А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Давай к Сухоручко — он дело найдет. Чего-чего, а дело-то найдется.
Капитан Сашке обрадовался, как родному.
— О, — сказал он, — Сашок, ты кстати… Мне убегать нужно срочно, а ты прими-ка заявительницу. Кошелек у нее, понимаешь, украли. Так ты поработай с дамочкой.
— А где?
— Что — где?
— Где мне с ней заниматься? В смысле рабочего места?
— А-а… ну, давай хоть у меня пока. А потом уже решишь эту проблему с Давыдовым. Понял?
Потом капитан передал Сашке заявительницу (вот, — сказал он, — один из наших лучших оперативников и мой, так сказать, ученик. Мы с ним вместе в прошлом году вооруженного преступника взяли. Об этом и в газетах было. Не читали?) и убежал, засовывая в карман наручники. Сашка стал работать с заявительницей. Он подробно расспросил женщину о краже кошелька, тщательно описал его и т.д. и т.п. Бумага получилась солидной, на двух листках. Под конец Сашка заверил женщину, что уголовный розыск примет все меры к раскрытию кражи.
Тут аккурат пришел Семен Галкин. Когда он услышал последние фразы Зверева, то поскучнел и решительно вмешался в разговор.
— А что, извините, случилось-то? — спросил он и взял у Сашки бумагу.
Семен читал и слегка покачивал головой. В глазах светилась вековая скорбь иудейского народа.
— А вы, гражданочка, видели, как произошла кража? — поинтересовался Галкин вежливо.
— Нет, разве усмотришь?
— Да, действительно… Вы извините, Людмила Андреевна, но, думаю, надо это заявление переписать.
— А что такое? — насторожилась заявительница.
— Да пустяк, — сказал Семен, — мелочь… Бюрократические, знаете ли, штучки. Сотрудник молодой, неопытный…
— А мне сказали — один из лучших оперативников.
— Да, — легко согласился Семен, — очень хороший оперативник. Но неопытный… Мы с ним вдвоем вооруженного преступника брали. Об этом газеты писали. Не читали?
— Не читала, — сказала заявительница после некоторой паузы.
— Ну, вот видите, — торжественно произнес Галкин. — Очень хороший опер. Но немножко неопытный. Так, самую малость.
Заявительница с интересом посмотрела на Сашку. Ему стало очень неловко, и он отвел глаза.
— …Момент кражи кошелька, — диктовал Семен, — я не видела. Возможно, я его потеряла… Вы, кстати, где обнаружили отсутствие кошелька?
— Из метро вышла, хотела газету купить. Вот и…
— Жаль, — сказал Галкин. Ни пострадавшая, ни Зверев не поняли, чего именно жаль. А жалко было Семену, что кража обнаружилась на улице. Вот если бы в метро — на эскалаторе или даже в вестибюле! — тогда Семен с легкой душой сбагрил бы женщину к транспортникам. — Жаль, ну да ладно. Итак, продолжим: возможно, я его потеряла…
— Извините, товарищ, — перебила заявительница, — но сумочка-то у меня оказалась открыта. А я ее закрывала.
— Обычное дело! — убежденно воскликнул Семен. — Забыли!
— Да нет же — я закрывала.
— Ну, значит, расстегнулась… замочек расхлябался — и расстегнулась.
— Да нет же, у нее хороший, тугой замок.
— Да послушайте-таки меня. Знаете, как бывает — вот задумался человек и стоит себе, теребит замочек… туда-сюда… сюда-туда… Щелк-щелк… щелк-щелк. А то, знаете, бывает: человек любит пуговицы крутить. Крутит он пуговицу, крутит… она возьми и оторвись. Что же вы думаете — ее тоже украли?
— При чем здесь пуговица?
— Пуговица здесь ни при чем. Я вам в качестве примера привел. Да вы пишите заявление, пишите. Мы обязаны реагировать на сигналы граждан. Это наш долг… А сколько денег-то было?
— Пятнадцать рублей.
— Ровно?
— Ну, мелочь еще…
— А зарплата у вас какая?
— Сто восемьдесят.
— Ага… значительно больше чем у оперативника, который ходит на пули и ножи озверелых бандитов. Мы вот с Сашей в прошлом году…
— Я знаю, — перебила заявительница, — об этом еще в газетах писали.
— Точно, — просиял Семен. — Вы читали!
— Нет, не читала.
— Откуда же вы знаете?
— Вы мне сказали.
— Да, действительно… Значит, пишем: прошу принять меры к розыску…
— Преступника, — сказала заявительница.
— Да нет, — снисходительно ответил Галкин, — потерянного кошелька.
Заявительница покачала головой и написала.
— Оч-чень хорошо, — сказал Сенька. — Далее: материальный ущерб для меня является незначительным. Дата. Подпись. Вот и хорошо.
