А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


OCR Dinny
«Элегантность»: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига; Москва; 2006
ISBN 5-17-037676-6, 5-9713-2670-8, 5-9578-4410-1
Аннотация
«Элегантность, или Энциклопедия ВЫСОКОГО СТИЛЯ»! Именно эта книга попадает в руки Луизе, ощущающей себя Золушкой среди безупречных красоток из компании своего богатого и слишком светского мужа. Книга, которая любую провинциалку превратит в НАСТОЯЩУЮ ЛЕДИ! Советы НА ВСЕ СЛУЧАИ ЖИЗНИ – от выбора одежды и аксессуаров до ОТНОШЕНИЙ С МУЖЕМ и ФЛИРТА НА ЯХТЕ! Луиза хватается за нее, как утопающий за соломинку, – и очень скоро ее жизнь чудесным образом изменяется. Но – что сулят ей эти перемены, кроме успеха у мужчин? И легко ли вчерашней «девушке из массовки» играть первые роли?
Кэтлин Тессаро
Элегантность
Посвящается моему любимому супругу Джимми, а также моей подруге и наставнице Джил.
Я хотела бы выразить благодарность моим сердечным друзьям Мирии и Гэвину за моральную поддержку и вдохновение, всем девочкам из творческой мастерской «Литературные вторники на «Уимпл-стрит» за преподнесенные уроки писательского мастерства, Джонни Геллеру, Линн, Дрю и всей команде – как Харпер Коллинз», так и «Кертис Браун» – за поддержку и ценные профессиональные наставления. Мне также хотелось бы сказать огромное спасибо лондонскому отделению «Веллингтон менеджмент» и особенно Стивену Макдермотту за то, кто он неоднократно спасал мою рукопись от исчезновения в виртуальном пространстве.

Промозглым студеным февральским вечером мы с мужем стоим перед Национальной галереей на Трафальгарской площади.
– Ну вот и пришли, – говорит он, однако никто из нас не двигается с места.
– Послушай, – начинает увещевать он, – если все будет так уж ужасно, мы просто уйдем. Можно использовать как условный знак слово «картошка». Как захочешь уйти, просто скажи какую-нибудь фразу со словом «картошка», и я пойму, что ты хочешь уйти. Хорошо?
– Вообще-то я могла бы просто сказать, что хочу уйти, – замечаю я.
Он хмурится.
– Луиза, я понимаю, что тебе не хочется делать это, но ты могла бы по крайней мере предпринять какое-то усилие. Все же она моя мать, и я обещал, что мы придем. В конце концов, тебе не каждый день приходится участвовать в крупных фотовыставках. И потом, она ведь действительно любит тебя – то и дело повторяет, что нам троим следовало выдержаться поближе друг к другу.
Нам троим!
Я вздыхаю и, потупив глаза, начинаю разглядывать собственные ноги. Мне уже сейчас не терпится произнести это слово – «картошка». Картошка, картошка, картошка!
Разумеется, я понимаю, что ненависть к свекрови – избитый штамп, а ко всему штампованному я питаю отвращение. Но когда твоя свекровь, бывшая фотомодель пятидесятых годов, всякий раз при встрече тянет из тебя жилы, то на ум приходит всего одно слово – «картошка».
Он обнимает меня за плечи.
– Да ладно тебе, Тыковка!..
Как бы мне хотелось, чтобы он не называл меня Тыковкой! Но иногда все мы делаем что-то если не ради любви, то хотя бы ради спокойной жизни. Кроме того, мы уже раскошелились на такси, он в кои-то веки побрился, а я облачилась в длинное серое платье, которое редко достаю из полиэтиленового чехла. В общем, мы зашли уже слишком далеко, чтобы возвращаться.
Я поднимаю голову и выдавливаю из себя улыбку.
– Ну хорошо, пошли.
Мы проходим мимо двух неохватной ширины охранников и оказываемся внутри.
Сняв пальто, я отдаю его гардеробщику и украдкой ощупываю свой живот на предмет свободного места. Рука натыкается на легкую выпуклость – все-таки перебрала за ужином макарон. Вот что значит «вкусная еда без особого труда»! Но почему именно сегодня надо было обжираться?! Я пытаюсь втянуть живот, но это требует слишком больших усилий, и я сдаюсь.
Муж берет меня под руку, мы, чинно шествуя, входим в белый прохладный зал и, окруженные гудящей толпой, ступаем по мраморному полу. Среди гостей то и дело мелькают, балансируя подносами с шампанским, юноши и девушки в белоснежных отутюженных рубашках, а в алькове джазовое трио проворно наяривает мудреные ритмы на тему «Мекки-нож».
