за Зверевым на некоторое время закрепилось прозвище Герострат. Хорошо хоть не Унитаз…
Так и началась карьера опера.
Но зато — в сейфе порядок. И унитаз новый.
Высокий, симпатичный черноволосый парень сидел напротив Галкина и ныл:
— Ну, Семен Борисыч, ну мы же с вами… ну вы же…
— Ты мне еще про обрезание расскажи, — хмуро ответил Галкин. — Мы не в синагоге, и я не раввин, Лева, я — мент.
— Ну Семен Борисыч…
— Пошел вон, урод! — зло сказал Галкин. — И учти — в следующий раз…
Но парень уже не слушал. Он вскочил и бросился вон из кабинета. Семен устало помотал головой, помассировал затылок ладонью.
— А это что за фрукт был? — спросил Зверев.
— О, Саша! Это тот еще фрукт! Это Лева Караган. Неужто не слыхал?
— Нет, такой клички не слыхал.
— Ну, во-первых, не кличка, а прозвище. По крайности — погоняло… А во-вторых, Караган — это фамилия. Леву Карагана знают все. Ты пока работаешь мало, но погоди — еще узнаешь.
— А чем он так знаменит? — спросил Зверев, присаживаясь. Он только что вернулся из бани, где украли костюм и документы.
— Лева Караган, Александр Андреевич, случай, можно сказать, уникальный. Всего семнадцать лет прохвосту, а уже великий комбинатор. Вот ты, Саня, вчера деваху на Галере прихватил. Так?
— Ага. С польской косметикой.
— Она сразу в слезы и во всем призналась. Так?
— Да, молодая дуреха, пэтэушница. Месяц как из деревни, хотела, говорит, на колечко заработать… Расплакалась: больше не буду. Ну что с ней сделаешь? Попугал — и отпустил.
— Вот… А Лева не признается никогда и ни в чем. Но участвует во всем! Лева — везде! Лева в диапазоне от мошенничества до угона… и хрен прихватишь!
— Погоди, Семен, не сыпь мне соль на рану… Тебя послушать, так это Фантомас какой-то. Чего это его прихватить нельзя?
— Вот ты, Александр Андреич, и прихвати. Ежели будешь работать, то с Левой наверняка познакомишься. Гарантирую.
Так оно и вышло. Не прошло и недели, как Зверев познакомился с Левой Караганом. Лева бойко торговал макулатурными талонами на книги. Двадцать кэгэ макулатуры — один том бессмертного Мориса Дрюона. Всего два рубля! Подходим, граждане, приобретаем талоны… где вы наберете двадцать килограмм? Морис Дрюон в ассортименте. Жизнь и смерть королей… Таис Афинская в эротическом романе Ивана Ефремова! Два рубля, граждане. Всего два рубля…
Зверев прихватил Леву на Перинной линии Гостиного двора, напротив старого здания Государственной Думы… Пока довел до отделения, Караган скинул оставшиеся талоны. Рассчитывать на пострадавших тоже не приходилось — никто, в конце-то концов, не пострадал.
— Ну, Лева, что будем делать? — спросил Зверев.
— А че, Александр Андреич? Я ниче… Зверев уже и сам понял, что прихватить Леву не получится, уже поругал себя за наивность, но на всякий случай спросил:
— А кража-то, Лева?
— Не я, — сразу сказал Караган.
— А кто? — спросил Зверев, глядя в окно. Окно в своей клетушке он нарисовал сам. На плотном листе ватмана, оставшемся еще со студенческой поры, он нарисовал оконный переплет, шторки в горошек и зеленый луг с коровами.
Про кражу он спросил на авось. Краж было много, о причастности Левы Карагана к какой-либо из них Зверев, разумеется, не знал, но…
— А кто? — спросил он, глядя в окно. Коровы на лугу помахивали хвостами, отгоняя слепней.
— Александр Андреевич, — проникновенно сказал Лева, — я всегда рад помочь органам, но уж и вы…
— Ты сначала помоги, — перебил Зверев.
— Эх! — сказал Караган. — Была не была! Пусть меня жулики потом на ножи поставят, но вам, Александр Андреич, я помогу. Вы про московские бриллианты, что у народной артистки Фрумкиной украли, слышали?