Галкин перечитал текст и остался доволен. Когда посетительница ушла, он повернулся к Звереву и сказал:
— Вот так, Саша. Была кража — стала потеря.
— Семен, — сказал Зверев. — Ты думаешь это правильно?
— Нет, — ответил Галкин. — Я не думаю, что это правильно.
Он смотрел на Сашку серьезно и слегка грустно.
— Я не думаю, что это правильно. Но найти этот кошелек ни ты, ни я, ни господь Бог не сможет. А значит, — глухарь, значит, — процент раскрываемости падает. Тебе это надо? Мне это надо? Я здесь шута горохового корчил, придуривался, убалтывал ее… думаешь, мне это нравится?
Сашка промолчал. Его знакомство с работой уголовного розыска состоялось почти год назад. Кое-что он уже понял. Но, разумеется, далеко не все. Значительная часть его представлений была очень далека от реальности: стереотипы, навязанные фильмами и книгами, давали себя знать. Умный, наблюдательный, склонный к иронии Зверев, конечно же, понимал, что фильмы и книжки очень сильно приукрашивают действительность. И все же живая реальность шокировала.
— Думаешь, заявительница не поняла, что я тут комедь ломаю? — продолжал рассуждать Семен.
— Наверно, поняла.
— Не наверно, — наверняка. Ну и слава Богу, в другой раз к нам не пойдет. И знакомым скажет: там в ментуре одни придурки. Можно и не обращаться. А работы нам все равно хватит. Это я тебе гарантирую.
— А авторитет, Семен? Мы же теряем авторитет.
— Э-э, милый… авторитет на раскрытиях зарабатывают. Ну, скажи мне, как ты этот кошель будешь искать? Ну — как?
— Я не знаю. Но кража-то была… а, Семен?
— Конечно, была. Я даже могу предположить, кто из кротов нашу тетю обидел. Но дальше-то что?… В общем, Саня, учись у старого мудрого еврея. Наша работа — это не только бандитов брать. Это еще и умение лавировать между терпилами, начальством и законом. Так-то, брат. Привыкай. Не сможешь — заклюют, с говном сожрут. И сжирали уже. Нормальных толковых оперов. Были такие примеры, Саня, были. И — тут я с тобой согласен! — без порядочности в нашем деле никак нельзя. Только понимание порядочности у тебя пока еще очень абстрактное. Что-то типа кино про Жеглова с Шараповым. Согласен?
— Ты, Семен, конечно, на стороне Жеглова?
— Да, — рубанул воздух рукой Галкин, — только так.
Неизвестно, сколько бы продолжался этот разговор, но в кабинет вошел майор Давыдов. Михаил Иванович уже слегка поправил голову, зажевал свою профилактику организма изъятым у фарцовщика импортным дефицитнейшим «антиполицаем» и был в хорошем расположении духа.
— Ну как, Саша, вживаешься? — спросил он.
— Да, — вместо Сашки ответил Галкин, — вживается, Михал Иваныч. Вот заявительница приходила, хотела кражу кошелька оформить — Александр убедил ее переквалифицировать на утрату.
— Грамотно, — похвалил майор. — Мы, сотрудники МВД, должны оперативно реагировать на заявления граждан. Болеть, так сказать, душой и принимать все меры к сокрытию… тьфу, — к раскрытию! преступлений.
— Да, — поддакнул Галкин, — больше открытости, человечности и гласности!
Майор посмотрел на Семена с некоторым подозрением, но Сенька имел вид более чем серьезный, и майор только и сделал, что кивнул головой.
— Михал Иваныч, — сказал Сашка, — а как с моим рабочим местом?
— Это запросто. Пойдем, Саша.
…Давыдов распахнул дверь, и Зверев увидел крошечный кабинетик, заваленный черт-те каким хламом: выдранная с корнем приборная панель от «Жигулей», черная мутоновая шуба, пионерский барабан, какие-то коробки… среди всего этого хлама в углу стоял письменный стол.
— Вот, — сказал Давыдов, — кабинет. Невелик, конечно, и без окна… Но отдельный. Тут до тебя Сережа Громадин сидел, теперь ушел в участковые — жилье мужику нужно. Ну, осваивайся, наводи порядок. У Сереги-то всегда все в кучу. Вещдоки… и прочее. Ты парень, я смотрю, активный, грамотный — давай. Не бойся проявить инициативу!
— А все это? — спросил Зверев.
