Русская судьба, исповедь отщепенца

А.А.ЗИНОВЬЕВ РУССКАЯ СУДЬБА, ИСПОВЕДЬ ОТЩЕПЕНЦА А.А.Зиновьев. Русская судьба, исповедь отщепенца. М., Центрполиграф, 1999 В квадратных скобках [] номер страницы. Номер страницы предшествует странице. В фигурных скобках {} текст, выделенный курсивом. В круглых скобках () номер примечания. СОДЕРЖАНИЕ Предисловие к русскому изданию I ИСПОВЕДЬ ОТЩЕПЕНЦА Исповедь Отношение к фактам личной жизни Отношение к бумагам В глубине и за кулисами истории II МИР Начало мира Я сам себе государство Социальный отщепенец III В МЕДВЕЖЬЕМ УГЛУ От Пахтино до Нью-Йорка Российская глушь Неадекватность эпохе Труд Революция Наша родственная группа Род Зиновьевых Наш дом Отец Мать Дети Внуки Семейный коллективизм Чистоплотность Веселая бедность Я Учеба Задатки Роль в коллективе Самовоспитание Коллективизация Достоинства колхозов Отношение людей к колхозам Верующий безбожник Эволюция деревни Новый Ломоносов IV В СТОЛИЦЕ ИСТОРИИ Историческая претензия В Москве Год ужаса Проблема самозащиты Переодетый принц Первые открытия Школа тридцатых годов Мои школьные увлечения Общественная работа Внешкольные увлечения Идейное воспитание Мой детский социальный опыт Жизнь страны Смех сквозь слезы Идейный "запои" Настоящий коммунист Юношеская дружба Первые литературные опыты Юношеская любовь Знакомство с марксизмом Проблемы коммунизма Запад Одиночество V ПЕРВЫЙ БУНТ Бунт Зарождение антисталинизма Предвоенный призыв Выбор пути Куда мы движемся Сущность нашей революции Проблема диктатуры пролетариата Проблема партии Кризис Идея терроризма Смутные замыслы Конец любви Заговор Первая провокация Следствия срыва Вторая провокация Арест Тридцать лет спустя Размышления на Лубянке Отчаяние Идея мести Что я есть Побег Второй год ужаса Последний шанс VI. АРМИЯ Возрастной хаос Модель общества Начало нового этапа жизни Идеальный образ и реальность армии Прибытие в полк "Академики" Бунт Образцовый солдат Творчество Учения Зарубежный Дружба На Запад Перелом Накануне войны VII. ВОЙНА Начало войны Авиация Трагикомизм жизни "Гусарство" Натура общества Моя натура Германия Последние бои Первые дни мира Исторический тост Социологические размышления О войне За что боролись Сила и слабость Знать и понимать VIII. МИР Начало мира Решающий шаг Возвращение в Москву Сумасшедшие годы Как стать писателем Душевный кризис Судьба русского гения Судьба русского воина Пьянство Оживление антисталинизма Тайный агитатор Рискованный смех Трезвость Уход в логику Накануне "оттепели" Диссертация Сталинские кампании Смерть Сталина IX. ЮНОСТЬ КОММУНИЗМА Мой антисталинизм Мой подход к эпохе О терминологии Социальная революция Власть и управление Сверхвласть Органы Номенклатура Культ Сталина О доносах Насилие, право, мораль Сталинский тип руководства Культурная революция Идеологическая революция Идеология вместо религии Историческое искушение Историческое творчество Масштабы эпохи Ленин и Сталин Анекдоты сталинских лет Общий вывод Х ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД Эволюция страны и личности После смерти Сталина В идеологических кругах Моя жизнь Институт философии Антисталинистское движение Быт Хрущевский "переворот" Наша реакция Оптимистические годы Дружеские отношения Работа Забавный курьез Шутовская форма научной теории Колхозы Идеальный коллектив Прорыв Социальные перемены Хрущевская "перестройка" Хрущев и хрущевский период Анекдоты хрущевских лет Быт Проповедник Потеря идеалов Направление личности Растерянность Идея элитарного общества Решение проблемы XI. МОЕ ГОСУДАРСТВО Формула жизни Отношение к обществу Мой путь В советской идеологии Шутовское отношение к марксизму-ленинизму "Зиновьйога" XII ЖИЗНЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ Брежневский переворот Брежнев и брежневизм Анекдоты о Брежневе Творческий подъем Мое окружение Либеральная фронда Кафканье Невежество есть сила Время кукишей Ольга Иностранцы в нашем доме Попытка приобщения к марксизму Последствия Конфликт с "либералами" Нсвыездное лицо Бунтарские годы Диссидентское движение Моя позиция Брежневские карательные меры Двойственность положения Проблема соучастия Профессиональный конфликт Ради чего Отщепенец Первый коммунистический кризис Идеологический кризис Моральный кризис Социологические исследования XIII. "ЗИЯЮЩИЕ ВЫСОТЫ" Поворот к бунту Обращение к литературе "Зияющие высоты" Социологический роман Вымысел и реальность Синтетическая литература "Спокойная" пауза Пропавшие части, исправления и дополнения Кризисные месяцы Остракизм Ученые и писатели Родственники "Простые" люди Внутренняя эмиграция Литературная работа Эмигрантская волна Последние дни на Родине Послесловие[3] ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ Эта книга была написана в 1988 году и опубликована во Франции и Швейцариив 1990 году. Здесь она печатается с некоторыми сокращениями и исправлениями.Хотя книга писалась в то время, когда в Советском Союзе уже началасьперестройка, я сознательно избегал говорить на эту тему. Цель книги была (подоговоренности с издателем) описать, почему я стал писателем, автором"Зияющих высот", и почему оказался в изгнании на Западе. Фактически книгавышла далеко за рамки этой цели: она оказалась описанием того периодарусской истории и тех явлений русской жизни, в которых вызревалаперестройка. Еще в довоенные годы я, скрываясь от всесильных органов государственнойбезопасности, в состоянии полного отчаяния сочинил такое стихотворение: Настанет Страшный суд. Нас призовут к ответу. Велят заполнить за прожитое анкету. И в пункте, из какой земли и из какой эпохи, Двадцатый век, Россия, — будут наши вздохи. От слов от этих Богу станет гадко. Опять проклятая российская загадка! Нельзя пускать их в рай, двух мнений нету тут. Их души тяжкий грех в себе несут. Но как же быть?! В какой впустить их край?! После России им и ад покажется как рай. Прошло почти шестьдесят лет после этого. Но я и сейчас взял бы этоюношеское стихотворение эпиграфом к этой книге. Мюнхен, 1998 Моей матери Зиновьевой Апполинарии Васильевне, великой русской женщине,посвящаю эту исповедь[4] I. ИСПОВЕДЬ ОТЩЕПЕНЦА ИСПОВЕДЬ Существуют различные формы мемуаров. Среди них можно выделить одну,которую можно назвать словом "исповедь". От других форм она отличается тем,что главным предметом внимания являются не приключения автора, а егоразмышления и переживания, и не хроникальное описание отдельных событий, аанализ потока жизни, в который был вовлечен автор. Исповедь не есть автобиография, написанная для каких-то официальных исправочных целей. Не все, что случалось с автором, попадает на ее страницы.А то, что попадает, описывается не всегда в том виде, в каком это мог бы ихотел бы увидеть посторонний наблюдатель, и без тех пикантных деталей, какиелюбопытно было бы узнать читателю. Это происходит не потому, что автор хочетизобразить себя в наилучшем виде или ввести в заблуждение читателя, а в силуособенностей самой формы исповеди. В моей исповеди, в частности, сыгралироль такие сдерживающие причины. В моей жизни случались события, о которых я не буду рассказывать никому иникогда. Часть из них касалась не только меня, но и других. Я связан поотношению к ним обетом молчания и священной тайны. О других мне больно илистыдно вспоминать. Я умалчиваю о них не из страха показаться грешником.Такого страха у меня нет. Я готов признать греховность всей моей прожитойжизни. И упоминание о нескольких мелких грехах вряд ли изменило бы общеевпечатление. Я умолчу о таких грехах из чисто вкусовых соображений. Я считаюпросто [5] неприличным говорить о них, как считаю неприличным рассказывать оприключениях в туалете или в кровати. Если хотите, я просто старомоден,причем из принципа. Мне часто приходилось наблюдать и испытывать на себе проявление самыхгнусных качеств человеческой натуры. Многие люди причиняли мне зло. Я оченьрано постиг, что именно имел в виду Лермонтов, когда в одно из самыхпрекрасных в русской литературе стихотворений включил слова "друзей клеветаядовитая". Но сам я не рассматривал в качестве личных врагов даже тех, ктопо долгу службы или по призванию писал на меня доносы, клеветал,преследовал, чинил всяческие неприятности. Я никогда на личное зло неотвечал злом. Я знаю, что самим фактом своего существования и деятельности явызывал раздражение и негативные эмоции у многих людей. Но этот аспект жизнине подлежит моральной оценке. Я всегда смотрел на зло, причиняемое мнелюдьми, как на проявление свойств самого строя жизни людей, использующего ихлишь как свои орудия. В противоположность тем, кто персонифицируетсоциальные причины, я впадал в другую крайность — социализировал даже такиепоступки людей, которые были продиктованы индивидуальными страстями. Моимглавным контрагентом с ранней юности была социальная система моей страны. Илишь во вторую очередь моими контрагентами были люди, олицетворявшиесистему. В моих личных отношениях с людьми я стремился предоставить им всепреимущества. Так и в этих мемуарах я не хочу изображать себя в качестведоброй жертвы злых людей и плохих обстоятельств. Наоборот, я готов признатьсебя негативным явлением в породившем меня позитивном социальном окружении.Я готов признать нормальным мое социальное окружение, а себя — отклонениемот нормы. Я не горжусь этим, но и не сожалею о том, что так произошло. Как впрожитой жизни я уступал дорогу всем, кто считал, что я мешаю им идти, иизбирал другой путь, на который не претендовал никто, так и в этих мемуарахя не хочу сводить счеты с теми, кто причинял мне зло. А это и означаетумолчание о многом таком, что могло быть поводом для мести. Исповедь естьпризнание и покаяние, но не месть. Конечно, я не [6] мог полностью избежатьтакого рода описания, так как без этого были бы непонятны некоторые важныеявления моей жизни. Но я свел их к минимуму и лишил их драматическогосмысла, какой они имели в свое время. ОТНОШЕНИЕ К ФАКТАМ ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ Я никогда не думал, что факты моей личной жизни могут для кого-топредставлять интерес, кроме разве что советских карательных органов и лиц,желающих причинить мне зло. Поэтому я никогда не стремился афишировать их идаже запоминать. Многие из этих фактов были такого рода, что память о нихпричиняла страдания, и я преднамеренно стремился забыть о них. Я избегалзасорять память незначительными пустяками, какими мне казались явления моейличной жизни, полагая, что мои интеллектуальные возможности я могиспользовать для дел гораздо более важных. То, что так или иначе оседало вмоей памяти, касалось в основном не лично меня, а окружающих меня социальныхфеноменов. Постепенно это стало чертой моего литературного и вообщежизненного вкуса. Мелочный педантизм в отношении к фактам личной жизни сталвызывать у меня отвращение при чтении сочинений других авторов, и я перенесэто на самого себя. Общеизвестно, что память человека не подчиняется правилам логики. Она неклассифицирует события его жизни как существенные и несущественные и неотдает предпочтения первым. Я, например, помню до сих пор номер телефона, покоторому мне пришлось звонить первый раз в жизни еще в 1933 году, но непомню номер телефона своей собственной квартиры, в которой жил много лет вМоскве. Я помню номер винтовки, которую мне вручили в 1940 году в армии, ноне помню названия и расположения населенных пунктов, в которых мнеприходилось бывать во время странствий в 1939 — 1940 годах. Я помню имяконя, которого мне дали по прибытии в кавалерийский полк. Но я не смог втечение многих месяцев, пока писал книгу, вспомнить имя парня, с которымделился куском хлеба и сокровенными мыслями и который доносил обо мне вОсобый от[7] дел полка. Так что если строго следовать тому, что застряло впамяти, то объективная картина жизни не может получиться даже при наличииискреннего намерения быть объективным. Потому систематизированный анализпрошлого с точки зрения конечных результатов жизни мне представляется болеенадежным средством объективности, чем фрагментарное припоминаниеразрозненных деталей потока жизни. Кроме того, у меня есть и принципиальное соображение относительно отборафактов личной жизни для предания их гласности. Оценка фактов жизни какзначительных или незначительных зависит не столько от того, какую роль онина самом деле сыграли в жизни автора, сколько от того, какой вес импридается общественным мнением в нынешней ситуации. Если автор поддаетсявлиянию общественного мнения, он так или иначе вынуждается на путь созданияложной картины своей собственной жизни. Например, я очень рано сталантисталинистом. Разумеется, мне было кое-что известно о сталинскихрепрессиях в то время. Но не так уж много. Основная информация об этом сталадоступной лишь в послесталинские годы, когда мой антисталинизм потерял дляменя смысл. Зная, какое значение сейчас придается этим репрессиям вописаниях советской истории и советского общества, я мог бы на эту темунаписать много десятков страниц. И тогда для читателей мой антисталинизмсегодня показался бы совершенно обоснованным, само собой разумеющимся. Ноэто была бы грубая историческая ложь. В формировании моего антисталинизмафакты репрессий не играли почти никакой роли. Я был сам подвергнут репрессииза мой антисталинизм, сложившийся совсем по другим причинам. Те гонения,которым я подвергался за мой антисталинизм, не добавили абсолютно ничегонового в мои умонастроения. Более того, я не воспринимал их какнесправедливость. Факты личной жизни, способствовавшие формированию моихантисталинистских умонастроений, в глазах современного общественного мнениявыглядели бы настолько ничтожными, что упоминание о них вызвало бы лишьнедоверие и насмешку. Кто, например, примет всерьез то, что моя фамилия -Зиновьев — внесла свою долю в это. Меня за нее в детской среде постоянноназывали [8] "врагом народа", вынуждая уже в детских играх на роль человека,противостоящего коллективу и всему обществу. В реальной истории пороюогромные причины проявляются в ничтожных фактах, а грандиозные фактыпроявляют ничтожные причины. ОТНОШЕНИЕ К БУМАГАМ Я никогда не вел дневников и не хранил личных документов, кроме самыхнеобходимых. Порою я оказывался в ситуациях, когда касающиеся меня документыисчезали или мне самому приходилось уничтожать их или фальсифицировать,чтобы уцелеть. Я не был уверен в том, что проживу достаточно долго. Былонесколько случаев, когда моя жизнь могла оборваться помимо моей воли. Да я исам не раз задумывался над тем, чтобы покончить с жизнью, становившейсятогда невыносимо тяжелой и терявшей всякую ценность. Мне тогда грезиласьмрачная картина, как после моей смерти чужие люди выбрасывают на помойкуоставшийся от меня бумажный хлам, и эта картина удерживала меня отнакопления бумаг всякого рода. К тому же мне время от времени приходилосьуничтожать накапливавшиеся рукописи в интересах самосохранения. Тот архив,который все-таки образовался у меня в Москве, был главным образом научного илитературного характера. Он частично пропал, частично попал в лапы органовгосударственной безопасности, частично оказался так хорошо спрятанным, что ялишился доступа к нему. Моя жизнь складывалась так, что я чуть ли не до пятидесяти лет не имел нето что своего рабочего кабинета, но даже письменного стола. Принцип "все моеношу с собой" был для меня не фигуральным латинским изречением, апрактическим правилом жизни. Я воспринимал свою жизнь как непрерывный поход.Каждая вещь, которая мне не казалась жизненно необходимой, действовала наменя как излишний груз, и я безжалостно расставался с нею. Это целиком иполностью относилось и к бумагам. Порою это даже принимало патологическиеформы. Однажды я был в гостях у моего знакомого, опубликовавшего несколькостатей и брошюру по социологии. Он мне показал шкафы, битком набитыедокументальными материалами, которые [9] он собирал в течение многих лет ина основе обобщения которых сочинил свои статьи и брошюру. Вернувшись домой,я уничтожил до последнего листочка все те материалы, которые я собирал,работая над своей социологической теорией. На другой день я пожалел об этом:кое-какие материалы пришлось добывать заново, причем уже с гораздо большимиусилиями. При написании этой книги я использовал свою память и мои собственныеопубликованные сочинения, написанные точно так же по памяти. Публикуя их, яникогда не претендовал на то, чтобы занять какое-то место в бесчисленнойармии советологов, политологов, социологов и прочих лиц, так или иначезанятых проблемами советского общества и вообще коммунизма. Я просто сообщалмоим потенциальным читателям то, что мне в течение моей жизни удалось личноузнать о советском обществе и коммунизме, наблюдая и изучая егонепосредственно, как эмпирически данное явление. Поэтому в моих книгах истатьях полностью отсутствует то, что в науке принято называть "научнымаппаратом" и что должно свидетельствовать об эрудиции и компетентностиавтора. Я это делал не из пренебрежения к другим авторам, писавшим на темы окоммунизме, а просто в силу условий моей жизни и работы, далеко неблагоприятных для научного педантизма. Я просто не имел возможностиобзавестись таким "научным аппаратом". Да он мне и не требовался. Во времяжизни в России материал для наблюдения был в изобилии перед моими глазами.