«Не забывай дышать», – напоминаю я себе.
Наконец я вижу их – фотографии. Многочисленные ряды черно-белых снимков, запечатлевших мир моды, контрастируют с абсолютно белыми стенами – коллекция работ знаменитого Хорста, включающая в себя период с тридцатых и до конца шестидесятых годов. Безупречные возвышенные лица смотрят на меня со стен. Мне хочется остановиться и погрузиться в этот мир портретов.
Но муж, обнимая меня за плечи, проталкивает вперед, не забывая при этом приветственно махать своей матери Моне, которая стоит у стойки бара в кругу изысканно одетых пожилых дам.
– Привет! – кричит он, вдруг словно оживая и прямо у меня на глазах превращаясь в саму веселость.
Вместо усталого угрюмого мужчины, ехавшего со мной в такси, я теперь вижу ослепительного светского льва.
Мона замечает нас и тоже машет, по-королевски скупо, сим жестом приглашая нас присоединиться к ней. Мы направляемся в ее сторону, протискиваясь через толпу обменивающихся тостами, курящих гостей. Я заблаговременно натягиваю на лицо выражение, которое, надеюсь, сойдет за улыбку.
Мона прекрасно, фантастически, я даже бы сказала, нечеловечески сохранилась. Ее роскошные серебристые волосы зачесаны назад, благодаря чему скулы выпирают еще больше, а глаза, как никогда, напоминают кошачьи. Держится она неизменно прямо, словно все детство провела с привязанной к спине доской, а черный брючный костюм небрежной элегантностью выдает руку самой Донны Кэрэн. Ее подруги выглядят примерно так же и столь же дорого одеты. Я начинаю подозревать, что мы попали в общество дам, создавших что-то вроде союза бывших моделей.
– Дорогой! – Мона берет сына за руку и целует его в обе щеки. – Я так рада, что вы все-таки выбрались!
Мой муж отвечает ей, легко пожимая ее руку:
– Да мы бы ни за что на свете не пропустили такую выставку. Правда, Луиза?
– Разумеется, нет!
Она награждает меня коротким кивком и снова обращает все свое внимание на сына.
– Ну а как спектакль, дорогой? Ты, наверное, ужасно вымотался. Я тут как-то встретила Джеральда с Ритой, так они сказали, что не видели Константина лучше, чем в твоем исполнении. Или я тебе это уже рассказывала? – Она поворачивается к подругам. – Мой сын блистает в «Чайке». В «Нэшнл»! Если вам понадобятся билеты, дайте только мне знать.
Мой муж разводит руками.
– Да все уже начисто продано, и я ничего не могу поделать.
Нижняя губка выдвигается вперед.
– Даже для меня?
– Ну-у… я могу попробовать, – смягчается он.
Она закуривает сигарету.
– Вот и умничка. О, кстати, позволь тебя познакомить, это Кармен. Это она там, на дальней стене, со слонами. А это Дориан – ее ты уж точно узнаешь хотя бы по спине в той знаменитой рекламе, где лопается застежка корсета. А это Пенни. Пенни была у нас лицом года в пятьдесят девятом. Так ведь, Пенни?
Мы все смеемся, а Пенни, тоскливо вздыхая, извлекает из сумочки пачку «Данхилла».
– Да, были когда-то времена! Позволь мне прикурить, Мона.
Мона протягивает ей золоченую гравированную зажигалку. Мой муж укоризненно качает головой.
– Мама, ты же обещала бросить!
– Но, дорогой, ведь это единственный способ сохранить фигуру. Правда, девочки?
Их головы в унисон кивают за густым облаком табачного дыма.
И тут наконец это происходит – меня замечают!
– А это, должно быть, ваша жена-а-а! – восклицает Пенни, поворачиваясь ко мне.
Она недоуменно качает головой, так широко разводя руками, словно я должна броситься к ней в объятия. Я пребываю в замешательстве и уже почти готова шагнуть ей навстречу, когда она внезапно опускает руки и воркующим голоском объявляет:
– Вы просто обворожительны!
Поворачиваясь к остальным за подтверждением, она вопрошает:
– Ну разве она не обворожительна?!
Я глупо улыбаюсь, пока они дружно разглядывают меня.
Мне на помощь приходит муж.
– Дамы, а как насчет чего-нибудь выпить? Не хотите ли повторить?
Он пытается привлечь внимание бармена.
– О, да ты настоящий ангел! – Мона гладит его по голове. – Нам всем шампанского!
Он поворачивается ко мне.
– А тебе?
– О да, конечно, шампанского. А почему бы и нет?
