А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Это только в двадцатом веке идея общепонятности, общезначимости стала критерием истины. На самом деле истина скрыта, закрыта и открывается очень немногим. Можно, конечно, отбрехаться по любому вопросу и по этому тоже, но нужно ли?
Валентас: Это просто не так звучит. У меня складывается впечатление, что закрытость темы сводится к неспособности воспринять, когда человек не способен ее воспринять. И вообще, что вы здесь все собрались? Разъезжайтесь лучше по домам! (Общий смех.)
Аркадий: Да, это все не просто так. В этом плане Христос и говорил простыми арамейскими словами. Объясняя, что такое Царство Небесное, он дал около сотни метафор. Кто из вас, сидящих здесь и прочитавших Библию, знает, что такое Царство Небесное? Но может быть, кто-то знает три-четыре, восемь-десять образов, которые дал Христос? Царство Небесное – это виноградник, это талант, который зарыл в землю один из сыновей, это дом, в котором хозяин что-то сделал или не сделал, и так далее, примерно до ста образов. Христианское учение – это не учение о любви, это учение о Царстве Небесном. Оно началось со слов Иоанна Предтечи: "Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное". И когда Христос начал свое учение, он повторил слово в слово: "Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное". Что это такое? Почему оно приблизилось? Что приблизилось? Кто приблизился? Почему надо покаяться? Потому, что оно приблизилось. Что это? Поезд или трамвай? Это все закрыто. Но внутри традиции, внутри пространства традиции это начинает открываться. И это немножко начинает раскрываться здесь, в нашем пространстве, которое в какой-то мере я пытаюсь оформить, создавая смысловое поле. Поэтому слова Валентаса о закрытости правильные. Закрытость – она закрыта, не из-за какой-то секретности, а потому что наше восприятие не подготовлено. Антон, например, много лет изучал музыку, но его музыка часто бывает закрыта. И эта закрытость связана не с тем, что он что-то скрывает. Книги, ноты, диски, кассеты не прячутся, но толку от этого мало. И то, что мы с вами обсуждаем здесь уже вторую неделю, тоже непонятно многим. Не потому, что мы что-то скрываем, а потому, что мы подготовлены к этой работе всей нашей жизнью, а не только книжками, которые мы прочли.
Валентас: Для меня лучший учитель тот, в которого вы влюбляетесь. Вы влюбились в кого-то, и это ваш учитель. Но нет такого объекта, который стоит и говорит: "Влюбляйтесь в меня…"
Аркадий: Я бы хотел в скобках заметить, что я не учитель и у меня нет учеников. Игорь, который называет меня своим учителем, не мой ученик. Я рассказывал здесь недавно притчу. Эта притча о том, как шли три странника, остановились на лысой горке, сварили на костре кашу, подкрепились и стали делиться опытом.
Один говорит: "Когда я варил кашу, я видел кошку, которая наблюдала за воробьями, а потом цап-царап и съела воробья. И я научился у этой кошки терпению. Моим учителем была кошка".
Второй странник говорит:
"Я учился у воробьев. Хотя кошка их подстерегала, они беззаботно и весело прыгали. И я научился у них беззаботности".
А третий помолчал и сказал:
"Я наблюдал за лысой горкой, ей было наплевать и на птиц, и на кошек, и на странников, и на то, что они говорят. И вот этой высокой безучастности я учился у лысой горки. Моим учителем была лысая горка".
Так вот, я был для Игоря лысой горкой, и Игорь сумел извлечь полезный урок для себя. И это больше говорит не обо мне, а о нем. Я не учитель, потому что у меня нет учеников, нет метода, нет психотехники и нет желания иметь это и быть учителем. У меня нет ни одного ученика ни в Америке, ни тем более в Литве, о чем я могу с гордостью сообщить. Мои отношения с людьми складываются по принципу дружбы и любви. Кого я люблю – того люблю. Кто меня любит – тот меня любит. У вас, Валентас, фатализм: кто баран – тот баран, кто прорвется – тот прорвется, кто не прорвется – тот катится… все это уже было, и, вообще, не надо суетиться. А что надо, Валентас? Жить, что ли, надо?
Валентас: Это уже другой автор.