Работы других авторов, которые мне приходилось читать, ничего не давали мнедля понимания этого материала или даже мешали, отвлекая внимание внаправлении проблем, чуждых изучавшемуся мною материалу. В этой книге точно так же будут отсутствовать ссылки на источники идокументы, обычные в мемуарной литературе. Это, конечно, большой недостатоккниги. Но я, к сожалению, не мог его избежать. Я не смог дажевоспользоваться теми, касающимися меня материалами, которые появлялись взападной прессе. Ко мне приходила лишь часть из них, а я не прилагал усилийк тому, чтобы приобретать другие. На обработку их потребовалось бы время,какого у меня не было. К тому же мое собственное понимание мотивов ихарактера моей дея[10] тельности лишь в исключительных случаях и лишьотчасти совпадало с тем, как об этом писали мои критики. А вступать всамозащитную полемику с ними было бы равносильно тому, чтобы зановопереписать мои книги: яснее и проще писать я уже не способен. В ГЛУБИНЕ И ЗА КУЛИСАМИ ИСТОРИИ Моя жизнь не годится для обычных мемуаров еще и по той причине, что яникогда не занимал высоких постов. Когда мне предоставлялась возможностьподняться хотя бы на одну ступеньку иерархической лестницы, я отказывался отэтого сам или меня сбрасывали с нее вниз, видя во мне отсутствие некоейсубстанции власти или наличие чего-то ей противоположного. В армии меняизбегали повышать в должности, так как я подавал команды, как "гнилойинтеллигент" (так оценил мое командование командир полка), хотя в другихотношениях я был образцовым солдатом и офицером. Во мне все противилосьтому, чтобы навязывать свою волю другим. Я не мог наказывать провинившихсяподчиненных, скрывал их проступки и часто делал за них сам то, что они былиобязаны делать. Я согласился стать заведующим кафедрой в университете лишьна том условии, что всеми административными делами будет заниматься мойзаместитель. Я вздохнул с облегчением, когда меня освободили от этойдолжности. В начале войны случайно получилось так, что меня вытолкнули нароль командира отряда из нескольких десятков человек. Это произошло потому,что я был единственным, кто не снял знаки отличия командира (я былсержантом). Я чувствовал себя прекрасно, пока надо было решить "шахматную"задачу, т. е. наилучшим образом выполнять задание — выбить немцев стерритории, где находилась база горючего, и поджечь эту базу. Послевыполнения задания инициативой овладел какой-то ловкий проходимец, и я нестал с ним конкурировать. Очевидно, мой индивидуализм с самого начала жизнибыл настолько глубоким, что исключал стремление к подчинению других людей. Я всегда был образцовым учащимся, служащим и работником не из желанияповысить мою социальную по[11] зицию, а из повышенного чувства собственногодостоинства. Последнее проявлялось не только в позитивной, но и в негативнойформе, например в бешеных вспышках, когда кто-нибудь пытался меня унизитьили навязать мне свою волю, не связанную со служебными обязанностями илипревышающую меру деловых отношений. Эту черту моего характера замечали сразуи избегали повышать и вообще как-то улучшать мой социальный статус. Мои встречи с историческими личностями либо не состоялись совсем, либобыли до анекдотичности короткими. О Ленине я узнал, когда его уже не было насвете. О Сталине я узнал рано. К семнадцати годам у меня созрело страстноежелание повидаться с ним, но с целью выстрелить или бросить бомбу в него. Нонаша встреча не состоялась по причинам чисто технического порядка: не былопистолета и не было бомбы, а минимальное расстояние до Сталина, на которое ямог быть допущен, исключало возможность использования пистолета и бомбы,если бы они были. Уже после войны маршал Ворошилов пожал мне руку средидругих офицеров, случайно оказавшихся на его пути. Мое лицо показалось емузнакомым, и он спросил меня, где мы встречались раньше. Я ответил, что мывместе служили в Первой Конной армии в Гражданскую войну. Маршал сказал мне,что я — молодец, и велел и дальше служить так же. За эту шутку я получилпять суток ареста. После демобилизации из армии я как-то помогал отцу красить зданиеипподрома. Ипподром посетил другой маршал (как видите, мне везло намаршалов) — Буденный, заведовавший всем, что было так или иначе связано слошадьми. Он тоже жал мне руку среди прочих маляров. И ему тоже мое лицопоказалось знакомым. Я сказал, что до войны служил в такой-то кавалерийскойдивизии, которую Буденный тогда посетил. И это было правдой. И этот маршалтоже сказал мне, что я — молодец, и велел и дальше служить так же. Маршалприказал выдать нам, малярам, водки. Выпив даровую водку, маляры добавилиеще от себя. Мы с отцом в оргии не участвовали, и это нас спасло. Упившисьдо потери чувств, маляры устроили пожар. Здание ипподрома сгорело дотла.Виновных судили. На месте сгоревшего деревянного здания построили новое вдухе "архитектурных излишеств" сталинской эпохи.[12] П. МИР НАЧАЛО МИРА Однажды вечером я проходил по улице Дзержинского мимо главного здания КГБи чуть было не налетел на Ю.В. Андропова — его охрана почему-то прогляделаменя. Андропов в испуге спрятался в свою машину. А меня потом несколькочасов с пристрастием допрашивали, кто я такой и с какой целью оказался вэтом месте. Один из близких людей Андропова рассказал мне уже послеопубликования "Зияющих высот" и "Светлого будущего", будто Андропов читал иперечитывал мои книги и будто благодаря ему меня не посадили на двенадцатьлет (семь лет лагерей и пять лет ссылки), на чем якобы настаивал Суслов. Ядопускаю такую возможность. Но я не усматриваю проявления гуманизма в том,что меня выбросили из страны и вычеркнули мое имя из советской науки илитературы. Трижды встречался с Молотовым. После его падения, конечно. Один раз ястоял с ним рядом в очереди за молоком в продуктовом магазине на улицеВолхонка, где находился мой институт. Другой раз сидел неподалеку от него впрофессорском зале Библиотеки имени Ленина. Третий раз стоял в коридоре вгруппе других читателей, разговаривавших с ним. Разговор мне показалсябанальным и скучным. Я в нем участия не принял. И вообще я заметил, чтолица, потерявшие свои прежние высокие позиции, становятся чрезвычайносерыми, пустыми, скучными. Вернее, не становятся таковыми, а обнаруживаютсебя в качестве таковых. Вот, пожалуй, самые значительные мои встречи ссильными мира [13] сего, которыми я могу похвастаться. Были и другие встречино менее значительные, чем эти. Я нисколько не жалею о том, что не был близок с "королями" советскогообщества и не был вхож в их дома. Я всегда относился к ним с презрением,считая их лишь объектом для сатиры. Самые значительные с точки зрения ума,талантов и нравственности личности, с которыми мне приходилось встречаться вСоветском Союзе, либо погибли, либо потерпели крах при попытках добитьсяжизненного успеха, либо сознательно и добровольно застряли на низшихступенях социальной иерархии. Те же из моих знакомых, которые там преуспели,и те преуспевшие личности, с которыми меня там сталкивала судьба, былиничтожествами в отношении именно ума, талантов и нравственности. Поэтому яне собираюсь прилагать особых усилий к тому, чтобы припомнить, когда, прикаких обстоятельствах и с какими партийными и государственными чиновникамименя сталкивала судьба. Имена многих из них стали мелькать в прессе. Но эти люди все равно невыросли в значительные личности, которым стоило бы посвятить особые главы ввоспоминаниях. Они сообща дали мне много материала для обобщенныхлитературных персонажей. Но каждый из них по отдельности не дал мнематериала даже для одной страницы индивидуализированного описания. Они сутьэлементы массовых явлений. И в качестве таковых они могут быть описаны лишьсредствами, адекватными именно массовым явлениям. Сколько я ни приглядывалсяк ним, я не замечал значительной разницы между ними, как не замечал разницымежду клопами, забившимися в щели деревенского деревянного дома. У меня своикритерии измерения значительности личностей, не совпадающие с общепринятыми. В жизненном потоке есть глубинные и есть поверхностные явления, естьскрытый ход истории и есть пена истории. Волею обстоятельств я оказалсяпогруженным именно в скрытый и глубинный поток советской истории, дающиймало красочного материала для литературы приключенческо-мемуарной. Моя жизньоказалась настолько тесно связанной с глубинными процессами формированиякоммунистического социального строя в [14] моей стране, что я крупнейшиесобытия советской истории переживал в гораздо большей мере как событияличной жизни, чем свои собственные индивидуальные приключения. Я не игралникакой исторической роли. Зато все, что происходило со мною, было частичкойогромной истории, причем истории настоящей, а не фиктивной, раздутой из еепены тщеславными клоунами и интерпретаторами их клоунады. Главным в моейжизни стал не внешний ее аспект, а внутренний, т. е. осознание и переживаниевеликого исторического процесса, происходившего на моих глазах. Мне с этойточки зрения повезло. Не стремясь и не будучи допущен на открытую аренуистории, на которой кривлялись "великие" клоуны, я имел почти неограниченныйдоступ в закулисную жизнь и в преисподнюю истории. Я имел уникальнуювозможность наблюдать внутренние механизмы советского общества во всехсущественных его аспектах и на всех уровнях социальной иерархии.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 купить детский комод для игрушек    
 плитка на кухню германия 

Жил и работал в Ленинграде. Перед войной сГерманией он был заместителем директора одного из научно-исследовательскихинститутов. Эти два человека были гордостью в нашей родственной группе. Я помню деда и бабку по матери весьма смутно. Жили они в основном вЛенинграде. В революцию дед потерял капитал, дело и дома в Петербурге. Нодом в деревне у них сохранился. Уже после смерти деда бабушка отдала дом подмедицинский пункт. Когда в доме хотели разместить сельский совет, онапогрозилась его сжечь. И ее волю выполняли вплоть до исчезновения деревнивместе с десят[30] ками других деревень в результате коллективизации. Такаяситуация кажется неправдоподобной, но это факт. Объясняется он тем, что всилу условий землевладения, о которых я говорил выше, такие люди нерассматривались как эксплуататоры и собственники. Кроме указанной причины, ямогу упомянуть также усилившееся сразу же после революции бегство людей издеревень в города. Многие дома оставались стоять пустыми. Продажа дома малочто приносила, а конфискация была бессмысленной — домов и без того было визбытке. Люди бежали в города, просто бросая землю в распоряжение общины. Ипретендентов на нее не было. Выходцы из наших мест в городах, на каких бы ступенях иерархии они нинаходились, отнеслись к революции без особых эмоций. Они жили в такомразрезе общества, который был затронут революцией в самой малой степени.Наши родственники, за исключением Маева, не имели никакого отношения кподготовке и проведению революции. Но они и не стали врагами революции. Нестали и жертвами. Их не тронули в городах. Естественно, их не тронули и вдеревне. Во время НЭПа мой дед снова стал частником. Будучи сам хорошим мастером иорганизатором дела, он стал сравнительно зажиточным снова. Годы НЭПа вообщебыли годами вспышки того образа жизни, какой доминировал в наших краях. Ноон уже был обречен. Люди не верили в устойчивость этого состояния. Дед ибабка уже не копили деньги, как перед революцией, а проживали их. Они велиширокий образ жизни. Когда они приезжали в деревню, то устраивали пиры сучастием десятков людей. У бабушки развилась страсть раздавать вещи всемкому попало. Эта страсть, по всей вероятности, была врожденной в нашем роду.Она перешла и к моей матери. Хотя раздавать практически было почти нечего,она как-то ухитрялась все же собирать какие-то вещи для раздачи нуждающимся.Дед и бабка умерли еще до войны с Германией. Их единственный сын и вседочери, за исключением моей матери и той, которая была замужем за партийнымработником Маевым, с их семьями погибли во время блокады Ленинграда. Мой дед по отцу и другой "богатей" из наших мест были женаты на сестрах.Этот человек был богатым до[31] мовладельцем в Москве, содержал большуюартель (до ста человек). Как и другие, он имел дом в деревне. Мой дед и отецдо революции были мастеровыми в его артели и жили в его доме. Хотя они ибыли близкими родственниками хозяина дома, они жили в самой плохойкомнатушке в сыром подвале. Это объясняется отчасти тем, что дед и отец непомышляли насовсем поселяться в Москве, а отчасти личными качествами деда иотца, которые были беспомощными в житейском отношении чудаками и не умелипостоять за себя. Их спасала только высокая квалификация в их деле, ихзолотые руки. У этого нашего родственника судьба была сходна с судьбой моегодеда по матери. В революцию он потерял капитал, дело и собственность. Но ондо смерти жил в лучшей квартире своего бывшего дома. Его дети, получившиеобразование, стали советскими служащими. Одного из его внуков в чине майорая встретил случайно во время войны с Германией. Упомяну еще об одном родственнике — о брате деда по матери. Он насовсемпереселился в Москву, имел текстильную фабрику около Москвы. Его дети послереволюции стали инженерами, один сын стал морским офицером. Внуки вообще ужебыли вполне советскими людьми. Одним словом, вся наша родственная группа безособых потерь перенесла великий перелом в русской истории и включилась висторию советскую. Этот факт заслуживает внимания хотя бы уже потому, чтоникто из наших родственников не скомпрометировал себя недостойным поведениемво все трудные и сложные годы послереволюционной русской истории. Я былпервым и единственным изо всех, кто имел шансы быть уничтоженным в качестве"врага народа", да и то по причинам качественно иного рода. РОД ЗИНОВЬЕВЫХ Родители моего отца Яков Петрович и Прасковья Прокофьевна Зиновьевысчитались в наших краях, с одной стороны, своего рода аристократией и, сдругой стороны, странными людьми. Насчет происхождения деда ходили всякиеслухи, достоверность которых проверить [32] уже невозможно. Лет двадцатьназад один из моих родственников обнаружил какие-то документы, касающиесянашей родословной. Но я не берусь высказывать какие-то суждения на этотсчет. И теперь эти документы, если они на самом деле существовали, вряд лидоступны для любопытных. Дедушка пришел в нашу деревню из другого района.Как тогда говорили, он "пришел в дом", т. е. стал жить в доме жены. Он оченьмало говорил о своем прошлом и о предках. После женитьбы и рождения отца бабушка тяжело заболела неизлечимойэкземой ноги и осталась инвалидом на всю жизнь. Ее жизнь превратилась всплошное страдание, но она так и не позволила ампутировать ногу. Боли в ногебыли особенно сильными по ночам, так что в течение более чем пятидесяти лету нее не было ни одной ночи, когда она спала бы. Весьма возможно, что этобеспрерывное страдание, происходившее на наших глазах, и терпение, с какимэто страдание переносилось, внесло свою долю в развитие психологии и дажеидеологии обреченности на страдания в нашей семье. Дедушка Яков, насколько я его помню, был очень добрым и задумчивымчеловеком, как говорится, "человеком не от мира сего". Он боялся даже голосповысить на бабушку. Надо отдать ей должное, она никогда не злоупотребляласвоей властью. Она тоже была очень доброй и отходчивой. Еще более мягкимчеловеком был мой отец. Я за всю жизнь ни разу не слышал, чтобы онкого-нибудь обругал или вообще как-то обидел. Даже в те периоды, когда дед иотец подолгу жили в деревне, наказание детей (а нас было за что наказывать)было функцией бабушки и матери. Вместе с тем эта их мягкость сочеталась споразительной стойкостью в некоторых ситуациях. Например, дед и отецкатегорически отказались вступить в колхоз. Отец просто уехал в Москву. Адед так и дожил жизнь в деревне, не будучи колхозником. Или другой пример.После расстрела "врага народа" Зиновьева отцу предложили поменять фамилию.Он наотрез отказался, мотивируя отказ тем, что наш род Зиновьевых являетсядревним русским родом, а тот "Зиновьев" был вовсе даже не Зиновьевым, акаким-то Апфельбаумом. Это качество деда и отца быть мягкими и уступчивыми,но в критические и важные моменты [33] проявлять непоколебимую стойкость(даже упрямство) перешло ко всем моим братьям. Сестры унаследовалиспособность бабушки и матери доминировать в семьях. Дед был совершенно неприспособлен к деревенским работам. Зато дом наш онотделал так, что смотреть на него приходили из отдаленных деревень. Он былхорошим столяром и маляром. Всю мебель в доме он сделал сам, причем погородским образцам. Все комнаты обшил фанерой и покрасил. Из Москвы онпривозил книги, картины, иконы. Икон в доме было очень много. Священник отецАлександр, часто бывавший у нас, говорил, что такие иконы могли бы бытьукрашением его церкви. Дедушка и бабушка много читали и пересказывали нам, внукам, прочитанное.Они были религиозными, но без фанатизма, в каком-то романтическом, сказочноми даже детском смысле. Бабушка перенесла непрекращающиеся физическиестрадания в течение стольких лет лишь благодаря вере и постоянным молитвам.Я много раз слушал ее разговоры с Богом и со своей ногой. Впоследствии язамечал, что непроизвольно следовал ее примеру. Изобретая свою системужития, я припоминал кое-что из того, что усвоил в детстве. Например, яразговаривал с болевшими частями тела как с особыми существами. Я старалсяубедить их в том, что их болезненное состояние вредит нам обоим. Когданападала бессонница, я коротал время изобретенными мною молитвами, похожимина те, которые бабушка твердила в течение более чем пятидесяти лет бессоннойжизни. Многое из этого я приписывал моим литературным персонажам. Например,бабушка каждую ночь благодарила Бога за то, что он дал ей жизнь, говорила,что другим живется еще хуже, что страдания суть тоже жизнь. В книге "Живи"эта мысль стала лейтмотивом жизни главного ее героя. Только, в отличие отбабушки, он был атеистом и не выдержал испытания до конца. Между прочим,идея сделать этого героя безногим возникла под влиянием воспоминаний оболезни бабушки. То, что я сделал причиной несчастья моего героя атомныеэксперименты, было делом второстепенным. Бабушка ни разу не видела железную дорогу. Дедушка еще мальчиком ходил вМоскву пешком. Я был пи[34] лотом на первоклассном для своего временисамолете и регулярно летаю пассажиром на таких самолетах, о каких дажеподумать не смели еще несколько десятилетий тому назад. И все же естьвневременной разрез бытия, в котором мы остаемся равноправными партнерами.