— Конечно, — ответил Зверев, и сердце у него заныло. Корова на лугу подняла голову и посмотрела на Сашку большими томными глазами. Ни о каких бриллиантах народной артистки он, разумеется, ничего не слышал, но их блеск уже слепил.
— Сегодня в восемь часов их передадут бармену в баре ресторана «Кронверк».
Заныло у опера Зверева сердце, ох заныло! В огромных коровьих глазах заблестели брюлики народной артистки Фрумкиной.
— Откуда знаешь? — спросил Сашка как можно безразличней.
— Это я вам открою, только когда задержите вора. Иначе — не жить мне, — ответил Лев Караган, и взор его геройский затуманился. Фамильные бриллианты! — пропела корова красивым колоратурным сопрано артистки Фрумкиной. Министр культуры снял трубку с аппарата правительственной связи и позвонил министру внутренних дел. У вас там в Ленинграде работает оперуполномоченный Александр Зверев. Надо бы его поощрить — он вернул бриллианты, похищенные у нашей драгоценной Изольды Панкратовны, — сказал министр культуры министру внутренних дел… Зверев посмотрел на часы — было почти семь — и бросил:
— Поехали в «Кронверк».
…Морда у бармена была такая, что хоть сразу сажай. Классическая продувная морда. Гайдай. «Бриллиантовая рука»… Наши люди в булочную на такси не ездят… Недолив, обсчет, обман, обвес, пересортица.
В общем, просидели в этом баре до закрытия. Зверев оставил там, считай, недельную зарплату. А всего и выпил-то рюмку коньяку и три чашечки кофе. Вот у Левки Карагана стол ломился. Левка вовсю жрал коньяк армянский, запивал дефицитнейшей кока-колой и съел штук шесть каких-то аппетитных салатов. Иногда он о чем-то шептался с барменом и по-свойски подмигивал Звереву. Бриллиантики артистки народной в тот вечер так и не сверкнули.
— Завтра, Александр Андреич, — сказал пьяноватый Левка Звереву на улице. — Завтра бриллианты будут. Завтра придем, да?
После прокуренного бара на улице было очень хорошо, прохладно. Тихо. Парил над Петропавловкой ангел, дул легкий ветерок.
— Вот что, Лева, — сказал Зверев, — если ты мне мозги крутишь…
— Да вы что, Александр Андреевич?! Да я, вам, как к отцу родному!
Зверев побрел домой пешком, Левка с понтом укатил на такси. Когда утром Сашка рассказал эту историю Сухоручко, тот смеялся долго и искренне.
— Ай да Левка, — говорил он, хлопая себя по тощим ляжкам, — ай да молодец! Бриллианты!… И смех и грех…
— А в чем дело-то, Дмитрий Михалыч?
— Да в глупости твоей, Саша. Извини, конечно, но сам виноват. Ты хоть проверил: была ли такая кража?
— Н-нет…
— Ты хоть проверил: существует ли такая артистка — Фрумкина?
— Нет, — ответил Сашка. Министр культуры и министр внутренних дел скорбно покачали седыми головами. Пенсионерка Фрумкина покрутила на пальце колечко с дешевым раух-топазом. — Нет, не проверял. А зачем Левке все это было нужно? А, Михалыч?
Сухоручко налил себе стакан портвейну, выпил и сказал:
— Ну, это просто… Левка, во-первых, авантюрист по жизни, стебок. Он если кого-нибудь за день не обманет, ночью не уснет. А во-вторых, он на халявку хорошо поужинал, да еще и бабки с бармена снял. Думаю, не меньше полтинника.
— Ни хрена не понял, — честно сказал Зверев.
— Объясняю. Наш друг Лева сказал халдею, что ты с БХСС и что пришла бармену жопа… А он, Лева, дескать, тебя хорошо знает и может все вопросы утрясти. Просек, опер? Левушка тебя просто использовал… как презерватив.
Опер просек. Он ушел в свой кабинет с видом на природу, взял фломастер и нарисовал на лугу большой коровий шлепок.