Аркадий: Да, это другой автор, и пусть он отвечает за свои слова.
Валентас: Что надо и чего не надо, об этом я не хочу говорить, но, по-моему, тут проскальзывает какое-то глубокое уважение, типа: человек – это звучит гордо.
Аркадий: Нет, я никогда в жизни не говорил, что человек – это звучит гордо. Я говорю, что слуга – это звучит гордо. Слуга, тот, кто служит другому, тот кто служит Богу.
Валентас: Когда такая мысль приходит, я ее воспринимаю по-другому: опускался, опускался и опустился на самое дно колодца.
Аркадий: Тот, кто тонет, тот утонет, а если два барана проскочат, то проскочат сами – такая точка зрения меня не привлекает. Друзья, на повестке кефир, давайте закрывать собрание. Ваши вопросы, претензии, соображения.
Таня: Валентас, вы говорите о многомерности пространства, а интуиция из какой "мерности"? Я в справочнике прочитала, что интуиция – это способ сверхмышления.
Валентас: Когда работаешь на пределе сил, когда нет сил и времени думать, появляется ощущение, что это и есть нужная часть пространства. Я затратил много времени на изучение странностей этого мира, и одна из моделей, которую можно воспроизвести, говорит примерно следующее: в трехмерном пространстве само пространство может развернуться только таким способом, каким мы видим, вплоть до жизненных форм, реализующих заложенную в них свободу, и само измерение уже практически задает то, что получится в этом пространстве. Вот и получается, что другого результата не может получиться, если нет другого наблюдателя в допустимых параметрах. Единственное не вмещающееся в трехмерность – сознание. А в связи с интуицией при таком подходе можно увидеть, какое место трехмерное пространство занимает во всем остальном возможном объеме и как это все связано. Понимаете, все эти разговоры по сути сводятся к тому, что если вы можете воспринять этот мир как частный случай более сложного, то тогда такая возможность состоится. Попробуйте поразмыслить о количестве измерений. Как бы вы могли представить себе четвертое измерение? По-моему, это хорошая задачка… На мой взгляд, степень привязки к трехмерности и определяет все все измененные состояния сознания как клинические, так и не клинические. Однако чем они отличаются – это определяет только зритель со стороны.
Аркадий: Валентас, вы только что говорили о пространстве сознания как об объективной характеристике реальности, а сейчас вы говорите о состояниях сознания. Идет ли речь о том, что пространство это является состоянием сознания, его аспектом или же пространством является само сознание?
Валентас: Вы меня извините, но залезать в такие дебри совсем не хочется. Мы можем утонуть в этих терминах.
Аркадий: Все правильно, но человек спрашивает вас о всяких фокусах четвертого измерения, а вы на это отвечаете, что это все доступно в измененном состоянии сознания, т.е. вы все сводите к странностям.
Валентас: Ну, не совсем так, когда это проявляется, то проявляется. Как правило, все эти странности связаны с измененными состояниями сознания. Измененное состояние – это термин, нечто наукоподобное. Так вот, в этих случаях я, честно говоря, не знаю, что невозможно. Фактически возможно все то, что вы можете себе представить, ограничений практически нет. Да и странным это кажется лишь наблюдателю изнутри трехмерности.
Аркадий: Измененные состояния сознания являются инструментом для фиксации четвертого измерения или они сами являются четвертым измерением?
Валентас: Наверное, тут "или" не годится. Измененные состояния сознания позволяют вырваться из трехмерного мира, лично убедиться, что есть еще что-то. Наш трехмерный мир неплохо изучен. В нем не может работать мозг, нет места интуиции и другим странностям. Нечем объяснить связь между людьми. Физика не знает таких явлений, которые могли бы быть носителями тех феноменов, которые случаются. Ведь доходило до того, что люди, сидящие друг от друга на десятки километров, просто мысленно настраивались друг на друга и их энцефаллограммы вдруг становились идентичными, как одним пером написаны. Вероятность случайности – нулевая. В трехмерности такая синхронизированность – это просто абсурд, но это происходит. Где она, эта связь между людьми? Что это за связь?
Таня: Но ведь что-то проявляется объективно?
Валентас: Что значит объективно? Любой способ мышления – объективно, субъективно, хорошо, плохо – это уже свойства нашего мира и, по большому счету, относятся к реальности лишь как частный случай.