Пройдут новые века и тысячелетия, и все-таки будут появляться люди вроденас. Они вновь откроют и переоткроют старую как мир истину: ничто не ново подлуной, новое есть лишь хорошо забытое старое. А если такие чудаки непоявятся, на будущем человечества можно будет поставить крест. Дедушка был не прочь выпить. И был довольно крепким на этот счет. Порассказам знакомых, в молодости он мог выпить целый литр водки и оставатьсяна своих двоих. Мастеровые устраивали "спортивные" соревнования: кто большезатащит кирпичей в мешке на третий этаж, держа мешок в зубах. Дед частовыходил победителем, хотя внешне выглядел щуплым. По всей вероятности, я вэтом отношении пошел в деда. Мне тоже приходилось выпивать огромноеколичество спиртного и оставаться на ногах. После войны, например, я выпил вкафе в Вене один больше, чем десять австрийцев вместе. И после этого ядобрался до своей части, избежав подозрений патрулей. Мне тоже приходилосьвыигрывать соревнования, хотя мои конкуренты внешне выглядели гораздосильнее меня. Иногда это случалось в пьяном состоянии. На спортивныхсоревнованиях в Братиславе в 1946 году меня буквально приволокли на беговуюдорожку бежать на три или даже пять километров. Я прибежал первым. Правда, вобъяснение моего "успеха" можно сказать, что мои конкуренты тоже былихороши: всю предшествующую ночь мы пьянствовали вместе. НАШ ДОМ К женитьбе отца дед построил новый дом. По размерам и удобствам он сталодним из лучших в округе. Жилая часть дома была сделана по образцу городскихквартир. Отдельная кухня, спальня для отца и матери, спальня для дедушки ибабушки, спальня для старших [35] детей, горница. Горница — это большаякомната для приема гостей. В ней стоял посудный шкаф, комод, стол человек надвадцать, диван, венские стулья, цветы. Висело большое зеркало, иконы,картины. Одна из картин — портрет царя Александра Второго. Он висел вплотьдо отъезда всей семьи в Москву в 1946 году. И никто и никогда не сделал поэтому поводу ни одного замечания, хотя у нас часто бывали начальники изЧухломы и даже Костромы. Дом был окружен садом. К саду примыкал огород. В нем был пруд и баня.Баня была с печкой, парилкой и раздевалкой. Такая баня была единственной вовсей округе. За огородом находилось гумно — участок, где росла трава на кормскоту и располагались различные хозяйственные постройки. Вся земля, накоторой находились дом, сад, огород, гумно, сараи и другие постройки,принадлежала общине. Но община не была собственницей земли. Она не моглапродать ее. После революции это отношение к земле сохранилось. Передачаземли в "вечную собственность" колхозам при Сталине была лживой пропагандойпо форме и новым закрепощением крестьян по существу. Такой дом сыграл свою роль в формировании нашей психологии. Деревня длянас выглядела не как нечто противоположное городу, а как некое ответвлениегорода. Мы вырастали не с сознанием людей, обреченных вечно копаться вземле, а со стремлением оторваться от нее и подняться на более высокий,городской уровень. Последний нам казался более высоким в любом варианте.Революция и коллективизация лишь ускорили процесс, который без них могзатянуться на много десятилетий, и придали этому процессу черты трагичности. ОТЕЦ Мой отец, Зиновьев Александр Яковлевич, родился в 1888 году. Из-заболезни бабушки он остался единственным их ребенком. Это произошло не из-занеспособности их иметь других детей, а из-за сознательного воздержания. Длясовременного человека такое явление [36] немыслимо. Отец окончил трехлетнююшколу и уже с двенадцати лет пошел по стопам деда. Тот стал брать отца ссобой в Москву и приучать к ремеслу. Не знаю, как протекала жизнь отца в годы мировой войны, революции иГражданской войны — он никогда об этом не рассказывал. Я видел егофотографии в солдатской форме. Слышал разговоры, будто он был тяжело раненили контужен. Я его знаю и помню только в одном качестве: работа. Работалон, не считаясь со временем, не зная праздников, лишь бы заработать что-тодля семьи. Мастер он был первоклассный, но на редкость непрактичный человек.Его постоянно обманывали. Он плохо одевался, плохо питался, мало общался слюдьми вне работы. У него было две страсти: изготовление трафаретов ичтение. Работал он до последнего дня жизни. По дороге с работы домой онпотерял сознание и на другой день умер в возрасте семидесяти шести лет. Отец неплохо для самоучки рисовал. Когда он приезжал в деревню, онпривозил нам цветные карандаши, краски и бумагу для рисования. Мои братья исестры были равнодушны к рисованию. Я же начал рисовать, как только обрелспособность держать в руках карандаш. Отец хотел, чтобы я стал художником. Вюности он имел возможность поступить в художественно-промышленное училище,несмотря на недостаток общего образования. Но он эту уникальную по темвременам возможность упустил. Почему-то воспротивились все родственники. Иденьги надо было зарабатывать на новый дом. Я тоже художником не стал, ноуже по другим причинам. МАТЬ Главой нашей семьи была моя мать Апполинария Васильевна, урожденнаяСмирнова. Родилась она в 1891 году в деревне Лихачеве в четырех километрахот Пахтино. Деревня была большая сравнительно с нашей и очень красивая.Расположена она была на крутом берегу реки Черт. Почти все дома в ней быликрашеные, многие двухэтажные. В двух километрах от деревни протекала большаярека Вига, которую можно даже найти [37] на географических картах. Я виделсотни всяких рек. Но должен сказать, что ни одну из них, кроме старой Волги,не могу сравнить с ней по красоте. Если хотите познать подлинную красотурусской природы, поезжайте в те края. Я выше сказал о старой Волге, какой яее видел до войны и во время войны. Потом ее загубили плотинами иводохранилищами. Мне не раз приходилось читать, будто русское общество держалось наженщинах. В применении к нашим краям это мнение более чем верно. Женщинывыполняли самую тяжелую и грязную работу. На них держался дом. На нихдержалась семья. Роль женщины в обществе наложила свою печать нанациональный русский характер. Русская нация складывалась как нацияженственная. Начала было складываться. Революция оборвала этот процесс. Моя мать была типичной русской женщиной в указанном выше смысле. Но какиндивидуальная личность она была явлением исключительным. Я утверждаю это непо долгу сына и не в силу причин, какие тут сразу же примыслят презираемыемною психоаналитики фрейдистского толка. Я это утверждаю с целью воздатьдолжное замечательной русской женщине, которая не имела никакой возможностиразвить данный ей от природы дар и сделать его достоянием общества. Два человека в наших краях, не занимавшие никаких постов и не имевшиеспециального образования, имели всеобщую известность и пользовались всеобщимуважением. Один из них был лекарь-самоучка Толоконников. Он одному емуизвестными способами лечил всякие болезни, включая рак. Одним из егопациентов был Главный маршал авиации Новиков, уроженец наших мест. Онзаболел раком. В Москве лучшие специалисты сочли его обреченным. Тогда-то онвспомнил о Толоконникове. Чуть живого маршала отвезли в Чухлому. В течениенескольких недель Толоконников поставил его на ноги. После этого маршалпрожил еще много лет. Он добился создания специальной комиссии по изучениюопыта Толоконникова. Но пока длилась бюрократическая волокита, Толоконниковумер, не оставив никаких записей. Второй из упомянутых выше личностей была моя мать. Если Толоконниковлечил недуги тела, то моя мать [38] лечила недуги душевные. Она обладалаудивительной способностью притягивать к себе людей. В ее присутствии мирстановился светлее, солнечнее. Людям становилось легче на душе уже от одноготого, что они находились с нею рядом. Она никогда не кричала, как другиебабы. Никогда не ругалась. В самые тревожные минуты от нее исходилоспокойствие и умиротворение. Побыть с ней и поговорить приходили люди изотдаленных деревень. Священник Александр, знавший ее с детства, называл еесолнечным человеком. Он считал, что ей от Бога был дан дар облегчатьдушевные страдания людей. На долю моей матери выпала тяжелая, мученическая жизнь. Непутевый муж,которого она видела самое большее две-три недели в году, да и то не каждыйгод. Больная свекровь и затем неспособный к деревенской работе свекор. Оравадетей. Дети рано отрывались от дома, и им приходилось несладко. Остававшихсяс нею детей надо было одеть, обуть, накормить. С ними вечно случалиськакие-то неприятности. Болезни, ссоры, драки, увечья были обычными явлениямижитейских будней. Добродетели вырабатывались лишь как черты характера, а некак ежеминутная идиллия. Последних два ребенка родились больными. У младшегобрата были больные ноги, а у сестры глаза. Такие болезни требовали многихлет лечения. Больше пяти лет мать сражалась за то, чтобы брат стал нормальноходить. Она выиграла это сражение. Брат вырос здоровым, стал спортсменом,отслужил в армии. Больше десяти лет ушло на то, чтобы сделать сестру зрячей.Она выросла очень красивой и умной девушкой. Она умерла из-за преступнойхалатности бесплатной советской медицины в Москве. Годы и годы бессонных ночей и тревог. А ведь все эти годы надо былозаботиться о других членах семьи, работать в колхозе и на своеминдивидуальном участке. Что такое тревоги и хлопоты о детях, я понял, когдародилась моя первая дочь с дефектами ног и позвоночника. Я потратилдвенадцать лет на то, чтобы сделать ее здоровой. Я, как и моя мать, добилсяуспеха. Но чего это мне стоило! А ведь у меня тогда на руках был всего одинребенок. И главное — колхоз. Год колхозной жизни в наших местах я приравниваю покрайней мере к году исправи[39] тельных лагерей строгого режима. Моя матьпроработала в колхозе шестнадцать лет. Колхоз не сразу обнаружил свою сущность. А когда обнаружил, было ужепоздно. Оставался один выход: бегство. Бегство нашей семьи растянулось нашестнадцать лет. Для истории такой срок — миг. А для страдающих индивидов -вечность. Для матери эти годы были непрерывной пыткой. Она работала большедругих, так как семья была больше. Оплата труда была издевательская. Но даженесколько дополнительных килограммов зерна были спасительными. На ее глазахпроисходило крушение всего прежнего уклада жизни. Закрыли церковь.Стремительно рушились моральные устои тех, кто остался в деревнях. Пьянство.Воровство. Обман. Лодыри, жулики и дураки на короткое время вылезали вначальство и скоро исчезали в тюрьмах, уступая место таким же несчастнымничтожествам. Мать не принимала участия в махинациях местных начальников. Нобыло просто невозможно жить, не нарушая законов. И мать жила постоянно встрахе быть арестованной за какое-нибудь мелкое преступление, изобретенноеновым строем. Например, я мальчишкой ходил далеко в лес за грибами, брал ссобой маленькую косу, прятал ее, чтобы не увидели соседи, в лесу прикреплялее к палке и косил на полянках траву. Ночью мы с матерью приносили скошеннуютраву домой и прятали. Если бы соседи увидели это, то непременно донесли бы.За охапку сена на первый раз конфисковали бы целый воз, а то могли ипосадить в тюрьму. Такое чуть было не случилось, когда мать покосила осоку вболоте для того, чтобы набить ею матрац для меня. Осоку пришлось выброситьна глазах у односельчан, а у матери вычли в наказание десять трудодней(трудодень — форма учета труда в колхозе). Мать обладала способностью ясновидения и изначального понимания сущностиявлений жизни. Она понимала все сразу и правильно, без всяких иллюзий. Она,например, сразу поняла суть колхозов, предвидела опустошение района ипоследующие кошмарные годы. Но что она могла сделать? Легко давать умныесоветы, глядя на историю со стороны и живя в комфортабельных условиях. Людиреагировали на происходящее един[40] ственно доступным для них способом:бегством от колхозных ужасов. Это делала и моя мать, постепенно отправляядетей в город и готовясь к будущему разрыву с деревней вообще. Она в этоверила и предвидела это. По ее советам несколько семей из нашей и соседнихдеревень срочно уехали в города ("завербовались") еще до началаколлективизации. ДЕТИ Моя мать родила одиннадцать детей. Первого в 1910-м, а последнего в 1935году. Двое детей умерли маленькими в годы войны и голода. Младшая дочьумерла в двадцать лет из-за халатности врачей. Старший сын умер в пятьдесятшесть лет от рака. В момент написания этой книги в живых оставалось семеро.Все дети моих родителей вместе произвели на свет лишь пятнадцать детей, т.е. почти два ребенка на семью. А у внуков эта величина и того меньше. Фактхарактерный. Хочу заметить к сведению теоретиков, увидевших причину снижениярождаемости в России в пьянстве: все мои братья и сестры были трезвенниками,пьянствовал один я, что не помешало мне произвести на свет троих детей. Ямог бы произвести тридцать, но этому воспрепятствовали соображениясоциального расчета и морали, а не водка. Мой старший брат Михаил (1910 — 1966) в двенадцать лет уехал с дедом иотцом в Москву. Сначала работал подмастерьем с ними. Потом стал учиться ввечерней школе и одновременно в профессиональной школе при мебельнойфабрике. Вступил в комсомол. Добровольно работал два года на строительствеКомсомольска-на-Амуре. Учился в вечернем техникуме без отрыва от работы. В1933 году женился. Имел четверых детей. По окончании техникума сталмастером, техником, инженером на мебельной фабрике. Во время войны былсержантом и младшим офицером. Награжден орденами и медалями. После войныработал начальником цеха и затем директором фабрики. Избирался депутатомрайонного и областного советов. За трудовую деятельность награждалсяорденами и медалями. Был членом партии. [41] Чтобы предотвратить аварию на фабрике, бросился в опасное место, получилсильный удар в грудь. Как это и бывало с русскими людьми, не обратился сразук врачу. Когда почувствовал себя плохо, было уже поздно. Вскоре он умер, наего похороны пришли сотни людей. Один из выступавших сказал, что в Россиитолько после смерти настоящего человека мы узнаем, кого мы потеряли. Жизненный путь брата Михаила характерен. Таких людей в народе считалинастоящими коммунистами, вкладывая в это слово самое идеальное нравственноесодержание. Уже будучи начальником цеха, он жил с женой и четырьмя детьми водной комнате. Лишь став директором фабрики, он получил двухкомнатнуюквартиру. Обе мои старшие сестры были тоже типичными русскими женщинами тогопериода. Образование их ограничилось четырьмя классами деревенской школы.Они рано начали работать в поле. Прасковья (1915) в шестнадцать лет вышлазамуж за семнадцатилетнего парня из соседней деревни, жившего в городе.Сделав что-то с документами, чтобы увеличить возраст, они сразу же уехали вЛенинград. Конечно, пришлось дать взятку кое-кому. Муж сестры был рабочим. Исестра всю жизнь до выхода на пенсию была работницей. Другой сестре, Анне(1919), тоже не без труда и взяток удалось вырваться из колхоза. Она уехалав Москву, работала нянькой, домашней работницей, чернорабочей на заводе.Окончила курсы шоферов. Много лет работала шофером. После аварии сталаинвалидом. Работала лифтершей и уборщицей. Участвовала в обороне Москвы.Имела награды. Типична и судьба младших братьев. Николай (1924) в 1936 году переехал вМоскву. Учился в школе. В начале войны стал работать на заводе. Заполучасовое опоздание был осужден на пять лет заключения. Был направлен вштрафную часть на фронт. Несколько раз ранен. Отличился в боях.Реабилитирован. Награжден многочисленными орденами и медалями. После войныокончил вечерний техникум. Стал замечательным специалистом по тонкимприборам. Брат Василий (1926) окончил офицерскую школу, затем заочныйюридичес[42] кий институт. Служил в Сибири, в Средней Азии, на ДальнемВостоке. Стал полковником, военным юристом. В 1976 году был назначен нагенеральскую должность в Москве. Но в это время на Западе появилась моякнига "Зияющие высоты". От Василия потребовали, чтобы он публично осудилменя. Он отказался это сделать. Заявил, что он гордится мною. Его немедленноуволили из армии и выслали из Москвы. Но он никогда не упрекал меня за то,что пострадал из-за меня, и не порывал со мной контактов. Он был членомпартии, как и другие братья, прекрасным специалистом и на редкость хорошимчеловеком. Братья Алексей (1928) и Владимир (1931) учились в деревенскойшколе, служили в армии, работали рабочими, заочно учились в техникумах иинститутах, оба стали инженерами. Ни у кого из моих братьев и сестер не было никаких карьеристическихамбиций. Если кто-то из нас немного преуспел, так это исключительноблагодаря труду и способностям. Но я бы не сказал, что наша семья подняласьслишком высоко. Должность инженера немногим выше уровня квалифицированногорабочего и мастера. На самый высокий уровень поднялся я, став профессором изаведующим кафедрой университета, и Василий. Да и то на короткий срок. Такчто "карьера" нашей семьи не превысила "карьеру" всей страны в результатесоциальной и культурной революции. ВНУКИ Мои воспоминания поневоле превращаются в социологический анализ советскойистории не столько из-за моего пристрастия к социологии, сколько из-за того,что наша жизнь шла в удивительном соответствии с закономерностямиисторического процесса. Эволюция нашего рода может служить примером тому. Извнуков никто не стал рабочим, но никто не поднялся выше уровня мелкогослужащего. Общество вступило в стадию зрелости. Стало труднее подниматься вболее высокие слои, но люди стали прилагать больше усилий, чтобы их дети неопускались в низшие слои.[43] СЕМЕЙНЫЙ КОЛЛЕКТИВИЗМ Бабушка и мать, не подозревая того, "открыли" принципы педагогики,которые потом принесли мировую славу А. Макаренко: воспитывать не каждогоребенка индивидуально, а как членов коллектива, причем коллектива трудового.Как только мы чуть-чуть подрастали и были в состоянии что-то делать, мывключались в трудовую жизнь семьи. Носили дрова и воду, пололи и поливалиовощи, сушили и убирали сено. Походы за ягодами и грибами тоже превращалисьв работу; мы собирали их для семьи. Это было серьезным подспорьем в нашемпитании. Сушеные грибы и ягоды сдавали на заготовительные пункты, получая заних мануфактуру, мыло, сахар и другие предметы, которые нельзя было купить вмагазине. Драли и сушили ивовую кору. Она шла на выделку кож. Ее возили вЧухлому и получали за нее тоже дефицитные предметы. Ловили кротов. Разводиликроликов. Короче говоря, в нас с первых же дней жизни вселяли чувствоответственности за судьбу ближних и чувство принадлежности к единомуколлективу.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 daesung toys    