…А Лева Караган потом подсел на квартирной краже. Залез Лева в квартиру народной артистки Фрумкиной… тьфу!… в квартиру одного скрипача, набил вещичками рюкзак и чемодан. Тут, как на грех, скрипач внезапно приходит. Лева — раз! — и вещички в окно. Но сам не прыгает — высоко, третий этаж дома дореволюционной постройки, потолки пять метров! Сам не прыгает, а является перед ошеломленным скрипачом и говорит: так, мол, и так, здрасьте — я вор. Хозяин — натурально — в столбняке. Вор я, говорит Лева, ножкой смущенно по паркету старинному елозит. Взор потупил… Сирота, родители алкоголики… голодаю. Но я же ничего не украл! Вот — руки-то пустые… отпустите, дяденька, Христом Богом прошу!
Ну, хозяин по мягкости интеллигентского характера да и от растерянности отпустил Леву. А тот подобрал во дворе вещички — и ноги в руки. Потом-то хозяин прочухался, увидел, что обнесли его не слабо, и побежал в милицию. Левку быстро установили по приметам и взяли. Так вот и подсел талантливый еврейский мальчик Левушка Караган.
Свежий коровий шлепок на зеленом лугу каждый день напоминал Звереву про Леву Карагана. Больше Сашка его не встречал.
Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все. Чем не блестит эта улица — красавица нашей столицы!… Того Невского проспекта, о котором писал Николай Васильевич Гоголь, уже разумеется, нет. Мы можем вздохнуть печально, сказать увы и ах!, но ничего с этим не поделаешь.
С этим уже ничего не поделаешь, однако Невский проспект жив, и у нас есть возможность спуститься под землю где-нибудь на Гражданке, или в Автово, или в Купчино, и через пятнадцать-двадцать минут подняться на поверхность на Невском. Блочно-панельный кошмар остался далеко-далеко. Ты стоишь на Невском проспекте! Что-то в этом есть… согласись?
Оперуполномоченный Александр Зверев шел по Невскому проспекту. Прошло два года с того момента, когда Сашка получил удостоверение. Два года… много это или мало? Как считать? С чем сравнить? Два года оперской работы… нет, не поддается измерению. Тут ведь как? Или ты станешь ментом, или…
Зверев стал ментом. Опером. Осенью, бабьим летом восемьдесят восьмого года Сашка шел по Невскому проспекту, привычно посматривал по сторонам. Иногда с кем-то здоровался. Круг знакомых у Зверева был весьма своеобразный: жулики, мошенники, проститутки… эх, ребята, что это был за круг знакомых!
Тут вы встретите тысячу непостижимых характеров и явлений. Создатель! Какие странные характеры встречаются на Невском проспекте! Те характеры и явления, которые встречаются на Невском одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года вам, Николай Васильевич, трудно было бы себе вообразить!
На девяносто процентов контингент был откровенно гнилой. Кроме денег их не интересовало ничего. Фарцовщики, спекулянты, мелкие мошенники. Они шли на контакт, чтобы спасти от изъятия свой товарец: матрешек с лицом Горбачева или советскую армейскую атрибутику: погоны, шапки-ушанки, значки. Они истово, круче, чем настоящие рецидивисты, ненавидели ментов и сходу сдавали напарника за пачку сигарет, за возможность заработать доллар или марку… Общение с этой жадной, глупой и корыстной шушерой ничего, кроме брезгливости, не вызывало. Вся эта публика кишмя кишела возле гостиниц, магазинов, музеев и автобусов с любопытными и доверчивыми фирмачами. В двадцать седьмое любителей сделать бизнес ежедневно доставляли пачками. Случалось, что новички, пережив испуг, бросали свое ремесло. Но это редко… Как правило, ребятишек засасывало. Иногда Звереву казалось, что весь мир представляется этим шустрым ребятишкам одной огромной толкучкой… жалко их не было нисколько. Даже воры и грабители вызывали больше уважения — они, по крайней мере, рисковали. И среди них встречались интересные люди. И характеры.
…Возле «Европейской» Сашку окликнули:
— Александр Андреич!
Зверев обернулся и увидел известного каталу Сперанского по прозвищу Сенатор. Сенатор был, как всегда, в безупречном костюме, хорошем галстуке и длинном, до пят, белом плаще. Холеное аристократическое лицо, холеные руки. О, руки Сенатора! О них ходили легенды. Возможно, Саша, — сказал Звереву Сухоручко, — один из лучших стирал в Союзе. И человек весьма неглупый и порядочный. Вот так — порядочный шулер… интересно.