Валерий: Так вы считаете, что все эти необычные явления нельзя объяснить в рамках трех измерений этого мира и для этого необходимо вводить какие-то дополнительные измерения?
Валентас: Попытки что-то объяснить, проанализировать оказались за последние двадцать лет не просто несерьезными, но попросту смешными. Этого хохота не слышно по одной простой причине – предельно узкой специализации, когда физик полупроводников совершенно беспомощен, например, в газодинамике. Появилась масса слов, начиная с того бреда, которым мы здесь развлекаемся, и кончая всякой мистической белибердой, чтобы как-нибудь объяснить необъяснимое. И самая серьезная работа с этими проблемами оказалась бесполезным занятием. Тут явно не хватает фундаментальности подхода. Измерения пространства – это проблема на фундаментальном уровне знания мира. Дело не в том, что есть какие-то поля и их никто не знает на нашей земле. Просто бесполезно искать в трехмерности то, чего в ней принципиально быть не может.
Аркадий: Может быть, иной способ пребывания в мире даст нам тот ключ, который не дает нам ваша любимая наука?
Таня: В трехмерном мире это необъяснимо, Валентас, но если есть качественно другой способ существования и когда находишься в измененном состоянии сознания, то идет ли тогда восприятие чего-то другого?
Валентас: Попробуйте объяснить следующий случай. Человек сидит в Паланге и создал у себя в мозгу образ шахматной доски. В это время морской локатор в Калининградской области высвечивает шахматную доску на координатах Паланги. Как это может произойти?
Таня: А что такое духовность?
Валентас: Честно говоря, я не знаю.
Аркадий: Духовность – это заезженное, захватанное островитянами слово, которым следует как можно реже пользоваться.
Таня: А как вы относитесь к современным духовным течениям, к мастерам?
Валентас: В старых хороших традициях были мастера, которые умели в любом месте жить как мастера. Я их не видел. А сейчас появились люди, что-то одно умеющие делать, и вот эта суперузкая специализация приводит к тому, я так думаю, что теряется общность картины. Обычно система, в которую вклеился искатель, не имеет того, что кажется нужным искателю, а над предложенным ему он смеется. Первый шаг – это не поиск системы или учителя, первый шаг – это понимание, что значит учиться.
Люда: Аркадий, а почему человек – это не звучит гордо? Мы же пытаемся познать сами себя?
Аркадий: Потому что человек идет по мосту, и пока он идет по мосту, он – нечто промежуточное. Вот он – либо животное, либо ангел – идет по мосту. Надо скорей перейти мост, стать ангелом, сверхчеловеком, либо честно признаться себе, что ты недочеловек. А гордиться человеку нечем, человек – это промежуточное состояние, которое не стоит того, чтобы его обозначать как отдельное состояние. Либо надо вернуться и стать недочеловеком, либо пройти вперед, перейти реку и войти в четвертое измерение, стать сверхчеловеком. А если он не способен ни на то, ни на другое, то надо стать слугой, любовницей, извозчиком, шофером, дворником или матерью сверхчеловека, либо стать камнем этого моста. Это благородный выбор. А быть человеком – тут нечем гордиться. Греки говорили, что животные тупы, а человек разумен. Да ни фига люди не разумные, мы с вами не разумные. Послушайте Валентаса, он говорит, что мы ничего не знаем, а то, что знаем, – гроша ломаного не стоит. Почему шахматная доска появляется, почему камин самовозгорается, почему Валентас берет вас в жены, а вы соглашаетесь быть женой этого странного сверхчеловека или недочеловека. Ничего мы не знаем. Мы не знаем: как наша рука устроена, как работает гравитация, какие-то там клетки и что-то еще. А наше трехмерное знание – это исчезающе малая часть того, чего мы не знаем, поэтому к нему надо относиться так с должным юмором. Я думаю, я вам объяснил, почему к человеку у меня нет интереса.
Андрей: А как это, что есть псевдочеловек, недочеловек, а человека нет?