 кафель вител лиана 

Стремление сделать вклад в общее семейное благополучие подавляло прочиежелания. Собирая, например, ягоды, которые водились вокруг в изобилии, мылишь изредка позволяли себе съесть несколько штук. Мы приносили их домой иполучали свою долю из собранного нами же. Доли одинаковые, независимо отразличий наших вкладов. Наградой за лучшие результаты была похвала. Мывообще старались все делать так, чтобы заслужить похвалу со сторонывзрослых. Но похвалу справедливую. Тем самым нам прививался один из самыхфундаментальных принципов идеального коллективизма: принцип справедливойоценки способностей и трудового вклада в общее дело. Когда я вырос, яувидел, что в реальном советском коллективе декларированный марксизмомпринцип "Каждому — по труду" чаще нарушался, чем соблюдался. Я тогда незнал, что именно следование этому принципу является причиной его нарушения,и реагировал на сам факт нарушения как на несправедливость. Одной из особенностей коллективистского образа жизни является то, чточеловек всегда на виду у других. [44] Всем видно, что из себя представляет человек. Нас с рождения приучали ктому, чтобы мы выглядели хорошими людьми в глазах окружающих, чтобызавоевывали их уважение исключительно положительными качествами. Нампредстояло жить в коллективах иного рода, чем тот, в котором мы росли. Нонаше положение в них как добросовестных работников, лишенныхкарьеристических устремлений, не способных к интригам, к халтуре, к обману ик холуйству, было предопределено воспитанием в семье. Это имело своинедостатки и свои достоинства. С такими качествами можно было жить достойно,но нельзя было преуспеть в смысле карьеры и материального благополучия. Ядумаю, что в нашей семье никто не попал в волну сталинских репрессий (случайс братом Николаем и со мной совсем иного рода) в значительной мере благодарятому, что никто из нас не был карьеристом и стяжателем, зато все былихорошими работниками, какие тогда требовались стране и всячески поощрялись. ЧИСТОПЛОТНОСТЬ Не обязательно нужно делать нечто грандиозное, чтобы привить человекувысокие моральные принципы и хорошие бытовые привычки. Нас приучали кбытовой чистоплотности на самых простых мелочах. Нас педантично заставлялимыть руки и ноги, стригли ногти и волосы, беспощадно воевали с соплями ивообще с неопрятностью. Тем, кто вырос и живет в современных гигиеническихусловиях, это покажется смешным или вообще не заслуживающим внимания. Нодавно ли то время, когда в королевских дворцах водились вши, когдапридворные красавицы не могли раскрывать рот из-за гнилых зубов, когдакоролевские парки были загажены из-за отсутствия уборных? В нашихдеревенских условиях и с большой семьей борьба за бытовую чистоплотностьиграла не менее важную роль, чем борьба прусского наследного принца запризнание ночного горшка при королевском дворе. Мы понятия не имели опростынях. Но матрацы, на которых мы спали, регулярно мылись и набивалисьсвежим сеном. То, что Зиновьевы были "помешаны" на чистоте, было известно во[45] всем районе. Потому районное и областное начальство, уполномоченные,агитаторы и другие визитеры обычно ночевали у нас. Не менее педантично нам прививали моральную чистоплотность. Нам постоянновнушали, что греховно не только совершать плохие поступки, а даже про себядумать о них. Нас наказывали самым беспощадным образом, если мы делаличто-либо недостойное репутации нашей семьи. Что о нас подумают люди — этодействовало на нас как удар хлыста. Нам категорически запрещалось употребление бранных слов и скабрезностей.Я не помню ни одного случая, чтобы дедушка, бабушка и родители ругалисьматом. Считалось, что чистота речи есть выражение чистоты души. Это прочновъелось в натуру. Я потом служил в кавалерии и в авиации, где на каждоенормальное слово употреблялось два похабных. Я же никогда таких слов неупотреблял. В Москве после войны я постоянно вращался в интеллектуальныхкругах, в которых все более входил в моду мат. Я не поддался этой эпидемии.Некоторые мои критики без всяких оснований приписали мне употребление мата вмоих романах. Я описал и высмеял это явление, но никогда не использовал маткак литературное средство. Я считаю это признаком культурной и моральнойдеградации, а не прогресса. ВЕСЕЛАЯ БЕДНОСТЬ Хотя мы все усердно работали, я не могу сказать, что мы имели в достаткееду и одежду. Одежду нам перешивали из старых вещей. Мы донашивали то, чтооставалось от старших братьев и сестер. Обновы нам делали только в крайнихслучаях и к праздникам. Обычно мы недоедали и постоянно испытывали голод.Мясо ели редко и мало. Физическая усталость и скромное питание задерживалинаше формирование. Я начал регулярно бриться лишь после того, как мнеисполнилось двадцать лет. Моей первой женщиной стала моя первая жена. Мнетогда было двадцать один год. Несмотря на бедность в современном смысле слова, жили мы весело. Мы невоспринимали свое положение как [46] бедность. Мы вообще не оценивали его вэтом плане. Я не помню ни одного случая, чтобы в нашем доме говорили обогатстве и бедности как о чем-то таком, что касалось нас лично. Достижениебогатства не входило в круг наших интересов. Наше сознание имело инуюориентацию. В нашем доме всегда было много народу. Зимой у нас подолгу жилипортные, сапожники, валяльщики валенок. Они делали одежду не только длянашей семьи, но и для всей деревни. Они были веселыми шутниками ирассказывали много интересного. Особенно веселое время наступало, когда изМосквы приезжали дед, отец и брат. Они привозили сахар, конфеты, белый хлеб,городские вещи, книги с картинками, цветные карандаши, резиновые мячи. Вгости к нам приходили многочисленные родственники и друзья. Жизньстановилась яркой и праздничной. Я Я родился шестым по счету ребенком в семье. По рассказам бабушки, матьработала весь день, как обычно, в поле. Вечером родила меня. Через три часаона уже доила корову. На другой день работала так, как будто ничегоособенного не случилось. Лишь прибегала домой на минутку покормить меня.Ничего из ряда вон выходящего в этом действительно не было. Детей тогдарождалось необычайно много. А заменить баб на работе было некому. Время было голодное. Я был очень слаб. Все были уверены, что я не выживу.Дед заблаговременно заготовил гробик. Гробик потом долго валялся на чердаке. Целый год я плакал беспрерывно. Потом вдруг перестал плакать, причемнасовсем. Ничто не могло выдавить из меня ни слезинки. Однажды бабушказастала меня за попыткой курить. Она основательно побила меня за это. Но еепопытка заставить меня плакать не удалась, и она сама из-за этого заплакала.За это я получил взбучку от матери: я должен был пожалеть бабушку и сделатьвид, будто плачу. Что касается курения, то бабушка устроила мне такоелечение, что я после него двадцать лет не мог выносить одного запаха табака.С большим отвращением начав курить, я так и не стал заядлым курильщиком ибез особых усилий бросил курить насовсем. Бабушкин [47] метод заключался вследующем. Она свернула самокрутку из махорки длиной сантиметров двадцать,заставила меня выкурить ее, а потом заставила съесть чашку сливочного масла.После такого "лекарства" меня выворачивало наизнанку два дня. По рассказам взрослых, я рано начал говорить и был острым на язык. Вокруге долго вспоминали, например, такой случай. В гости к нам приехалдальний родственник, у которого были необычайно большие уши. Они произвелина меня сильное впечатление. Я сказал ему, что такие красивые уши есть ещетолько у нашего Соколки. Соколка был наш мерин, известный во всей округеогромными ушами. После этого о нашем злосчастном родственнике стали говоритькак о человеке, у которого уши как у зиновьевского Соколки. Он обиделся и унас больше никогда не появлялся. Я рано начал осознавать себя. Одно из самых ранних воспоминаний — о том,как я выпил глоток водки из рюмки зазевавшегося гостя и изображал пьяного.Мне было два года. Я также очень рано научился читать и писать, глядя настарших сестер. Кроме того, у нас квартировала учительница. Она ради забавыначала обучать меня письму, чтению и счету. В школу я пошел сразу во второйкласс. Учительница хотела перевести сразу в третий, но воспротивилась матьпо очень простой причине: моя сестра ходила во второй класс. Если бы я пошелв третий класс, на следующий год мне пришлось бы одному ходить в школу завосемь километров от нашей деревни, где было четыре класса. УЧЕБА Учился я охотно и легко. Способность к обучению я сохранил до сих пор.Если бы существовала профессия вечного ученика, дающая средствасуществования, я, скорее всего, избрал бы ее. Когда человек перестаетучиться, он вступает в стадию старости. А это я не могу себе пока позволить. Бумаги в то время было мало. Нам выдавали маленькие кусочки на целыйдень. И учебников было мало. Поэтому приходилось развивать способностиделать упражнения в [48] голове и запоминать материал наизусть. Я в этомотношении достиг виртуозности, запоминая с одного раза целые страницыучебников и умножая в уме многозначные числа. В четвертом классе я выступалс такими "номерами" в школьной самодеятельности. На наши "концерты"приходили взрослые из окружающих деревень. Мои "фокусы" с запоминанием и счислами производили на них потрясающее впечатление. Способность запоминатьдлинные тексты и проделывать в уме сложные вычисления и вообще логическиеоперации я укрепил и развил затем специальными упражнениями. Благодаря этойспособности я никогда не пользовался записными книжками. Вместе соспособностью запоминать я развил также способность забывать то, что не надобыло помнить. Постепенно я выработал свои приемы запоминания, избавляющие отнеобходимости запоминать все. Я запоминал минимум, но такой, по которому могвосстановить остальное. Став профессиональным логиком, я идентифицировалсвои приемы как логические правила организации множеств понятий и суждений.Эта способность логически организованного запоминания пригодилась мне ваккумулировании в голове огромного материала, что было чрезвычайно важно вненормальных условиях моей жизни. Я до сих пор держу в голове большиерезервы для литературной, публицистической и научной работы. Один журналистспросил меня, когда я оказался на Западе, как мне удалось вывезти из Россиимои архивы. По его мнению, это должны были быть вагоны бумаг. Я сказал ему,что вывез все мои архивы в голове. Он не поверил. Но я сказал правду. С тойлишь разницей, что в голове я вывез не множество слов, фраз и текстов, аспособность восстанавливать слова, фразы и тексты определенного рода и взависимости от определенной цели. ЗАДАТКИ От отца я усвоил страсть к рисованию. Я зарисовывал все, что попадалосьпод руки, даже книги и тетради. За это мне не раз попадало. Причем я рисовалпо памяти, а не срисовывал с натуры, и выдумывал. Потом я стал изображатьлюдей. И не просто абстрактных людей, а знакомых. [49] Хотя о портретном сходстве и речи быть не могло, почему-то все сразуузнавали, кого я изобразил. Я выбирал какую-то характерную чертуизображаемого и рисовал не столько человека, сколько эту черту. Обычно этобыла черта характера, а не внешности. Забавно, что взрослые побаивались моихрисунков, дети часто плакали и жаловались родителям. Способность изображатьхарактеры людей я потом дополнил способностью схватывать внешнее сходство.Много лет спустя мой знакомый врач-психиатр иногда просил меня рисовать егопациентов, так как мои рисунки помогали ему устанавливать диагноз. Отсутствие способностей тоже играет важную роль в формировании характерачеловека. Наша семья была на редкость немузыкальна. Старший брат пиликал нагармони, как это было принято в среде молодых людей его поколения. Один избратьев играл на балалайке, но немногим лучше Михаила. Старшая сестраобладала необычайно сильным, но совсем немузыкальным голосом. И слухамузыкального у нее не было никакого. Впрочем, это и не требовалось. Лучшейпевицей считалась та, которая громче всех кричала песни. И в этом смысле моясестра считалась лучшей певицей округи. Когда она с другими девчонкамивечерами запевала частушки, ее было слышно за десять километров. Даже лошадивздрагивали, а куры просыпались на насесте. Когда мне было пять лет, крестная мать привезла мне из Москвы гармонь.Несколько дней я отравлял жизнь семьи музыкальными упражнениями. Но, ксчастью, мне это скоро надоело. Вооружившись ножницами, я уединился иразрезал гармонь на части, чтобы познать секрет музыки. Но никакого секретавнутри гармони не оказалось. Мать не наказала меня за то, что испортилценную вещь. Она лишь сказала слова, которые врезались мне в память на всюжизнь: все секреты надо искать прежде всего в своей голове. РОЛЬ В КОЛЛЕКТИВЕ Детей в деревне было много. В течение многих лет они проводили времявместе. Так что тут образовывался более или менее устойчивый детскийколлектив из [50] детей различных возрастов и характеров. В детскомколлективе в значительной мере выяснялось и предопределялось то, какимстановился человек в социальном, психологическом и моральном отношении. Естьобщие законы коллективной жизни, имеющие силу и для детских коллективов.Порою они тут действуют с большей ясностью и откровенностью, поскольку детиеще не умеют так притворяться и маскировать свою натуру, как взрослые. В нашем детском коллективе мне постепенно навязали роль, соответствующуюмоим природным склонностям. Мы играли, конечно. Я играл с азартом,добросовестно, неутомимо. При этом я никогда не претендовал на роль вождяили начальника. Я выдумывал игры, увлекал других. Но всегда уступалформальное руководство тем, кто стремился к этому. Я выполнял самые трудныезадачи, требовавшие индивидуальной ловкости, изобретательности, смелости исамоотверженности. Но повторяю, я никогда не был вожаком коллектива и нестремился командовать другими. Во взрослом состоянии мне выпадалавозможность сыграть роль вожака или начальника, но я от этого уклонялся илистремился поскорее избавиться. В армии, став сержантом и затем офицером, ятак и не научился командовать подчиненными. У меня не было командирскогоголоса, как не было голоса музыкального. Я обычно становился инициатором ифактическим организатором дела группы, но всегда оставался в тени ипредоставлял возможность выглядеть руководителями тем, кто подходил для этойроли формально. Физически я был очень вынослив. Хорошо бегал, ездил верхом, нырял, лазилпо деревьям. Неплохо дрался и никогда не уклонялся от драк, если дажепротивники превосходили меня по силе. Более того, именно в таких случаях ядрался с особым остервенением. Я первым прыгал в речку, когда на полях ещележал снег. Первым шел в темное место, где чудилась нечистая сила илиопасность. Первым брал на себя вину за общие проказы. Эта роль порою дорогообходилась мне, но я все же играл ее охотно. Я вовсе не горжусь ею сейчас. Ялишь описываю ее как одну из ролей индивидов в коллективе, доставшуюся мнепо ряду причин, от меня [51] не зависевших. И среди этих причин властьколлектива была далеко не на последнем месте. Роль отщепенца, которую мнепредстояло сыграть ценою целой жизни, тоже была в какой-то мере навязана мнеобществом. Я всегда с увлечением принимал участие в коллективных мероприятиях.Наградой за мою роль в них было сознание того, что я делал больше и лучшедругих, и другие члены коллектива видели это и ценили. Ничего, кромепризнания и справедливой оценки сделанного мною, я не хотел для себя.Желание, чтобы кто-то видел, что я делаю, что я на самом деле из себяпредставляю, чтобы кто-то справедливо оценил мое поведение и результаты моейдеятельности, стало одной из основных черт моего характера. В книге "Зияющиевысоты" я выразил это в "Молитве верующего безбожника". Тот факт, что вреальности общественная оценка человека, как правило, не совпадает с егосущностью, постоянно причинял мне страдания. Сначала я недоумевал по этомуповоду. Потом понял, что это есть закономерное явление. Но легче от такоймысли не стало. САМОВОСПИТАНИЕ Я очень рано начал заниматься самовоспитанием. Разумеется, сначала я неосознавал его, как таковое. Это было мальчишеское поведение, переросшее всознательное делание себя по определенным образцам. Приведу несколькопримеров. Мы устраивали соревнования, кто дольше выдержит щекотку или боль.Я заставил себя держаться дольше других. Такая необычная тренировкапригодилась мне впоследствии не раз. Однажды мы забрались в помещение, гдехранилась колхозная сметана и сливки, и съели чуть ли не все запасы,предназначенные для сдачи государству. Нас, конечно, разоблачили. Родителейоштрафовали, а нам устроили коллективную порку. Меня порол сам председательколхоза, считавший меня зачинщиком. Порол вожжами. Порол убежденно и, можносказать, с душой. Но я решил вытерпеть во что бы то ни стало, не проситьпощады и не выдавать настоящего зачинщика. И вытерпел. Из этого [52] яизвлек урок: боль ощущается не так остро, если имеешь твердое решениевыстоять. В полях вокруг наших деревень построили вышки для геодезическихизмерений. Подниматься на них можно было по лестницам, доступ к которым былзакрыт запертыми на замок дверями. Но на одной из "ног" вышек снаружи былиприколочены перекладины, по которым можно было забраться наверх. Мыпоспорили, что я смогу это сделать. Когда я начал подниматься, меня охватилужас. Но отступать было поздно. Внизу стояли ребята и девчонки. Если бы я неполез до самого верха, меня засмеяли бы. Рухнула бы моя репутация. Пришлосьлезть до конца. Потом я лазил на все вышки в округе уже без особых усилийнад собой. Другой случай преодоления страха произошел, когда я учился вчетвертом классе. Точно так же на спор я ночью один пошел на кладбище. Хотяя уже знал, что никакого Бога нет, было все равно жутко. Страшнее, чем лезтьна вышку. Я и на сей раз пересилил страх. С тех пор у меня не было ни одногослучая в жизни, чтобы я не преодолел чувство страха. И не было ни одногопоступка, который я совершил бы под влиянием страха. С годами я стал заниматься самовоспитанием вполне сознательно, стараясьследовать нравившимся мне литературным образцам. При этом моими герояминикогда не были дети. Это были всегда взрослые. И среди живых я не виделобразцов для подражания. Любопытно, что у меня никогда не появлялось желаниячто-то иметь только по той причине, что это имел кто-то другой. Со временемя возвел это в принцип: не подражать никому, не хотеть того, что имеютдругие, но что не есть необходимый элемент твоей имманентной жизни. Я не считаю, что делал себя по наилучшим образцам и наилучшим образом. Яне собираюсь конкурировать с другими в этом отношении. Я лишь констатируюкак факт, что имел перед собой какие-то образцы человека и начал делать себяпо ним еще в детстве. Потом и образцы эти отпали. И к проблеме самосозданияя стал подходить творчески: я решил сотворить существо, какого не было ни вреальности, ни в литературе.