С видом собственницы Мона берет мою руку и слегка пожимает ее – обезоруживающий жест, который могла позволить себе только ваша лучшая подруга, когда вам было по десять, и который заставлял ваше сердце буквально выпрыгивать из груди от радости. Мое сердце сейчас тоже трепещет от этого неожиданного проявления показной любви, и я почти ненавижу себя за это. Я уже подходила к этому краю и знаю, как опасно позволить ей соблазнить себя, хотя бы даже на секунду.
– А теперь, Луиза, расскажи-ка мне, как у тебя дела. – Ее голос полон поразительной властности и глубины. – Я хочу знать все!
– Ну… – Мысленно я лихорадочно перебираю факты своей жизни, пытаясь отыскать среди них какой-нибудь, достойный внимания.
Подруги Моны разглядывают меня в ожидании.
– Да в общем-то дела у меня идут хорошо… Нет, Мона, действительно хорошо.
– А как твои родители? Какая погода в Питсбурге? Луиза из Питсбурга, – поясняет она остальным.
– Спасибо. У них все хорошо.
Она кивает. Я чувствую себя как абитуриентка на экзамене, а она, как и полагается хозяину положения – экзаменатору, вытягивает из меня ответы, когда я начинаю испытывать затруднения.
– Ты сейчас работаешь?
Слово «работаешь» она произносит с особой значимостью, как делают все, кто принадлежит к миру шоу-бизнеса, ибо для этих людей понятия «работать» и «иметь работу» разделены огромной бездной.
Я прекрасно знаю это, однако отказываюсь подыграть.
– Да, я по-прежнему работаю в труппе театра «Феникс».
– Но это работа на сцене? Видите ли, Луиза у нас вроде как актриса, – сообщает она подругам в качестве пояснения.
– Да, я была актрисой, – запинаясь, бормочу я. Вечная история – как бы я ни старалась, она всегда ловит меня на слове. – Правда, мне мало доводилось играть. А сейчас нет… я работаю не на сцене, а в театральной кассе.
– Понятно. – Она улыбается так, словно ей понятен какой-то более глубокий смысл, который ускользает от меня.
И тут Дориан задает мне самый ужасный вопрос:
– Но мы могли вас где-нибудь видеть?
– Да, я участвовала в коммерческих шоу. – Я стараюсь говорить как можно более непринужденно и небрежно пожимаю плечами, словно прибавляя: «А кто не участвовал?»
– Вот как?! – Она изгибает дугой бровь, тем самым, по-видимому, желая показать, какое впечатление произвели на нее мои слова. – И в каких же коммерческих шоу вы участвовали?
Вот черт!
– Ну-у… – Я напрягаю мозг. – Например, был тотализатор «Ридерз-дайджест». Вы могли видеть меня там.
Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.
– Мы тогда облетели на воздушных шарах всю Англию: пили шампанское и искали победителей. Я была в левом фланге, держала карту и указывала путь на Льютон.
– Вот оно что. – Голосок Дориан звучит вежливо. – Забавно послушать.
– А сейчас ты работаешь в кассе, – безжалостно подводит итог Мона, как всегда, элегантно выворачивая наизнанку подноготную.
– Н-ну да… У меня была пара предложений от нефтепровода… то есть… Но сейчас я работаю в кассе. – Мне хочется высвободить руку, но не удается.
Она снова легонько сжимает ее.
– Да, дорогая моя, у тебя трудная профессия. Избравший ее должен уметь подвергать себя суровой самооценке. Я всегда советую молодым женщинам сторониться этой профессии как чумы. Дело в том, что она требует гораздо больше дисциплины и самопожертвования, чем имеется у современных девушек. Кстати, ты видела мою фотографию?
«Продолжай улыбаться, – мысленно приказываю я себе. – Если ты будешь улыбаться, она ни за что не догадается, что ты желаешь ей смерти».
– Нет, пока еще не видела – мы ведь только пришли.
– Так вот же она!
Мона тащит меня к огромной, сделанной в пятидесятые годы фотографии, где изображена она.
На снимке она невероятно молода, почти неузнаваема, если не считать характерного миндалевидного разреза глаз и ее знаменитых выступающих скул, коих и поныне не коснулось время. Прислонившись спиной к классической колонне, она стоит, так повернув к камере лицо, что оно наполовину освещено, а наполовину остается в тени. Ее светлые волосы, искусно уложенные длинными локонами, ниспадают вдоль плеч, шелковое платье без бретелек красивыми складками плотно облегает тело. Под фотографией табличка – «Вог, 1956».
– Ну, как тебе? – спрашивает Мона, сверля меня пытливым взглядом.
– По-моему, прекрасно, – отвечаю я со всей искренностью.
Она улыбается:
– У тебя есть вкус.