— Это-то? Это вещдоки, у которых хозяева не обнаружились… хлам! Сам разберись и все ненужное — вон! Ну, действуй. Сашка выкурил сигарету и взялся за работу. Полдня он разбирался с завалами, пытаясь сообразить — что нужно, а что хлам. Господи чего тут только не было! От гири в двадцать четыре килограмма до картонной коробки, набитой журналами «Плейбой»! Несколько раз Сашка обращался за советом к кому-либо из оперов: нужный вещдок или нет? Над ним посмеивались, подначивали и в конце концов он, вспомнив напутствие Давыдова об инициативе, начал безжалостно выбрасывать барахло в бак для мусора. Безоговорочно он оставил только гирю и шикарный письменный прибор. Зверев смел пыль, вымыл пол, и кабинетик стал не таким уж страшным и мрачным.
Пришел Давыдов. Посмотрел, похвалил.
— Молодец! Тут, понимаешь, каждые полгода нужно генеральную уборку проводить… а то валяется годами дерьмо бесхозное, понимаешь, не ОУР, а пункт приема вторсырья.
И стеклотары, мог бы добавить Сашка. Пустых бутылок из-под водки, портвейна и пива он выбросил штук сорок. Но этого он, разумеется, говорить не стал. Задал более животрепещущие вопросы:
— Михал Саныч, а телефон?
— Чей телефон?
— Тут же телефон должен быть… во-о-он на стене розеточка.
— Где я тебе телефон возьму? Начнешь работать — добудешь.
— В каком смысле?
— В широком… Как все добывают. Будет какое хищение со склада или из магазина… Ну, в общем, начнешь работать — разберешься.
(Вскоре Зверев действительно разобрался с телефонным вопросом — через три недели на столе у него уже стоял шикарный гэдээровский аппарат вишневого цвета и очень темного происхождения. Телефон реквизировали у квартирного вора, который и сам не мог вспомнить, где его взял.)
— А ключ от сейфа? — спросил Сашка.
— Ну, это запросто. Пойдем, дам ключ. Через минуту Сашка уже открыл сейф. На самом-то деле это был обыкновенный железный ящик, покрашенный в шаровый цвет и снабженный не бог весть каким замком.
— Ты там тоже порядок наведи, — напутствовал его майор. А то у Громадина все всегда в кучу. В общем, познакомься с бумагами, разберись.
Ох, лучше бы майор этого не говорил. Но он сказал… Через минуту оперуполномоченный без звания Зверев открыл дверь железного ящика. Нижний отсек этого сейфа был плотно набит массой бумаг в картонных и пластиковых папках. Или просто скрепленных скрепками.
Одна из папок поехала и выпала к ногам Зверева. Раскрылась, рассыпалась на сотню листов. Следом лавиной потекли остальные. Сашка присвистнул и опустился на корточки, взял в руки один из листков. «Сов. секретно» было написано в правом верхнем углу. Ниже по центру — «Агентурная записка».
Вот это да! Это же какое богатство! Это же… Сашка не находил слов. Он жадно начал читать… От этой груды документов веяло романтикой рисковой ментовской работы. Засадами, задержаниями, операциями по внедрению в банды… о, как пахло от этих бумаг! Кисловатым запахом пороха из пистолетного ствола, страхом и ненавистью изобличенного преступника и еще чем-то тревожным и романтичным.
Впрочем, довольно скоро Зверев устал от стандартных канцелярско-бюрократических оборотов и вспомнил, как сам он недавно заполнял липовые оперативные документы. Романтический запал прошел. Он растерянно посмотрел на огромную кучу бумаги. Что же с ней делать-то? Как все это рассортировать? Как это можно систематизировать?
Сашка присел на стол, перекурил и снова просмотрел некоторые листы. Многие были оформлены неряшливо, некоторые смяты, надорваны. Иногда даже хранили жирные пятна — на них, видимо, резали закуску. Потом Зверев обратил внимание на даты: бумаги были датированы и прошлым годом, и позапрошлым, и даже восемьдесят первым. Так это же старье! Это макулатура, сообразил он. А значит — что? Значит, надо избавляться от груза давно закрытых и забытых дел… Сашка принял решение и быстро стал рассортировывать документы по сроку давности и характеру оформления. Все секретные документы давностью более года он складывал в одну кучу, остальные в другую. Первая получалась значительно больше.
Когда он осилил свою работу почти наполовину, в кабинет заглянул не шибко трезвый Сухоручко.
— О, Сашок! Ты еще здесь? Чего делаешь-то?
— Да вот, с бумагами разбираюсь…
— А-а… взять бы их все и сжечь, к едрене фене, — глубокомысленно сказал Сухоручко. Ох лучше бы он этого не говорил.
— Домой-то не собираешься? — спросил капитан после паузы.
Сашка ответил, что надо бы закончить. Сухоручко ответил в том духе, что, мол, ну-ну, давай… трудись. И ушел.