[53] КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ Самым значительным событием в деревне в период моего детства былаколлективизация. В моем формировании и в моей судьбе она сыграла рольогромную. Потому остановлюсь на ней несколько подробнее. Когда число людей, занятых поисками истины, превышает некий допустимыймаксимум, то в силу вступает закон: чем больше искателей истины, тем болеечудовищные заблуждения порождают эти поиски. В таких случаях люди стремятсяне столько к истине, сколько к удовлетворению своих личных целей за счеттемы. Истина оказывается делом второстепенным. Тема советскойколлективизации дает классический пример на этот счет. На эту тему написанытонны слов. Найти в них крупицу истины еще труднее, чем найти жемчужину внавозной куче. Уже находясь в эмиграции, я пытался высказать околлективизации то, что пережил сам и видел своими глазами, на меня обрушилисамые нелепые и несправедливые обвинения, в их числе — обвинения в защитесталинизма. И это делали в отношении человека, который в семнадцать летвстал на путь антисталинизма и пострадал из-за этого! Хотел бы я знать, какбы вели себя нынешние храбрые критики Сталина, если бы оказались в СоветскомСоюзе в 1939 году! В силу особенностей, о которых я говорил выше, наш район был всейпредшествующей историей подготовлен к коллективизации. Думаю, что в этомотношении он был типичен для России. Крестьяне не были собственниками земли.Единоличность хозяйства заключалась лишь в том, что семья индивидуальноиспользовала отведенные ей участки земли. Землю нельзя было продать и дажепередать другим во временное пользование за плату. Революция ликвидировалапомещичье землевладение. Производительность крестьянского труда была низкая.Продукты труда продавались лишь в исключительных случаях. Это не былоисточником регулярного дохода. Многие работы выполнялись коллективно(починка дорог, рытье прудов, сенокос). Коллективизация не была для крестьянчем-то абсолютно новым и неожиданным. [54] О колхозах стали говорить еще до того, как коллективизация началасьпрактически Неподалеку от нашей деревни возникла коммуна в духе идейсоциалистов-утопистов. Она стала предметом насмешек и скоро развалилась. Такчто не любое насилие сверху могло быть принято массами крестьян. Есликолхозы и были насилием, как принято теперь думать, то это было насилиеособого рода: оно было формой организации добровольности. Иначе колхозы неуцелели бы, несмотря ни на какие репрессии. Ведь и в основе закрепощениякрестьян в России в шестнадцатом и семнадцатом веках лежала добровольность.Суть проблемы рабства состоит не в том, почему людей заставляют становитьсярабами, а в том, почему они позволяют превращать себя в рабов. О колхозах говорили с насмешкой. Особенно потешались над тем, что якобывся деревня будет спать под одним одеялом и есть из одной чашки. Однадоверчивая, но очень жадная старуха приобрела огромную ложку, дабы "неупустить своего" из общей чашки. Но насмешки не помешали юмористамединодушно и без эксцессов вступить в колхоз. Лишь немногие отказались.Отказалась та жадная старуха, узнав, что общей чашки не будет. Отказался мойдед и один из односельчан. Последний собрал пожитки, забрал семью и уехал вЛенинград. Дом со всем хозяйством он просто бросил. Лошадь привязал настанции к столбу. Такие поступки стали возможными потому, что потеряхозяйства не превращалась в катастрофу, а при наличии возможности иметьработу в городе не переживалась очень сильно. Крестьяне отдали в колхоз лошадей, часть коров и овец, инвентарь,хозяйственные постройки. Они продолжали пользоваться ими, но уже какдостоянием колхоза. Ликвидировали межи. Колхозу дали кое-какие машины.Появились трактора. Одна из идей колхозов и состояла в том, что в условияхединоличного хозяйства было невозможно использование машин. Хотя в конечномитоге производительность колхозов оказалась низкой, государство получилодешевую рабочую силу в городах за счет бегства и вербовок крестьян в городаи на стройки в отдаленных районах страны. Кроме того, государство получиловозможность выжимать из деревень [55] организованно и почти даром продуктыпитания для городов и армии. Существует устойчивое мнение, будто колхозы были выдуманы сталинскимизлодеями из чисто идеологических соображений. Это чудовищная нелепость. Идеяколхозов не есть идея марксистская. Она вообще не имеет ничего общего склассическим марксизмом. Она не была привнесена в жизнь из-за теории. Онародилась в самой практической жизни реального, а не воображаемогокоммунизма. Идеологию лишь использовали как средство оправдания своегоисторического творчества. Сейчас, когда история сделала свое дело, дажесоветские вожди рассматривают сталинскую колхозную политику как ошибочную ипротивопоставляют ей некий ленинский (и бухаринский) кооперативный план. Незнаю, чего в этом больше — идиотизма или подлости. Ленинский кооперативныйплан был совершенно невразумительный и нелепый. Ленин просто понятия не имело реальности коммунизма. Сталин уже не имел ленинских иллюзий. Он былциничен. Но именно его цинизм больше отвечал исторической неизбежности, чемвсе прочие программы. Одно дело — бумажные проекты. И другое дело — реальныепроблемы реальной страны. Я утверждаю, что низкая производительность труда идругие критикуемые теперь явления колхозов были проявлением общихзакономерностей коммунистического социального строя, а не специфическиколхозных недостатков. Последние лишь усилили действие общих причин. Вколхозах сущность коммунизма обнаружилась в наиболее острой и заметнойформе. Дело не в ошибках Сталина. Дело в самом существе той реальности, вкоторой действовал Сталин. Сталин делал ошибки, но не больше, чем Хрущев илиБрежнев. Все "прелести" колхозной жизни сразу же обнаружили себя в жестокой ивместе с тем в карикатурно усиленной форме: обезличка, бесхозяйственность,моральная деградация, преступления, ничтожная плата за труд и прочиеобщеизвестные явления привычного теперь советского образа жизни. Началосьтакое бегство людей из деревень, какого еще не знала русская история. Многиезавербовывались на стройки на север и в Сибирь, лишь бы избавиться отколхозов. Призванные в армию [56] ребята почти совсем не возвращались домой.Деревни стали пустеть и исчезать с лица земли. В деревнях остались лишьстарики и семьи, которым некуда было бежать. В район стали переселяться людииз других мест, в основном нищие и малограмотные. От прежней культуры неосталось и следа. Началось безудержное пьянство и примитивное воровство.Почти все оставшиеся в наших местах мужчины побывали председателями колхозови другими "начальничками", спились, попали в тюрьму. Когда я в 1946 годупопал в наш "медвежий угол", там почти совсем не осталось мужчин — погибли втюрьмах или на войне. Исторический скачок обошелся России дорого. Мать вступила в колхоз по очень простой причине: с такой семьей жить вгороде было бы невозможно. Она избрала единственно правильную тактику:растить детей и постепенно отправлять в Москву. Отец в колхоз не вступил,поскольку считался постоянным жителем Москвы (имел московскую прописку ижилплощадь). Матери пришлось проработать в колхозе шестнадцать лет. Толькорусская женщина могла выдержать эти каторжные годы. Потому описаниясталинских лагерей на меня не произвели сильного впечатления: я видел ипережил сам кое-что похуже. Сестра Анна с двенадцати лет начала работать в колхозе наравне совзрослыми. Я работал в колхозе каждое лето во время школьных каникул. Летом1938 года я за два месяца заработал столько трудодней, сколько взрослыезарабатывали за полгода. За это мне выдали два пуда овса. Но и это былосерьезным подспорьем семье. ДОСТОИНСТВА КОЛХОЗОВ Стоило мне только заикнуться о достоинствах колхозов, как мои слушатели ичитатели, привыкшие делить все на абсолютное зло и абсолютное добро, сразуже усмотрели в этом апологетику сталинизма. Но реальный процесс жизнимногосторонен и противоречив. Его не сведешь к одной простой формуле. В немучаствуют многие люди, имеющие различные интересы и находящиеся в различныхотношениях к происходящему. Кол[57] хозная жизнь имела не только недостатки,но несомненные достоинства. Достоинства не абсолютные, а относительные. Ивременные. Но все-таки достоинства, с точки зрения охваченных колхозамилюдей. Люди освободились от тревог за хозяйство. Раньше они ночей не спали встрахе, что из-за плохой погоды пропадет урожай. Теперь им стало наплеватьна погоду и на урожай. Они даже стали радоваться плохой погоде. Когданачинался дождь, бросали дела, собирались в сарае и часами точили лясы, т.е. болтали и смеялись. Появилось полное безразличие к тому, что делалось вколхозе.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 лего купить    
 керамогранит мозаика на сетке 

Все усилия сосредоточились на приусадебных участках, оставшихся виндивидуальном пользовании. Множество людей превратилось в начальничков, чтопозволяло им жить безбедно и легко. То, что их регулярно сажали в тюрьму, несокращало числа желающих занять их место. Внутри колхозов появилисьдолжности, позволявшие их обладателям безнаказанно воровать колхозное добро.Молодые люди получили возможность становиться трактористами, механиками,учетчиками, бригадирами. Вне колхозов появились "интеллигентные" должности вклубах, медицинских пунктах, школах, машинно-тракторных станциях. Совместнаяработа многих людей становилась общественной жизнью, приносившей развлечениесамим фактом совместности. Собрания, совещания, беседы, пропагандистскиелекции и прочие явления новой жизни, связанные с колхозами и сопровождавшиеих, делали жизнь людей интересней, чем старая. На том уровне культуры, накаком находилась масса населения, все это играло роль огромную, несмотря наубогость и формальность этих мероприятий. Эти факторы постепенно терялизначение по мере обезлюдивания деревень. Но они сохраняли значение в техместах, которые становились точками концентрации оставшегося и вновьприбывавшего населения. ОТНОШЕНИЕ ЛЮДЕЙ К КОЛХОЗАМ Чтобы правильно оценить суть дела, надо встать на позиции тех людей,которые были участниками исторического процесса. С нынешними меркамипосторонних [58] морализаторов в нем ничего не поймешь. Я неоднократноспрашивал мать и других колхозников во время приездов в деревню и позднее отом, согласились бы они снова стать единоличниками, если бы такаявозможность представилась. Все они наотрез отказались. Старый строй жизнирухнул безвозвратно. Простые люди на уровне здравого смысла понимали, чтовозврат в прошлое невозможен. Колхозы им казались если не мостиком вбудущее, то принудительной силой, толкавшей их в будущее. Массы населенияпонимали, что об улучшении условий жизни надо было думать уже на основепроизошедшего перелома. Лишь высокообразованные мудрецы, не имеющие нималейшего понятия о сущности реального процесса жизни и равнодушные ксудьбам участников этого процесса, до сих пор занимаются суемудрием попринципу "что бы было, если бы было не так, как было". В проблеме отношения людей к коллективизации интереснее другое.Традиционный коллективизм жизни делал людей неспособными именно кколлективным формам протеста. Люди реагировали на удары судьбыиндивидуально, причем не в форме активного протеста, а в форме пассивныхпоисков выхода. Люди уклонялись от социальной борьбы, устраиваясьпоодиночке. Они воспринимали происходящее как должное, как природнуюкатастрофу. Думали лишь об одном: выжить. Проблема заключалась не в том,чтобы избрать лучшую форму жизни — никакого выбора не было, — а в том, чтобывыжить в любой форме, предоставляемой обстоятельствами. Не раздался ни один голос протеста. Я знаю лишь об одном случае,отдаленно напоминавшем протест. Вышло постановление высших властей опередаче земли "в вечную собственность колхозов". Одна женщина, мать пятерыхдетей, сказала, что лучше бы в собственность людям отдали то, что вырастаетна земле. Ее арестовали за "антисоветскую пропаганду". Никто не протестовалпротив этого. Советские "прогрессивные" идеологи, готовые оправдать любую подлость иглупость властей, выдвинули "свежую" идею сделать сотрудников предприятийсовладельцами этих предприятий — передать предприятия в [59] собственностьтрудовых коллективов. Цель такой реформы они видели в повышенииэкономической эффективности предприятий. Они при этом забыли о том, что этамера уже была испробована в деревне и обнаружила свою сущность: зверскуюэксплуатацию людей, прикрываемую лицемерными словами. Один из соблазнов иодно из достижений реального коммунизма состоит в том, что он освобождаетлюдей от тревог и ответственности, связанных с собственностью. Передачасредств производства в собственность коллективов есть лишь лживая маскировказакрепощения людей. ВЕРУЮЩИЙ БЕЗБОЖНИК В двадцатые годы вера и неверие в наших краях мирно уживались друг сдругом не только в отношениях между людьми, но и в душах отдельных людей.Верующие терпимо относились к проповеди атеизма. Неверующие столь же терпимоотносились к верующим. Мои дедушка, бабушка и мать были религиозными. Отецстал атеистом еще в молодости. Бабушка по матери была верующей, а дедушканет. У нас в доме иногда за столом рядом сидели священник и члены партии.Вся изба была увешана иконами. Порою представители власти сидели на почетномместе под главной иконой. Церкви начали закрывать в начале тридцатых годов,т. е. одновременно с коллективизацией. Население отнеслось к этому довольноравнодушно. Деревни начали пустеть, резко сокращалось число верующих, бывшихопорой церкви. Наш священник некоторое время жил как рядовой гражданин. Чтос ним стало потом, не знаю. Население района было религиозным, но поверхностно, без фанатизма. Всемье нам прививали религиозные убеждения не столько в смысле мировоззрения,сколько в смысле моральных принципов. Даже бабушка не верила в то, что Богсделал Адама из глины, а Еву из ребра Адама. Бог выступал в роли высшегосудьи поведения человека, причем всевидящего и справедливого. Бабушка и матьи не думали конкурировать с просветительской и идеологической деятельностьювластей и школы. Они имели достаточно здравого смысла, чтобы понимать [60]невыгодность для детей противиться атеистическому духу эпохи. Убеждение, что Бога нет, проникало и в детскую среду. Взрослые верующиене наказывали маленьких безбожников. Вера становилась все болеенеустойчивой, а неверие набирало силу. В четвертом классе школы нам впервыеустроили гигиенический осмотр. На мне был нательный крест. Я не хотел, чтобыего увидели, снял его и куда-то спрятал. Так я стал атеистом. Сестрарассказала об этом матери. У нас состоялся разговор, суть которогозаключалась в следующем. "Существует Бог или нет, — говорила мать, — для верующего человека этотвопрос не столь уж важен. Можно быть верующим без церкви и без попов. Снявкрестик, ты тем самым еще не выбрасываешь из себя веру. Настоящая вераначинается с того, что ты начинаешь думать и совершать поступки так, какбудто существует. Кто-то, кто читает все твои мысли и видит все твоипоступки, кто знает подлинную цену им. Абсолютный свидетель твоей жизни ивысший судья всего связанного с тобою должен быть в тебе самом. И Он в тебеесть, я это вижу. Верь в Него, молись Ему, благодари Его за каждый мигжизни, проси Его дать тебе силы преодолевать трудности. Старайся бытьдостойным человеком в Его глазах". Я усвоил эти наставления матери и всю жизнь прожил так, как будто Богсуществует на самом деле. Я стал верующим безбожником. Я выжил взначительной мере благодаря тому, что неуклонно следовал принципам,упомянутым выше. Великий русский поэт Есенин писал: "Стыдно мне, что я вБога верил, жалко мне, что не верю теперь". Этими словами он выразилсложность и болезненность той ситуации, которая сложилась после революциидля выходцев из русских деревень вроде моего "медвежьего угла". Я родился затри года до смерти Есенина. Но эта сложность и болезненность сохранила силуи для меня. Более того, я оказался в еще худшем положении. Отказавшись отисторически данной религии, я был вынужден встать на путь изобретения новой.На эту тему я много писал в моих книгах, в особенности в книгах "Впреддверии рая", "Иди на Голгофу", "Евангелие для Ивана". Я совместил в себеверу и неверие, сделав из себя верующего безбожника. [61] Те религиозно-моральные принципы, которые я усвоил от матери, имелипримитивную языковую форму. Однако по сути они отвечали самому высокомуинтеллектуальному уровню. Приведу несколько примеров. Даже малое зло естьзло, говорила нам постоянно мать. Даже малое добро есть добро. Проси у Богасил для преодоления трудностей, а не избавления от них. Благодари за то, чтоесть, и за то, что избежал худшего. Не используй труд других. Всегодобивайся своим трудом, своими способностями. Не будь первым при дележе благ- наград. Бери последним то, что осталось после других. Не сваливай надругих то, что можешь сделать сам. Не сваливай вину на других и наобстоятельства. Высшая награда за твои поступки — твоя чистая совесть.