Аркадий: Это мой дразнильный жаргон. Псевдочеловек, недочеловек и сверхчеловек. Десять лет тому назад я написал работу, которая называется "Восемь этюдов о недочеловеке". И там появились эти термины: недочеловек, псевдочеловек, сверхчеловек. Человек интересует Фрейда и Юнга. А Петр Демьянович Успенский занимался психологией возможного развития человека, а не психологией человека. Единственное, что его интересовало в человеке, это то, чем он может стать. А то, что он есть, – ну какая мне разница, что Эндрюс любит пиво, а Андрей какао, что у одного кофта в полоску, а у другого тряпка на голове, что в этом интересного? Ничего. И почему вы так много возитесь с человеком. Человек – это потенция. Потенция эта реализуется, и вы становитесь сверхчеловеком, просветленным человеком, или не реализуется, и вы откатываетесь назад. Посмотрите вокруг себя, и вы увидите тысячи откатившихся людей. Рано или поздно происходит откат. Один отрывает билетики, другой их штампует, третий еще что-то такое же "глобальное" делает. А голодные черви ждут, когда придет их час. Это очень простая схема. Недолюди – это потенциальные люди, они еще не доделаны, но могут чем-то быть. А псевдолюди – это дрянь, синтетика, пластмасса. Станьте недолюдьми, и откройте в себе потрясающую глубину. Безумная глубина в вас, во мне, но мы к ней непричастны.
Вера: А на чем это основано? На вере?
Аркадий: Веры в этом меньше всего, а есть опытное знание одного шага. Этот шаг я называю миллиметром. Я не говорю о километрах, а утверждаю, что могу подняться на один миллиметр. Попробуйте и вы. Я не учу, я пробую заражать, стимулировать, дразнить, приводить в отчаяние. Это получается в одном из тысячи случаев, и это прекрасно. Валентас убедительно показал нам, что сегодняшняя наука ничего настоящего не знает, что нужны кардинально новые подходы. Он оказался провокатором, способным создать напряжение в области знания, напряжение между тем, что известно, и тем, что неизвестно. К сожалению, эти мысли, знания имеют для меня меньшую ценность. Меня мало интересует математика или философия, субъект-объектные отношения, пространство-время и шахматные доски на локаторе, и здесь водораздел между мной и Валентасом. Меня интересует конкретная миллиметровая дистанция, которую я называю горой Аналог. Я занимаюсь практическим альпинизмом. Валентас занимается высокой наукой. Мой ракурс совпадает с Валентасом в том, что моделируемое наукой многомерное познание вписывается в объем понятия "состояние", как и в объем гурджиевского понятия "бытия". По-Валентасу, как и по-Гурджиеву, люди, выстроенные на определенном уровне бытия, выстраивают знание на том же самом уровне. И сколько бы они ни работали в области трехмерности, это безнадежно и ни к чему не приведет. Любое новое знание тут же ляжет в рамки бытийного восприятия. И единственное, что может помочь, это выход на другой бытийный уровень, подъем на один миллиметр в другое бытийное, а не просто информационное измерение. Тогда весь объем знаний, накопленных на предыдущем уровне бытия, быстро оказывается обесцененным, огромное количество проблем, в том числе интеллектуальных, психологических, финансовых и любовных, оказывается снятым, и в общем-то не проблемами. Появляются новые проблемы иного порядка, на порядок более взрослые, и опять начинается раскладывание всего добытого опыта на этом, втором уровне. Я не говорю о третьем, четвертом и прочих уровнях, подобно Валентасу, я не экстраполирую всю эту ситуацию абстрактно-теоретически на некую "многомерность" – я говорю только о втором, следующем уровне. И в то время как Валентас постоянно возвращается к вопросу о том, что мы чего-то не знаем, то я постоянно возвращаюсь к утверждению, что мы куда-то не поднялись. Знание для меня – это функция состояния, а не наоборот. Здесь тонкое, но важное различие подходов – моего и Валентаса.
Люда: Я хочу сказать, что когда несколько лет назад мы с Валентасом тесно общались, то речь, слава Богу, шла не только об информации, знании. Он дал мне возможность подняться, не употребляя слов. И в этом смысле я хочу назвать его свои учителем.
Аркадий: Вот это и есть позитивная провокация – движение, противоположное деструкции. Деструкция архаичных систем и принципов приводит к однобокости и инерции.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33