— А… Игорь Станиславович. Здравствуйте. Прогуливаетесь?
— Пообедать собрался… Не желаете присоединиться? Сейчас очень хороший повар появился в «Европе». Такие котлетки по-киевски строит — просто прелесть.
— Так на оперскую зарплату в «Европах»-то не едят.
— Пустое, Александр Андреич. Я вас приглашаю… Посидим, пообедаем, поговорим. Кстати, Мушка подойдет.
— Благодарю, но, извините, — принципы. Господину Мушону, кстати, передайте, чтобы зашел ко мне. Не он ли грузинских барыг в Ленинграде кинул? — ответил, посмеиваясь, Зверев.
— У меня, Александр Андреевич, тоже принципы. Я, знаете ли, на такие вопросы не отвечаю, — сказал Сенатор. От него пахло хорошим одеколоном и — слегка — коньяком.
— Ну-ну… а Мушону все-таки передайте: грузины на него очень сильно обиделись. Возможны эксцессы. Всего доброго, Игорь Станиславович.
— Желаю здравствовать, Александр Андреич.
Вот так — переговорили опер и шулер… разошлись. Остались при взаимном уважении. Пожилой катала был частью Невского проспекта. Бесспорно, криминальной частью, но не вызывающей отвращения. Более того, интеллигентный Сенатор, не пропускавший ни одной театральной премьеры, очень к себе располагал. И был известен тем, что никогда никого не сдавал. Несколько раз его грабили — он никому не жаловался и уж тем более не обращался в милицию. Такие вот встречались характеры и явления на Невском проспекте… Прихватил однажды Зверев одного из ветеранов-ударников криминального труда, дважды уже судимого, уверенного в себе и опытного.
— Как жить будем, Леша? — спросил Зверев. — Ты же всех кидаешь, говорят.
— Кидаю, — легко согласился ветеран-ударник. — И буду кидать. Я здесь, Александр Андреич, уже двадцать лет… это моя жизнь. Если бы не подсел по дурости в семнадцать — может, было бы по другому. А теперь — извини. Я кидаю, ты ловишь. Но я никогда у женщины сумочку из рук не вырву или последнее у работяги не отберу… Вон — салаги тетку деревенскую обрабатывают — иди, Зверев, лови. А меня не надо, я уже не твой клиент. Хочешь, мы с тобой посидим, выпьем, как мужики поговорим. Так-то лучше будет…
Два года назад, когда работа Зверева частенько заканчивалась очередным коровьим шлепком, такой разговор был бы невозможен. И он не сумел бы понять преступника, и преступник не стал бы с ним разговаривать по-человечески. За два года Зверев многое понял… Не каждый представитель криминальной среды обязательно негодяй. Тот же Леха-Нос однажды отдал свои деньги многодетной матери, которую обули два молодых подонка. А потом сам вычислил их и основательно отметелил. Больше они на Невском не появлялись… Тот же Леха-Нос ухаживал за своей парализованной матерью и больше всего на свете боялся сесть. В этом случае мать оставалась одна. Даже хуже — с сестрой-алкоголичкой, которая тащила из дому все подряд. Опера двадцать седьмого Леху знали, никогда не прихватывали. Случалось даже выпивали вместе… Так что отношения полицейские и воры не укладывались в какие-то стандартные рамки.
Характеры и явления Невского проспекта! Их было здесь великое разнообразие, но все-таки и Леха-Нос, и Сенатор, и еще пяток-десяток похожих жуликов были исключением, а не правилом. Благородные разбойники потягивали эль в Шервудском лесу, а в кабаках и притонах Ленинграда гуляли ребятишки другой закалки, вернее — закваски. Какие-либо представления о морали, нравственности, совести у них отсутствовали напрочь.

Это ознакомительный отрывок книги. Данная книга защищена авторским правом. Для получения полной версии книги обратитесь к нашему партнеру - распространителю легального контента "ЛитРес":
Полная версия книги 'Мент'



1 2 3 4 5 6 7