Конечно, многие из таких принципов взяты из христианства. Но многоеоткрывалось в самой жизни в качестве средств моральной самозащиты. Несмотря на атеизм, проблемы религии остались жизненно важными для меняво все последующие годы. Не в смысле наивной веры в библейские сказки, а всмысле отыскания средств самосохранения в качестве нравственной личности вусловиях крушения прежних моральных устоев. Я оказался в положении, сходномс положением первых христиан. Но в отличие от них, я должен был сам сыгратьроль моего Бога и Христа. Это не мания величия, как может показаться напервый взгляд, а прозаическая необходимость. Если бы на моем пути встретилсяХристос двадцатого века, отвечающий моему менталитету, вкусам и претензиям,я стал бы его беззаветным учеником и последователем. Но мне встретить такуюличность не удалось. Приведу упомянутую выше "Молитву верующего безбожника", поскольку она вконцентрированной форме выражает целый ряд черт моего характера и принциповжизни. "Молитва" — мое обращение к Богу. Установлено циклотронами В лабораториях и в кабинетах Хромосомами, электронами Мир заполнен. Тебя в нем нету. Коли нет, так нет. Ну и что же?! Пережиток. Поповская муть. [62] Только я умоляю: Боже! Для меня ты немножечко будь! Будь пусть немощным, не всесильным, Не всеведущим, не всеблагим, Не провидцем, не любвеобильным, Толстокожим, на ухо тугим. Мне-то, Господи, надо немного. В пустяке таком не обидь. Будь всевидящим, ради Бога! Умоляю, пожалуйста, видь! Просто видь. Видь, и только. Видь всегда. Видь во все глаза. Видь, каких на свете и сколько Дел свершается против и за. Пусть будет дел у тебя всего-то: Видь текущее, больше — ни-ни. Одна пусть будет твоя забота: Видь, что делаю я, что — Они. Я готов пойти на уступку: Трудно все видеть, видь что-нибудь. Хотя бы сотую долю поступков. Хотя бы для этого, Господи, будь! Жить без видящих нету мочи. Потому, надрывая грудь, Я кричу, я воплю: Отче!! Не молю, а требую: Будь! Я шепчу, я хриплю: Будь же, Отче!! Умоляю, Не требую: Будь! ЭВОЛЮЦИЯ ДЕРЕВНИ В 1933 году я окончил начальную школу. Большинство детей, с которыми яучился, либо вообще закончили на этом образование, либо продолжили учебу всемилетней школе в большом селе, где находился сель[63] ский совет. Послеокончания этой школы часть детей поступала в местные техникумы ипрофессиональные училища, готовившие ветеринаров, агрономов, механиковтрактористов, бухгалтеров и прочих специалистов в новом сельском хозяйстве.В Чухломе была десятилетняя школа. Ее выпускники имели лучшие перспективы.Все эти учебные заведения и профессии возникли после революции как частьбеспрецедентной культурной революции. Кстати сказать, коллективизацияспособствовала этому процессу. Помимо образования большого числасравнительно образованных специалистов из местного населения, в деревниустремился поток специалистов из городов, имевших среднее и даже высшееобразование. Социальная структура деревенского населения стала приближатьсяк городской в смысле разделения людей на социальные категории, характерныедля нового общественного устройства. Стала складываться иерархия социальных позиций и разделение функций.Подобно тому, как понятие "рабочий класс" теряло социальный смысл в городах,понятие "крестьянство" теряло социальный смысл в деревнях. Эта тенденция мнебыла известна с детства. Разговоры на эти темы постоянно велись в нашейсемье и в нашем окружении. Именно стремительное изменение социальнойструктуры деревни обеспечило новому строю колоссальную поддержку в широкихмассах населения, несмотря ни на какие ужасы коллективизации ииндустриализации. НОВЫЙ ЛОМОНОСОВ Матери хотелось, чтобы какой-то из сыновей остался в деревне и стал длянее опорой. Один из наших родственников стал ветеринаром. Хорошозарабатывал. Пользовался уважением. Вот если бы я стал ветеринаром илиагрономом, это была бы такая поддержка семье! Но установка на Москву все жепересилила. Школьный учитель настаивал на том, чтобы меня отправили вМоскву. Он считал меня лучшим учеником за всю его учительскую деятельность.Он уверял мать, что я буду новым Ломоносовым. И наш священник го[64] ворил отом же. Он простил мне грех с крестиком. Он говорил матери, что во мне есть"искра Божия" и ее не загасит никакой атеизм. Скрепя сердце, матьсогласилась отправить меня в Москву. Она знала, что меня ожидало там. Всю ночь перед отъездом мать плакала и молилась. Я тоже не спал, тоскуяот предстоящей разлуки с близкими и грезя сказочной Москвой. О Москве внаших краях говорили много и постоянно, а в нашем доме особенно. О Москвечасто рассказывал дедушка Яков. Мы слушали его рассказы с захватывающиминтересом, как сказки. Послушать его приходили дети и даже взрослые со всейдеревни. Обычно это бывало зимними вечерами, когда люди имели немногосвободного времени. Отец тоже кое-что рассказывал, но меньше, чем дед. Да ипоявлялся он в деревне очень редко. Кроме того, у нас в доме были книги икипы старых журналов с иллюстрациями Москвы. В частности, было много не тожурналов, не то альбомов с изображениями московских фабрик и заводов. Скореевсего, это были справочники-рекламы. Мой зрительный образ Москвы сложился взначительной мере под их влиянием. Я просматривал их постоянно. Фабрики изаводы до революции строились из красного кирпича и в стиле замков икрепостей, как мне казалось. Я воображал Москву в виде огромного скоплениятаких красных зданий. Этот образ до сих пор жив в моем художественномвоображении. Чуть свет проснулась вся семья. Перед дальней дорогой по старому русскомуобычаю мы молча посидели несколько минут. И я с чужими людьми покинул дом.Это была не просто временная поездка в чужие края. Это был переход в иноеизмерение бытия. И это было не просто переходом деревенского парня кгородскому образу жизни — такой переход не был чем-то новым для наших мест.Это было началом скачка от самых глубоких основ разрушенного уклада народнойжизни сразу на вершину современной тенденции человечества — скачка изпрошлого в будущее. Сказанное не есть лишь сегодняшняя интерпретацияпрошлого события. Мы все на самом деле чувствовали тогда какой-тосимволический и даже мистический смысл происходившего. Пред[65] чувствиекакого-то великого перелома было уже подготовлено долгими годамипредшествующей истории. В нашем веке многим миллионам людей, находившихся на низком уровнесоциального развития, приходилось и приходится приобщаться к современнойцивилизации. Но в моем случае имелось то, чего нет в судьбе этих миллионов.Россия оказалась историческим новатором в прокладывании путей в будущее, амне было суждено стать мыслителем этого исторического творчества. Мы былипервооткрывателями, колумбами исторических поисков человечества. На Западеприлагаются титанические усилия к тому, чтобы не заметить, занизить иисказить это историческое творчество русских людей. Чтобы какие-то лапотникиделали исторические открытия — такого не должно быть! Но это все-такипроизошло, и с этим, так или иначе, придется считаться. Когда я немного подрос, я прочитал книгу Эжена Сю "Агасфер". Одна идеякниги поразила меня тогда. Она много раз повторялась. Выражалась она однимсловом: "Иди!" Я припомнил свой отъезд из деревни. Мать проводила меня дооколицы, благословила и сказала на прощанье лишь одно слово: "Иди!"[66] IV. В СТОЛИЦЕ ИСТОРИИ ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРЕТЕНЗИЯ Москва — столица истории? — наверняка удивится и, может быть, дажевозмутится читатель. Вашингтон, Лондон, Париж, Рим, на худой конец, Нью-Йорк- это еще куда ни шло. Но Москва?! Так ведь там в магазинах пусто!Демократических свобод нет! Гомосексуалистов преследуют! Оппозиционныепартии не разрешаются! О какой тут столице истории может идти речь?! Москва- это провинциальное захолустье сравнительно с Западом! Не спорю, можно рассуждать и так. Но можно и иначе, причем с не меньшимиоснованиями. В начале 1979 года я написал статью о Москве. Сейчас я уже немогу сказать о ней так, как тогда, — исчезло эмоциональное отношение к ней.Поэтому я кратко перескажу то, что писал тогда. Москва есть воинствующая провинциальность, буйствующая бездарность,одуряющая скука, поглощающая все прочие краски серость. Это относится нетолько ко внешнему виду города, но и ко всему его образу жизни. Серые унылыедома. Почти никакой истории — она стерта и сфальсифицирована. Тошнотворныестоловые и кафе. Да и то изредка, с очередями, грязью, хамством. Убогиемагазины. Многочасовые очереди. Толпы ошалелых баб с авоськами, мечущихся впоисках съедобного. Негде приткнуться и посидеть просто так. Тесныеквартиры. И то хорошо, что такие квартиры появились. Раньше ютились вкоммуналках. Что это такое, западный человек вряд ли способен вообразить. ВМоскве все [67] до такой степени серо и уныло, что становится дажеинтересно. Это особая интересность, чисто негативная, разъедающая, лишающаяволи к действию. Здесь отсутствие того, что делает человека личностью,достигает чудовищных размеров и становится ощутимо положительным. Здесь"нет" превращается в основное "да". Здесь бездарность есть не простоотсутствие таланта, но наличие наглого таланта душить талант настоящий.Здесь глупость есть не просто отсутствие ума, но наличие некоего подобияума, заменяющего и вытесняющего ум подлинный. Цинизм, злоба, подлость,пошлость, насилие здесь пронизывают все сферы бытия и образуют общий фонпсихологии граждан. Москва мыслилась как витрина нового коммунистического общества. Сколоннами, фронтонами и прочими "завитушками", которые в послесталинскиегоды стали называть архитектурными излишествами. Образ отвергнутогоПетербурга владел подсознанием хозяев новой столицы. Тщательно сносилась слица земли старая, т. е. русская Москва. Безжалостно ломались церкви.Спрямлялись кривые улочки. Загоняли в трубы речки. Срезали возвышенности.Новая Москва мыслилась как идеальная плоскость, застроенная так, что теперьтрудно поверить в здравый ум ее проектировщиков. Был отвергнут проектКорбюзье строить новую Москву в Юго-Западном районе, а старую Москвусохранить как исторический памятник. После войны Москва сама устремилась вэтом направлении, но не на уровне проекта Корбюзье, а во вкусе советскихакадемиков архитектуры и партийных чиновников. Москва — это многие миллионы людей. Сотни тысяч из них суть процветающиепартийные и государственные чиновники, министры, генералы, академики,директора, артисты, художники, писатели, спортсмены, попы, спекулянты,жулики и т. д. Сотни тысяч выходцев из разных районов страны ежегодновливаются в Москву, несмотря ни на какие запреты, — за взятки, по блату, назаконных основаниях. Очень многие из них добиваются успеха. В Москве убогиемагазины. А одеты москвичи в среднем не хуже, чем в западных городах.Продовольственные магазины пусты. А привилегированные слои имеют все попотребности. В Москве [68] можно посмотреть любой западный фильм, прочитатьлюбую западную книгу, послушать любую западную музыку. Здесь многовозможностей пристроиться к лучшей жизни и сделать карьеру. Каналы карьерыздесь неисчислимы. Здесь с продовольствием лучше, чем в других местах. Здесьесть виды деятельности, каких нет нигде в стране. Здесь Запад ближе,культуры больше. Здесь свободнее в отношении разговоров. Здесь можно делатьтакое, что запрещено в других местах. Массе советского населения Москвакажется почти Западом. Но кому достаются упомянутые выше блага и какой ценой? Чтобы пробиться кэтим благам, нужно сформироваться так и вести такой образ жизни, что всякажущаяся яркость и интересность жизни оказываются иллюзорными. Онипостепенно пропадают, уступая место серости, пошлости, скуке, бездарности.Человеческий материал, по идее наслаждающийся жизнью в Москве, отбирается ивоспитывается по законам коммунистического образа жизни так, что онаслаждении жизнью тут приходится говорить лишь в примитивном и сатирическомсмысле. Московское наслаждение жизнью в большинстве случаев и в целомдостигается ценой морального крушения и приобщения к мафиозному образужизни. Любыми путями вырваться из житейского убожества и урвать какие-топреимущества перед другими — таков стержень и основа социальной психологииМосквы. Столицы бывают разные. Я употребляю слово "столица" не в обиходном, а всоциологическом смысле: это та точка на планете, из которой исходитинициатива исторического процесса, через которую в мир исходит влияниедоминирующей тенденции эволюции. Именно в этом смысле Москва превратилась встолицу мировой истории. Москва стала базисом, центром, острием, душой исердцем роковой тенденции человечества — коммунистической атаки на весь мир.Я пишу об этом не с гордостью русского человека, а с тревогой гражданинапланеты за ее будущее. В тридцатые годы, когда я приехал в Москву, до этого еще было далеко. Нобудущая роль Москвы уже ощущалась, по крайней мере как претензия. Намвнушали, что Москве предстоит сыграть роль маяка историческо[69] го процессана предстоящие столетия. Эта претензия имела ничуть не меньше оснований, чемнамерение дикого (с европейской точки зрения) монгола Темучина (Чингисхана)покорить весь тогдашний цивилизованный мир. Сколько столетий русские князьябегали на поклон в Золотую Орду?! Яркий, богатый и высококультурный Рим былразгромлен и покорен безграмотными варварами. Разумеется, такого рода мысли не могли прийти мне в голову в концеавгуста 1933 года, когда я лежал на багажной полке дореволюционного вагона,положив под голову мешочек с жалкими пожитками, куском хлеба, бутылкоймолока и парой круто сваренных яиц. Я не спал, опасаясь, как бы у меня восне не украли мое имущество, и думая о том, что меня ожидало в сказочнойМоскве — будущей столице мировой истории. В МОСКВЕ Реальная Москва удивила меня несоответствием тому образу ее, какой у менясложился в деревне. Я увидел, конечно, и такие здания, какие воображал доэтого. Таким был, например, весь комплекс Казанского вокзала, расположенногонапротив Ярославского вокзала, на который мы прибыли. Я этот вокзал виделмного раз на картинках и сразу узнал его. Но в целом город выглядел совсеминаче. Он мне показался серым и враждебным. И мокрым: шел дождь. Потротуарам и мостовой бежали ручьи. Меня встретил старший брат Михаил. Мыпошли на Большую Спасскую улицу, где мне теперь предстояло жить в доме номер11 в квартире номер 3. Это было недалеко от вокзала, минутах в двадцатиходьбы. А вещей у меня — запасная рубашка и штаны да свидетельство орождении и об окончании начальной школы. Забегая вперед, скажу, что я так ипрожил всю жизнь в Советском Союзе с минимумом вещей, возведя это даже впринцип жития. Мы подошли к приземистому дому. Над воротами была вделана плита с именембывшего владельца дома, моего двоюродного деда Бахвалова. Эта плитасохранялась еще и в послевоенные годы. Мы вошли во двор, [70] похожий накаменный колодец, и спустились в глубокий подвал. На кухню высыпали всежильцы подвала поглядеть на новое пополнение. Потом я узнал, что в подвалебыло пять комнат-клетушек, в которых жило пять семей. На общей площади менее70 кв. м. обитало более двадцати человек, кроме нашей семьи. Никакой ванны.Допотопный туалет. Гнилые полы. За то, чтобы починить канализацию инастелить новые полы, жильцы квартиры сражались потом до 1936 года. Писалижалобы во все инстанции власти. Писали письма Ворошилову, Буденному и самомуСталину. Просьбу удовлетворили лишь в связи со "всенародным обсуждением"проекта новой Конституции. Представив меня жильцам квартиры, брат ввел меня в маленькую комнатушку,вид которой поверг меня не то что в состояние уныния, а в окаменение.Комната была узкая, два с половиной метра, и длинная, четыре метра, темная исырая. На одной стене, густо покрашенной зеленой масляной краской, выступалибольшие капли воды, стекавшие тонкими струйками на пол. Небольшое, вечногрязное снаружи окно выходило прямо на тротуар. За ним мелькали ноги, топаликаблуки. Слышно было, как по булыжной мостовой грохотали грузовики.Протопали солдаты, горланя строевую песню: на той стороне улицы находилисьКрасно-Перекопские казармы. Под окном был шкаф для продуктов. Внутри егобыло сыро, пахло плесенью. Под шкафом стоял сундук. На нем мне предстоялоспать. В комнате стоял шкаф, стол и два стула. Все это было сделано самимбратом. Стояла железная кровать с медными шарами. На ней спали брат и отец.Под потолком висела тусклая электрическая лампочка. На тонкой перегородке,отделявшей нашу комнату от соседей, висела черная тарелка радиорепродуктора.В комнате была также печка. Железная труба от печки тянулась по каменнойстене до потолка и уходила на кухню в общий дымоход. Брат дал мне кусок хлеба с колбасой и стакан чаю. Колбаса была самаядешевая. Потом я узнал, что ее называли "собачьей радостью". Колбасе и чаю яобрадовался: чай был не по-деревенски сладким, а колбасу я вообще ел впервыев жизни. Потом брат ушел на работу, оставив меня одного до вечера. Отец вэто время ра[71] ботал где-то за городом и ночевал там. Я остался один. Наменя накатилась невыносимая тоска. Мне захотелось немедленно бежать обратнов деревню. К счастью, прекратился дождь. Во двор высыпала целая орава детей.Сосед по квартире моего возраста зашел ко мне и позвал во двор. Во двоременя окружили ребята. Смеялись над тем, как я одет. Называли "Ванькой". Одинпарень по виду старше меня года на два и на голову выше ростом толкнул меня.Не задумываясь, я ударил его в нос. Нос я ему разбил до крови. Он заплакал иубежал жаловаться. А я сразу же завоевал уважение — этого парня во дворе нелюбили. Так я нарушил евангельскую заповедь непротивления злу насилием.Вместо заповеди "Если тебя ударили по одной щеке, подставь другую" я встална путь выработки своей: "Сопротивляйся насилию любыми доступными тебесредствами". Началась новая эпоха в моей жизни. ГОД УЖАСА Время с сентября 1933-го до июня 1934 года (т. е. до летних каникул) былосамым трудным в моей жизни до 1939 года. Я называю этот период первым годомужаса. Отец был человеком совершенно непрактичным в бытовом отношении. Онварил гигантскую кастрюлю супа на целую неделю. При одном воспоминании обэтом супе меня до сих пор тошнит. Один раз он где-то приобрел курицу исварил ее с потрохами и перьями. Над этой историей потом потешались многолет наши соседи и знакомые. Уже после войны, когда мы жили в Москве, матьпослала отца в больницу, чтобы оттуда присылали медицинскую сестру делать ейуколы. В больнице не поняли, в чем дело, и уколы стали делать отцу. Такпродолжалось несколько дней. И опять-таки была большая потеха, когдаобнаружили ошибку… И вот этому человеку надо было заботиться о ребенке,которому еще не исполнилось одиннадцати лет. Но скоро наши ролипеременились, и я сам стал заботиться о нем. Брат в эту зиму женился и привез из деревни молодую жену. Она немедленноустановила "новый порядок". В комнате стало чище и наряднее. Но на шкафахпояви[72] лись замочки. Нам с отцом остался общий шкаф на лестничнойплощадке, где мы хранили наш спасительный суп, и маленькое отделение в шкафупод окном. Отец стал спать на сундуке под окном. А мне жильцы квартирыразрешили спать на ящике для картошки, расположенном в промежутке междустенкой нашей комнаты и уборной.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 beone автокресло    