Домой в ту ночь Зверев так и не попал. В своем кабинетике без окна он не заметил, как стемнело. Он не смотрел на часы. Когда титанический труд был закончен и все документы разложены на две кучки, Сашка стал соображать, что же с ними делать. Всплыли в сознании слова опытного опера Сухоручко: сжечь… А ведь действительно, нельзя их просто взять и выбросить. Как ни крути, а все-таки секретные документы. Значит, будем жечь.
Зверев прошел в туалет, расположенный в конце коридора. Старый фаянсовый унитаз с ржавой дорожкой посредине показался ему подходящим местом для аутодафе. Сашка вернулся в свой кабинет и принес первую охапку документов. Чиркнул спичкой.
Он жег и жег эти проклятые бумаги, и думал, что выражение «Рукописи не горят» все-таки ошибочно. Горят они, горят… но очень медленно. В воздухе порхали черные и серые лохмотья пепла, отчаянно пахло паленой бумагой, Зверев подтаскивал новые охапки макулатуры. Закончил он в пятом часу утра. Та еще работенка!
Когда догорела последняя бумажка, Сашка дернул ручку древнего сливного бачка. Хлынула ржавенькая вода… со звонким хлопком унитаз раскололся пополам!
…Утром первым на службу пришел зам по опере майор Давыдов.
— А чего это у нас паленым-то пахнет? — спросил он Зверева.
Вид у Сашки после бессонной ночи был довольно усталый, лицо небритое. Он потер подбородок и сказал:
— Да это я, Михал Иваныч, лишние бумаги жег… А унитаз я новый куплю.
— Какой унитаз?
— Да вот незадача вышла — жег бумаги, а унитаз лопнул.
— Постой-ка, — сказал вдруг Давыдов, меняясь в лице. — Это какие ты бумаги жег?
— Тот хлам, что в сейфе накопился. А унитаз…
— Какой унитаз? — тихо произнес майор, опускаясь на скамейку в коридорчике. — Какой на хер унитаз? О-е!
— Михал Иваныч! Вам что — плохо? — спросил Сашка растерянно.
Майор сидел, держался правой рукой за сердце и смотрел на Зверева почти со страхом. Сашке стало очень неуютно. Нехороший какой-то холодок прошел по спине, и зловещий ветерок прошелестел по коридору.
— А ну-ка показывай сейф, — вдруг сказал Давыдов и резко встал. В кабинетик он вошел первым. Зверев достал ключ и отомкнул железный ящик. Внутри лежали две аккуратные стопочки бумаги и несколько пустых папок. Майор схватил одну, вторую, третью… застонал.
— Ну что? Ну что, Зверев, я тебе худого сделал? — сказал он, не глядя Сашке в лицо.
— Михал Иваныч! Я же… вы сказали: разбирайся с бумагами, наводи порядок.
— А жечь секретные документы тоже я тебе приказал? — тихо спросил Давыдов. Обреченно как-то спросил.
— Я же думал… — начал было Зверев, но не договорил, осекся. Вдруг пришло осознание, что произошло что-то непоправимое. Что он УНИЧТОЖИЛ секретные документы… И что здесь — ОУР МВД, в игрушки здесь не играют. И что ссылаться на незнание — нелепо и глупо.
— Саня, Саня, мне же всего год до пенсии оставалось, — сказал майор, и Зверев ощутил жгучий стыд: получалось, что он подвел не только себя, но и Давыдова. Возможно, — и начальника розыска. Сашка сел на стол рядом с майором.
— Чего это вы как на похоронах? — спросил с порога Галкин. — И воняет у вас чем-то… бумагой, что ли, паленой? Шифровки из Лэнгли жжете? Следы заметаете?
И Давыдов, и Зверев посмотрели на Галкина так, что улыбка у него враз пропала.
— Что случилось-то? — спросил он. Давыдов махнул рукой и вышел. В дверях он столкнулся с Сухоручко. Вид у капитана тоже был помятый.
— Здорово, Михал Ваныч, — сказал опер. Зам по оперработе остановился, сурово посмотрел на капитана и выпалил:
— Все! Звездец! Под монастырь подвел твой крестничек.
Сказал и вышел. Оторопевший Сухоручко обратился к Сашке:
— Да что случилось-то?
Зверев бегло рассказал. После его рассказа Галкин присвистнул, а Сухоручко длинно выматерился.
— И унитаз лопнул, — сказал Сашка.
— Какой унитаз, дура? — ответил Дмитрий Михайлович. — Тут, брат, серьезней.
Внезапно вернулся Давыдов, негромко сказал что-то на ухо Сухоручко.
— Есть, конечно, — ответил тот. — Пойдем, Иваныч.
Они ушли. Галкин закурил, похлопал Сашку по плечу и сказал:
— Не ссы, Саня… выкрутимся.
— А как? Как тут выкрутишься?
— Ладно, опер, похуже бывало.
1 2 3 4 5 6 7