Один из репортеров, узнав ее, просит разрешения сделать снимок.
– И вот так всю жизнь! – смеясь, сетует моя свекровь и принимается позировать, а я, пользуясь моментом, удаляюсь.
Оглядывая толпу, я пытаюсь отыскать мужа. Наконец я замечаю его в уголке в окружении смеющихся людей. В обеих руках у него по бокалу шампанского, он озирается и замечает меня.
Я улыбаюсь ему, и он, оставив компанию, идет мне навстречу.
– Кто они такие? – спрашиваю я, когда он протягивает мне бокал.
– Да ничего особенного, просто члены одного театрального клуба. Узнали меня по спектаклю. – Он ведет меня к экспозиции. – Ну, как с тетушками? Нашли общий язык?
– А, да. Все отлично, – лгу я. – Все просто отлично. – Я оглядываюсь и замечаю, что дам уже нет на прежнем месте. – Ты нарочно познакомил меня с ними? У тебя это было задумано?
Он смеется и хлопает меня по заднице – ненавижу, когда он это делает, причем всегда только на людях.
– Ничего подобного. Откуда такие параноидальные мысли? По правде говоря, они слишком уж назойливы в своем любопытстве. Но я вовсе не хотел, чтобы они докучали моей очаровательной жене.
– Тогда чья же это была инициатива? – Мои слова звучат резче, чем мне хотелось бы.
Он снова хлопает меня по заднице, оставляя без внимания вопрос.
Мы останавливаемся перед фотографией курящей женщины, чьи глаза скрыты полями шляпы. Она стоит в темном дверном проеме на фоне пустынной улицы. Снимок этот, судя по всему, был сделан сразу же после Второй мировой войны – оставляет контраст между сумбурностью обстановки и первозданным совершенством ее хорошо пошитого новенького костюма ощущение какой-то неопределенности.
– Вот это и есть стиль, – со вздохом констатирует мой муж.
Внезапно мне становится душно, я чувствую, что устала от этой толчеи, табачного дыма, чрезмерного многоголосия, слишком уж оживленных разговоров. Мона снова машет нам, я отпускаю мужа к ней, а сама проталкиваюсь в небольшой и не столь заполненный людьми зальчик. Там посредине стоит плоская деревянная скамья, я сажусь на нее и закрываю глаза.
И чего я так напрягаюсь? Всего какой-нибудь час – и все будет позади. Мона получит причитающуюся ей долю славы, и мы преспокойно отбудем домой. Главное сейчас – просто расслабиться. Расслабиться и попробовать получить удовольствие. Я открываю глаза и делаю глубокий вдох.
Со стен на меня смотрят портреты Пикассо, Коко Шанель, Кэтрин Хепберн, Кери Гранта – многие ряды дотошных скрупулезных фоторабот, запечатлевших роскошные лица знаменитостей. Взгляды их глубже, острее и проницательнее, чем у обычных людей, носы прямее и утонченнее. Я позволяю себе погрузиться в состояние, родственное медитации, – возможность созерцания этой красоты словно заворожила меня, окутала каким-то волшебным заклятием.
И вдруг я натыкаюсь на портрет незнакомой мне женщины. Ее блестящие черные волосы, расчесанные на прямой пробор, пышными локонами окружают лицо. Его черты соблазнительны и своеобразны – высокие скулы, рот, изогнутый, словно лук Купидона, и очень черные умные глаза. Слегка наклонившись вперед и подперев одну щеку рукой, она оставляет впечатление человека, занятого каким-то очень важным разговором. Простого покроя атласное платье выделяется на скучном фоне диванчика, единственное украшение – нитка безукоризненно подобранных жемчужин. Ее лицо никому не знакомо в отличие от других и даже не так привлекательно, но по какой-то причине оно, несомненно, больше всех притягивает взгляд. Я поднимаюсь со скамьи и подхожу к фотографии. Подпись – «Женевьева Дарио. Париж, 1934».
Но тут моему уединению приходит конец.
– Так вот вы где! Мона послала нас разыскать вас. – В комнату, повиснув на руке моего недовольного мужа, вваливается Пенни.
«Только спокойствие!» – мысленно напоминаю я себе, прикладываясь к бокалу столь необходимого сейчас шампанского.
– Привет, Пенни! Я тут просто наслаждаюсь выставкой.
Приблизившись, она грозит мне перед носом пальчиком.
– А знаете, Луиза, вы большая шалунья! – И, подмигнув моему мужу, она обращается уже к нему: – И как только вы разрешаете ей пить? Да что там говорить, оба вы, негодники такие, друг друга стоите!
Мы с мужем молча переглядываемся.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32