 http://plitkaoboi.ru/plitka/cersanit/101036/ 

На этом ящике я спал почти до самого конца1939 года. После войны, написав десятки прошений, мы добились того, что этатерритория отошла к нашей комнате. Это была первая крупная победа нашейсемьи в борьбе за улучшение жилищных условий. Я быстро освоился с новой жизнью, и отец передал в мое ведениехозяйственные дела. Он отдавал мне продуктовые карточки и давал деньги. Ихбыло совсем немного. Мне приходилось выкручиваться. Мои математическиеспособности и природная смекалка очень пригодились. Я покупал керосин дляпримуса и продукты. Носил белье в прачечную. Тогда в Москве было многокитайских прачечных. Потом китайцы все вдруг исчезли. Говорили, что их всехарестовали как японских шпионов. Отец часто уезжал на несколько дней, и уменя тогда образовывались "избытки" хлеба. Хлеб я продавал, а на вырученныеденьги покупал тетради или какие-либо вещи. Один раз я таким путем приобрелтапочки для занятий по физкультуре, другой раз — трусы для тех же целей.Короче говоря, вплоть до приезда в Москву сестры Анны с братом Николаем(осенью 1936 года), я сам вел все хозяйственные дела, касающиеся меня иотца. Даже большие покупки, например ботинки, пальто, я делал сам. Отециногда брал меня с собой на работу, где подкармливал в столовой, илиприносил что-нибудь с собой. Сам он ел необычайно мало, никогда неупотреблял алкоголь, не курил, носильные вещи приобретал только тогда, когдастарые носить было уже совсем невозможно. Мы с ним довольно часто ходили вгости, где нам тоже перепадало кое-что из еды. Но вообще этот год былдовольно голодный для всех, и наш образ жизни не выглядел таким кошмарным,каким он кажется сейчас. На фоне всеобщей бедности наше положение неказалось сверхбедностью. Устроить меня в школу поблизости от дома не удалось: они все былипереполнены. Но нет худа без доб[73] pa. Меня приняли в школу далеко отдома, на Большой Переяславской улице, зато лучшую в нашем районе. Сначаламеня брать не хотели, так как я был из деревни. Я сказал, что у нас вдеревне была хорошая школа. Женщина в канцелярии школы, разговаривавшая сомной, обратила внимание на то, что я говорил совсем не по-деревенски играмотно для такого возраста. Она решила принять меня, но не в пятый, а вчетвертый класс. Я отказался. Я предложил ей дать мне математическую задачуна умножение или деление больших чисел. В это время в канцелярию зашлидругие люди, возможно учителя. Один из них предложил мне умножитьчетырехзначное число на трехзначное. Я молниеносно сделал это в уме. Мойтрюк произвел впечатление. Меня приняли в пятый класс. Начались занятия.Выяснилось, что я был подготовлен лучше, чем большинство учеников класса.Появилась уверенность в том, что я и тут буду учиться хорошо. Это уменьшилотоску по деревне и сгладило остроту переживаний из-за бытовойнеустроенности. Появилась большая цель — хорошо учиться, несмотря ни на что.Потребность куда-то идти дополнилась двигателем движения — всепоглощающейцелью набраться знаний, чему-то научиться и проявить себя для окружающих. ПРОБЛЕМА САМОЗАЩИТЫ Мой первый день жизни в Москве начался с драки. Это было только начало.Тогда еще встречались беспризорники. Во многих семьях родители либо вообщене заботились о том, как ведут себя дети на улице, либо не имели возможностиконтролировать их. Разделение на "улицу" и "школу" было еще очень резким.Дети образовывали дворовые банды. Верховодили в них ребята, которые былистарше и физически сильнее других, плохо учились, оставались на второй годили совсем бросали школу, курили, ругались матом, хулиганили и пили водку.Банды враждовали друг с другом. Иногда драки кончались увечьями. Ловилидетей из враждебных банд или случайных одиночек, обыскивали, отнимали деньгии вообще все, что находили в карманах, избивали. [74] Существовала такая банда и в нашем дворе. И меня, конечно, попытались внее вовлечь. Я был фактически безнадзорным, и ребятам казалось, что япредназначен быть с ними. И соседи по дому все были убеждены в том, что ястану жертвой улицы. Более того, им даже хотелось, чтобы это случилось. Слухо том, что я хорошо учусь, дошел до них. Это вызывало раздражение. Я, однако, был воспитан в нашем "медвежьем углу" так, что уличные ребятане могли стать моими друзьями, а их поведение вызывало у меня лишь протест иотвращение. К тому же я, избегая командовать другими, сам противилсяпопыткам других командовать мною. А заправилы банды навязывали младшим иболее слабым ребятам свою беспрекословную власть. Причем это порою принималотакие формы, что мне до сих пор стыдно вспоминать и тем более писать обэтом. Но остаться независимым одиночкой было не так-то просто. Мне некомубыло жаловаться, да я и не был к этому приучен. Мне пришлось передраться совсеми ребятами из дворовой банды, чтобы доказать свое право на независимоеположение. Драки проходили с переменным успехом. Я дрался с остервенением, именя стали побаиваться даже более сильные ребята. Когда на нашу банду делалиналеты другие банды, меня обычно звали на помощь. И я никогда не уклонялсяот этого. Это тоже способствовало укреплению моей позиции. Стремление кзавоеванию индивидуальной независимости стало одним из качеств моегохарактера, а со временем одним из принципов моей жизненной системы. Обычно ядобивался успеха, не считаясь с потерями. Однажды произошел такой случай. Я после школы пошел в булочную. Чтобысократить путь, я пошел через проходной двор и столкнулся с ребятами избанды с соседней улицы. Они окружили меня с явным намерением обыскать,отнять карточки и деньги, а затем избить. И тут во мне .сказался"зиновьевский" характер. Я предупредил, что первому, кто коснется меня, явыткну глаз, а потом пусть со мной делают что хотят. Я действительно былготов на это. Ребята поняли это, испугались, расступились, и я ушел своейдорогой. После этой истории обо мне распространился слух, будто я — на всеспособный бандит, будто связан с шайкой [75] взрослых профессиональныхграбителей. Слух дошел до школы. Не в меру усердный комсорг школы по имениПавлик решил устроить из этого "дело". Однажды меня с урока вызвали вкабинет директора. В кабинете, помимо директора и заведующего учебнойчастью, был тот самый Павлик. На столе лежал финский нож. Павлик заявил, чтоэтот нож был найден в кармане моего пальто — тогда в раздевалке регулярноделали обыски нашей одежды. Я сказал, что у меня в пальто вообще неткарманов. Принесли мое пальто, перешитое еще в деревне из какого-то старья.В нем действительно не было карманов. Историю замяли. Павлик потом куда-тоисчез, но конечно, не из-за меня. Эта история принесла мне также и пользу.После этого было еще несколько мелких стычек, но я до окончания школычувствовал себя в безопасности. Стремление занять такое особое положение в коллективе, какоесоответствовало моему еще только складывающемуся тогда характеру, не имелоабсолютно ничего общего со стремлением приобрести какие-то привилегии ипреимущества сравнительно с другими людьми. Мое стремление как раз вредиломне, приносило неприятности, лишало возможности приобрести упомянутыепривилегии. Из-за него мне потом не раз приходилось выслушивать упреки впротивопоставлении себя коллективу, в "буржуазном индивидуализме" и даже в"анархизме". Но мой индивидуализм не имел ничего общего с "буржуазным". Онбыл результатом идеального коллективизма. Он был протестом против нарушениянорм идеального коллективизма в его реальном исполнении. Он был формойсамозащиты индивида, принимающего достоинства коллектива, но восстающегопротив стремления коллектива низвести индивида до уровня безликой егочастички. Некоторые идеи на этот счет читатель может найти в конце книги"Желтый дом". Не могу сказать, что я легко отделался от влияния улицы. Мне быловсе-таки одиннадцать лет. Надо мною не было повседневного контроля семьи. Япорою находился на грани падения. Причем мое падение могло произойти из-запустяка. Достаточно было оказаться замешанным в какую-нибудь хулиганскую иливоровскую историю, чтобы попасть в детскую исправительную ко[76] лонию.Тогда, в начале тридцатых годов, не очень-то церемонились. Однажды старшиеребята из дворовой банды подговорили нас украсть коляску с мороженым.Операция прошла успешно. В другой раз нас спровоцировали на нападение напивной ларек. На этот раз нас забрали в милицию. Брату Михаилу пришлосьприложить усилия, чтобы вызволить меня домой. Я оказался вовлеченным в такиедела не в силу некоей испорченности, а просто из мальчишеского желанияпоказать, что не являлся трусом. Я решительно порвал близкие контакты сулицей после того, как вожаки дворовой банды попытались склонить меня ксексуальным извращениям. Это вызвало у меня глубочайшее отвращение. Послеэтого я вообще перестал проводить время в нашем дворе и в соседних. ПЕРЕОДЕТЫЙ ПРИНЦ В школе мне дали кличку "Зиночка", так как я носил волосы длиннее, чем удругих мальчиков, и лицом был похож на девочку. Меня эта кличка не обижала:она была доброй. У меня сразу же установились дружеские отношения со всемиучениками. За все время учебы в школе у меня не было ни одной ссоры сдругими учениками на личной основе. Все конфликты возникали на социальнойоснове — мне с детства было суждено стать объектом именно социальныхотношений. Мы, например, по истории изучали ("проходили") восстаниеСпартака. Учительница спросила нас, кем бы мы хотели быть в те годы. Всесказали, что хотели бы быть рабами, чтобы вместе со Спартаком бороться заосвобождение рабов. Я же заявил, что рабом быть не хочу. Это произвело навсех дурное впечатление Меня прорабатывали на сборе пионерского отряда и наклассном собрании. В конце концов мне пришлось уступить, но лишь частично: ясогласился бороться за ликвидацию рабства вместе со Спартаком, но не вкачестве раба, а в качестве свободного римлянина, перешедшего на сторонурабов. Я аргументировал свою позицию тем, что Маркс и Энгельс были выходцамииз буржуазии, но перешли на сторону пролетариата. И меня простили. В этомслу[77] чае весь класс обрушился на меня по причине чисто идеологическогохарактера. В нашем классе были ученики всех социальных категорий — подхалимы,карьеристы, ябедники, старательные, индифферентные и т. д. Чем взрослеестановились мы, тем отчетливее проявлялись эти качества. Но эти различия неиграли существенной роли и не разрушали дружеских отношений. Я скороприобрел репутацию самого способного ученика, не заботившегося об отметках,не заискивавшего перед учителями, не вылезавшего на вид. И потому ко мнехорошо относились даже самые карьеристически ориентированные ученики — я имне мешал и не конкурировал с ними. Никаких карьеристических качеств у менятак и не появилось. Не развилось и стремление конкурировать с другими.Успехи других никогда не вызывали у меня чувства зависти. Я остро ощущал ипереживал лишь случаи несправедливости (да и то внутренне, про себя), причемгораздо болезненнее, когда они касались других. Такой тип поведения я выработал для себя отчасти вследствие воспитания всемье, отчасти же как самозащитную реакцию в тех условиях, в каких яоказался. Я был одиноким, не имел опоры в семье, к тому же лишенныйсоциальных амбиций, не имел никакой склонности к доминированию над другими.К этим причинам в результате чтения и размышлений присоединилась затем ещеодна — сознательная склонность играть роль "лишнего человека" и выпадающегоиз общей массы исключительного одиночки. Я очень рано открыл для себяЛермонтова, и он стал моим любимым писателем на всю жизнь. Лермонтовскийпсихологический тип удивительным образом совпал с моими наклонностями.Сделал свое дело и врожденный психологический аристократизм, перешедший комне (и к другим моим братьям и сестрам в той или иной мере) как поотцовской, так и по материнской линии. По всей вероятности, это качество,хотя и встречающееся довольно редко, является общечеловеческим. Такимприрожденным психологическим аристократизмом в очень сильной степениобладает моя жена Ольга, которая родилась уже после войны также в обычноймногодетной русской семье. В 1933 году я попал в гости к девочке из нашегокласса, принадле[78] жавшей к очень интеллигентной семье. Звали ее Наташей.Ее отец был крупным авиационным инженером, а мать — актрисой, вышедшей издворянской среды. И я, деревенский Ванька, повел себя так, что мать этойдевочки назвала меня "переодетым принцем". Забавно, что такое мое поведениебыло обусловлено психологически лишь крайней растерянностью,стеснительностью и испугом. Кроме того, прочитав какую-то книгу, проиндейцев, я усвоил правило: никогда ничему не удивляться, делать вид, чтодля тебя ничто не ново. Я начал играть в такого благородного "индейца". Играперешла в привычку. Я стал смотреть на все человеческие слабости и соблазнысвысока, с позиции "переодетого принца". Эта позиция оказалась оченьэффективной в преодолении всех тех неприятностей, с которыми мне предстоялоиметь дело в жизни. В первые годы жизни в Москве я прочитал рассказ Лавренева "Сорок первый".По этому рассказу уже в послевоенные годы мой друг Григорий Чухрай поставилзамечательный фильм. В этом рассказе красные партизаны взяли в плен белогоофицера. Им пришлось идти через пустыню. Партизаны выбились из сил, а белыйофицер шел как ни в чем не бывало (так казалось партизанам). Командирпартизан спросил его, чем объясняется такое его поведение. Офицер ответил:преимуществом культуры. Прочитав рассказ еще мальчиком, я решил идти по пустыне жизни так, какэтот офицер, — не показывая вида, что мне было плохо, и сохраняя достоинствопри всех обстоятельствах. Должен сказать, что я не был абсолютным исключением на этот счет. В годымоего отрочества и юности идеи духовного и поведенческого аристократизма втой или иной форме бродили в нашей среде. Они совпадали с принципами моралиидеалистического коммунизма. С первых же дней учебы в московской школе яподружился с мальчиком, жившим через несколько домов от моего дома на нашейулице. Звали его Валентином Марахотиным. Он стал одним из самых близких моихдрузей на всю жизнь. Он был чрезвычайно красив в русском стиле, атлетическисложен, смел, до болезненности честен и самоотвержен. Он покровительствовалвсем [79] в округе, кого могли обидеть уличные ребята. Я ему тоже был обязанмногим. Отец у него умер от пьянства, а мать скоро заболела. Валентинупришлось бросить учебу и начать работать. Уже с четырнадцати лет онподрабатывал водолазом на водной станции и тренером по плаванию. Хотя он неполучил хорошего образования, он имел все основания считаться "переодетымпринцем". Я его очень любил и относился к нему как к брату. Людей такоготипа мне посчастливилось встретить много, особенно во время войны. Тогдапроисходила своеобразная поляризация человеческих типов. ПЕРВЫЕ ОТКРЫТИЯ Мои первые творческие открытия не имели ничего общего ни с наукой, ни сискусством. Они были бытовыми. В Москву меня отправили в ботинках. Ноботинки были женские. Чтобы меня не дразнили за это, я догадалсязаворачивать верх ботинок внутрь так, что получались мужские ботинки. Носковв деревне не было. Мать снабдила меня портянками. В Москве отец купил мненоски. Носил я их не снимая, пока пятка не протерлась. Я перевернул носки насто восемьдесят градусов, так что дыра оказалась сверху. И носил опять доновой дыры. Потом я повернул носки на девяносто градусов к дырам. Когдаобразовалась третья дыра, перевернул еще раз на сто восемьдесят градусов.Потом я спустил носки так, что дыры сдвинулись с пятки, и носил еще до техпор, пока не образовались еще четыре дыры. Носки стирал с мылом под краном,делал это вечером, чтобы они высохли к утру, к школе. Наконец я стал штопатьдыры. Сколько времени я проносил те мои, первые в жизни носки, не помнюдаже. Аналогично приходилось выкручиваться с другими предметами одежды. С едой.С книгами и тетрадями. Я научился сам ремонтировать ботинки, штопать дыркина брюках так, чтобы не было видно штопку, и готовить самую примитивную еду- варить картошку, макароны, кашу. Но величайшим моим открытием того времения считаю успешную борьбу со вшами. Они, конечно, завелись. А в школе каждыйдень устраивали про[80] верку на гигиену, имелись прежде всего в виду вши. Ябоялся, что меня выгонят из школы из-за грязи и вшей, и потому с первых жедней начал тщательно мыться под краном и уничтожать насекомых, чтобы они, покрайней мере, не выползали на воротник рубашки. Потом мне пришла в головуидея — проглаживать все швы рубашки и нижнего белья раскаленным утюгом.Успех был полный, но зато я пожег рубашки. Впрочем, это было уже не стольопасно. Наконец я попробовал смачивать швы одежды денатуратом,использовавшимся для примусов. Результат был тоже хороший, но от меня сталопахнуть, как от заядлого алкоголика, и от денатурата пришлось отказаться.Такого рода открытиями был занят у меня весь год. Думаю, что эта вынужденнаябытовая изобретательность послужила первой школой изобретательностиисследовательской. ШКОЛА ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ Мне в детстве в семье привили представление о том, что в мире существуетнечто чистое, светлое, святое. Сначала воплощением этих представлений былнекий религиозный Храм. Но религия была смертельно ранена. Храм былразрушен. А потребность в таком Храме осталась. Атакой Храм для меня нашелсясам собой: школа. Школа, в которой я проучился с 1933-го по 1939 год, была построена в 1930году и считалась новой. Она не была исключением в то время. Но таких школбыло еще немного. Она не была привилегированной. Но вместе с тем она былаодной из лучших школ в стране. Она еще не успела стать типичной, но былахарактерной с точки зрения отношения к школе в те годы и с точки зренияосновных тенденций в образовании и воспитании молодежи. В большинстве школдело обстояло хуже, в некоторых школах — лучше. Но если бы нужно былоописать самое существенное в советской школьной системе тридцатых (т. е.предвоенных) годов, я бы выбрал именно нашу школу как классический образец.Это дело случая, что я оказался в ней. Но думаю, что я стал тем, чем я стал,в значительной мере благодаря тому, что учился именно в такой школе. [81] Прежде всего — само здание школы. В предвоенные и особенно в послевоенныегоды в Москве были построены сотни новых прекрасных школ. Но моя школа,ставшая к тому времени старой, осталась непревзойдЇнной — так мнепоказалось, когда я перед эмиграцией на Запад пришел на БольшуюПереяславскую улицу в последний раз посмотреть на нее. Посмотреть насохранившееся здание, в котором теперь помещалась школа, абсолютно ничегообщего не имевшая с той, в которой я учился. Та школа исчезла навсегда впрошлое. Если здание школы прекрасно выглядело в 1978 году среди новыхвысоких домов, то как же она должна была восприниматься в тридцатые годы вокружении жалких домишек (в основном деревянных и полуразрушенных),построенных еще задолго до революции?! В особенности для тех из детей, ктожил в тесных и мрачных комнатушках в сырых подвалах и деревянных развалюхах,школа казалась прекрасным дворцом будущего коммунистического общества. 1933-й и 1934 годы были голодными. Минимум продуктов питания можно былополучить только по карточкам. В школе дети из самых бедных семей получалибесплатный завтрак, а прочие могли кое-что покупать по сниженным ценам вбуфете. Для меня эти школьные завтраки в течение трех лет были весьмасерьезным подкреплением. Были они, конечно, убогими. Но в дополнение к тому,что мне удавалось съесть дома, они сохранили мне жизнь. В школе мне такжевыдавали иногда ордера на одежду и обувь — особые бумажки с печатями, покоторым я мог очень дешево купить рубашку, ботинки или брюки в особыхмагазинах. Несколько раз мне выдавали рубашки и обувь бесплатно. Для этоготребовалось особое решение родительского и педагогического совета. Физическислабых от недоедания детей иногда направляли в однодневные дома отдыха, гдеможно было получить еду. Бывал в таких домах и я. В школе постоянноорганизовывали всякого рода экскурсии — в зоопарк, в ботанический сад, впланетарий, в многочисленные музеи. Часто во время таких экскурсий нас поиличаем с сахаром и давали бутерброды с сыром или колбасой. Уровень преподавания в школе был чрезвычайно высоким. Я думаю, что кконцу тридцатых годов советская [82] школа в той ее части, в какую входиланаша школа, достигла кульминационного пункта. В послевоенные годы во многихотношениях началась деградация школьной системы образования и воспитания. Втридцатые годы школьный учитель еще оставался по традиции одной из самыхпочетных фигур общества. Учителя были высококвалифицированными иэнтузиастами своего предмета. И нравственный их уровень был очень высоким:они служили образцом для молодежи. Приобщение к культуре на первых порах происходило для меня также черезшколу. Это упоминавшиеся выше экскурсии, различного рода кружки,коллективные походы в музеи, в кино и в театры. В нашей школе былдраматический кружок. Руководил им профессиональный артист одного измосковских театров Петр Крылов. Кружок был очень серьезный. На смотраххудожественной самодеятельности Москвы он систематически занимал призовыеместа. В его репертуаре были такие пьесы, как "Борис Годунов" Пушкина и"Горе от ума" Грибоедова. Но преобладали пьесы советских драматургов. Оченьуспешно была поставлена "Любовь Яровая" Тренева. Одна постановка (называласьпьеса "Ошибка инженера Кочина") сыграла роковую роль в моей жизни, о чем ярасскажу потом. В школе часто устраивались концерты самодеятельности. Помимочленов драматического кружка, в них принимали участие дети, обучавшиесяискусству в других местах — в кружках при музыкальных и танцевальных школах,в Доме пионеров (предшественнике Дворца пионеров). На уроках литературыуделялось серьезное внимание художественному чтению. Некоторые ученикихорошо читали Пушкина, Лермонтова, Блока, Маяковского. Один парень изсоседнего класса прекрасно сыграл роль Гулливера в кинофильме. Он был убитво время войны. Другой потрясающе играл комические роли в инсценировкечеховских рассказов. Он поступил потом в театральное училище. Но во времявойны умер от туберкулеза. Я тоже попробовал артистическую карьеру, но неудачно. Я принимал участиев постановке пьесы про классовую борьбу в США. Пьеса называлась "Бей,барабан!". Моя роль была без слов: я изображал пионера, которого убивалполицейский. Над моим телом амери[83] канские юные революционеры произносилиречи. Затем меня укладывали на импровизированные носилки и торжественноуносили со сцены под грохот барабана. Однажды я схватил насморк. В тотмомент, когда я лежал якобы мертвый и в зале и на сцене наступила гробоваятишина, я громко шмыгнул носом. В зале начался смех, а когда меня уносили, ягромко чихнул. На этот раз рассмеялись и артисты. Меня уронили, и я сам ушелсо сцены под общий хохот в зале. На этом моя артистическая карьеразакончилась. В школе был кружок рисования. Руководил им студент какого-тохудожественного училища (по имени Женя). Была специальная комната длязанятий кружка. В обязанности этого студента входило также художественноеоформление школы — лозунги, плакаты, стенды к важным датам с композициямифотографий и вырезок из журналов и газет. У нас были также уроки рисования.Учитель рисования также принимал участие в художественном оформлении школы.Наша школа с этой точки зрения была лучшей в районе и одной из лучших вМоскве. Десятки способных к рисованию учеников были вовлечены в это дело. Вшколе, кроме того, была Ленинская комната — небольшая комната, в которойсобиралось все, что касалось Ленина. Оформлением ее заведовал такжеупомянутый студент. Меня в кружок рисования не взяли, так как я не стремилсяк точному изображению предметов. У меня получались скорее карикатуры напредметы и на людей. У нас были даже уроки музыки. Учитель, заметив, что у меня не было ниголоса, ни слуха, но что я что-то постоянно рисовал, предложил мне "рисоватьмузыку", т. е. изображать в рисунках то, как я воспринимал музыку. Я целыйучебный год усердно занимался этим. Учитель коллекционировал мои рисунки ирассказывал нам непонятные вещи о соотношении звуковых и зрительных образов.Учитель был стар. На следующий год он умер и уроки музыки прекратились, нопоявился музыкальный кружок. В него я, конечно, не записался по причине, окоторой уже говорил выше. Наконец, в школе были прекрасно организованы спортивные уроки испортивные внеурочные секции Ученики нашей школы неоднократно становилисьчем[84] пионами страны по гимнастике среди юношей. Я еще в деревне здоровобегал, прыгал и плавал. И в Москве я обнаружил хорошие спортивныеспособности в легкой атлетике, а также в бегании на лыжах на большиедистанции. Но заниматься в спортивных секциях не стал из отвращения ксоревнованиям всякого рода. Большинству учеников школа давала то, что они не имели в семьях. Родителиих были, как правило, плохо образованными. Они испытывали уважение к своимболее культурным детям, надеялись на то, что образование выведет их детей наболее высокий социальный уровень. Тогда многие делали стремительные взлетына вершины общества в самых различных сферах. Казалось, что это становитсяобщедоступным. Выпускники школ практически все (за редким исключением) моглипоступить в институты. Для них проблемой был выбор института,соответствующего их способностям и желаниям. Хотя нам всячески прививалиидеологию грядущего равенства, большинство учеников воспринимали школу каквозможность подняться в привилегированные слои общества. Хотя все спочтением говорили о рабочем классе как о главном классе общества, рабочимимало кто хотел быть. Лишь самые неспособные и испорченные улицей дети шли врабочие. Эта возможность подняться в верхи общества в гораздо большейстепени делала жизнь радостней и интересней, чем идеи всеобщего равенства, вкоторые мало кто верил. В 1933 году еще существовала педология, разгромленная вскоре как"буржуазная псевдонаука". Педологи изучали наши способности и предсказывалинаше будущее, вернее, зачисляли нас заранее в какую-то социальную категорию.Одним из тестов было продевание ниток через дырочки в палках. Я это делалочень быстро, и меня педологи зачислили в рабочие, причем в текстильщики.Большинство других учеников класса педологи зачислили в категориюинженерно-технических работников. Некоторое время все они смотрели на менясвысока, как будущие инженеры должны были бы смотреть на простого работягу.Но вот педологию ликвидировали, их выводы о нас объявили ложными и дажевраждебными. Будущие инженерно-технические работники приуныли. Я ихуспокаивал, обещая стать рабочим-текстильщиком.[85] МОИ ШКОЛЬНЫЕ УВЛЕЧЕНИЯ У нас в школе особенно хорошо преподавали математику и литературу. Иочень многие ученики стали одержимы ими. Я был в их числе. С первого годаучебы в этой школе (с пятого класса) я стал первым учеником в классе поматематике и до конца был одним из лучших математиков школы среди учеников.Я принимал участие в математических олимпиадах, причем успешно. Но я неотдавал предпочтения математике перед другими увлечениями, и потому я не былв числе любимых учеников учителей математики. И потому они не проявлялиособой заинтересованности во мне как в математике. Впоследствии я убедился втом, что для успеха в какой-то сфере человеческой деятельности мало иметьспособности к этой деятельности. Даже при выдающихся способностях, но приотсутствии тех, кто способен тебя поддержать и отстаивать признание твоихспособностей, успех невозможен. В одной математической олимпиаде я надвадцать минут раньше всех решил все задачи, причем кратчайшим способом, ноне был даже упомянут в числе лучших.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 купить детскую коляску через интернет магазин    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/decori-decori/toscana/94679/ 

Я потом поинтересовался, в чем дело.Один из членов комиссии сказал мне, что мои решения были действительносамыми простыми. Но требовалось не это. Требовалось продемонстрировать болееширокие познания. Кроме того, я не имел никакой поддержки и известности, ябыл тут человеком случайным. Впоследствии, став известным логиком и решивряд важнейших проблем, я столкнулся с той же ситуацией. Мое решение проблемоказалось слишком простым в наш век, стремящийся к возможно сложному решениюпустяковых проблем. И у меня не оказалось никакой серьезной социальнойподдержки, т. е. не оказалось людей и организаций, заинтересованных впризнании сделанного мною. Тогда, в юности, я испытал первую горечь отфактической несправедливости людей и организации человеческой жизни вообще.Потом я с проявлениями такой несправедливости сталкивался постоянно и вродебы привык к ним. Я сделал принципиальные выводы из этого, но боль от нихосталась. К несправедливости вообще привыкнуть нельзя. Ее можно лишь терпетьв силу невозможности преодолеть ее. [86] Другим моим увлечением была литература. Литература, наряду с математикой,считалась у нас основным предметом. И преподавалась она очень хорошо. Помимопроизведений, положенных по программе, учителя заставляли нас читать массудополнительных книг. Да нас и заставлять не надо было; чтение было основнымэлементом культурного и вообще свободного времяпровождения. Мы читалипостоянно и в огромном количестве. У нас было своеобразное соревнование, ктобольше прочитает, кто оригинальнее ответит на уроке или напишет сочинение.Сочинения мы писали довольно часто. И опять повторилась ситуация, подобнаяматематике. Я получал отличные отметки. Сами ученики признавали во мнелучшего в классе знатока литературы, а мои ответы и сочинения самымиоригинальными. Но учителя почему-то избегали признавать это вслух. Вкачестве лучшего ученика по литературе официально признавался парень,который усердно и хорошо учился, но никакими особыми способностями необладал. Зато он подходил по другим критериям на рольобразцово-показательного ученика. Впоследствии он оказался в числе тех, ктописал на меня донос в органы государственной безопасности (нынешнее КГБ).Его звали Проре. Это имя было образовано как сокращение для слов"пролетарская революция". В двадцатые и тридцатые годы было изобретеномножество имен такого рода, например Владилен (от Владимир Ленин), Марлен(от Маркс и Ленин), Сталинир. Как в математике, так и в литературе во мне было что-то такое, что неукладывалось в рамки принятых представлений и стандартов, что настораживалоокружающих, заставляло проявлять сдержанность и даже препятствовать мне впроявлении моих потенций. Они чувствовали во мне что-то чужеродное ихсобственной натуре. Любопытно, что уже после войны мы, выпускники школы,как-то собрались на традиционную встречу. Пришла наша учительницалитературы. Принесла наши лучшие работы, которые она сохранила, несмотря нина что. И в качестве лучших литературных сочинений учеников за всю еепедагогическую практику она показала мои сочинения о Маяковском и Чехове. Нопочему она не высказала свое мнение тогда, когда это было актуально важнодля меня? [87] Я уже тогда замечал, что у людей вызывали раздражение мои успехи. Ониреагировали на них так, как будто я претендовал на то, что мне не положено.В самом деле, какой-то деревенский Ванька, живущий впроголодь в сыромподвале, причем без нормальной семьи, тощий и плохо одетый, — и вдругпозволяет себе без особых усилий проявлять лучшие способности, чем дети изблагополучных, уважаемых и интеллигентных семей! Других раздражало то, что ямог оторваться от их уровня и возвыситься за счет этих способностей. Третьихраздражало то, что я сам с пренебрежением относился к своим успехам. Яникогда не интересовался тем, какую отметку мне ставили в дневник. Ипроявлял внешнее безразличие в случаях, когда мне явно несправедливозанижали отметки или умалчивали о том, что я что-то сделал лучше других.Короче говоря, готовность общества отторгнуть меня от себя как нечто неотвечающее его требованиям я ощущал уже в школьные годы. ОБЩЕСТВЕННАЯ РАБОТА В 1934 году Ленинскую комнату переименовали в Сталинскую комнату и,естественно, изменили ее задачу. Это была первая, а может быть, единственнаяв стране школьная Сталинская комната. Высшее начальство высоко оценилоинициативу школы. На нее выделяли дополнительные средства. Так чтохудожественно-оформительская деятельность стала в школе очень активной.Вовлекли в нее и меня, поскольку стало известно о моей склонности крисованию. Но мое участие в этом деле чуть было не стало для менякатастрофой. Мне поручили нарисовать (вернее, перерисовать из журнала)портрет Сталина для стенной газеты. Я это сделал весьма старательно, нокогда мое творчество увидали, то в школе возникла паника. Хотели былопортрет уничтожить сразу, но о нем донесли директору и комсоргу школы. Довойны в некоторых школах Москвы были особые комсомольские организаторы(комсорги) от ЦК ВЛКСМ. Был такой комсорг и у нас, который заодно выполнялфункции представителя органов государственной безопасности. Он решилизобразить мой портрет [88] Сталина как вражескую вылазку — так, очевидно,ужасно он был сделан. Меня спас руководитель рисовального кружка, сказав,что я прирожденный карикатурист, не сознающий еще своей способностивоспринимать все в карикатурном виде. Меня простили. Вождей рисовать мнезапретили. Меня включили в отдел сатиры и юмора стенной газеты. И я началрисовать карикатуры и придумывать к ним подписи. Работа в отделе сатиры и юмора стенных газет стала моей общественнойработой на всю мою последующую жизнь в Советском Союзе. Меня заставили еюзаниматься, учтя мою склонность к карикатурам и шуткам. Но она, в своюочередь, способствовала развитию у меня критического отношения к окружающейдействительности. Я стал все больше и больше обращать внимание наотрицательные явления, причем не на из ряда вон выходящие, а заурядные,являющиеся нормой жизни. ВНЕШКОЛЬНЫЕ УВЛЕЧЕНИЯ В 1936 году я стал посещать архитектурный кружок Дома пионеров, хотя ужевышел из пионерского возраста. Я был не один такой перезревший "пионер". Всечлены кружка были моего возраста, а некоторые даже старше. Дом пионеровсыграл огромную роль в жизни московских детей в тридцатые годы. Мне потоммногие говорили, что эту роль он продолжал играть и в послевоенные годы. Мояжена Ольга и ее сестра Светлана занимались в музыкальном кружке Домапионеров и всегда с восторгом вспоминали о нем. Вместо него потом построилиДворец пионеров. Моя дочь Тамара посещала кружок рисования в нем. Но ееотношение к нему было уже иного рода, чем мое. Советское общество сталобогаче, советские люди стали прагматичнее. Пропало ощущение сказочности ипраздничности, какое у нас было связано с таким исключительным по темвременам явлением, каким был Дом пионеров. Руководителем нашего кружка был М.Г. Бархин, ставший впоследствииизвестным теоретиком архитектуры. С этим кружком я объездил все архитектурноинтересные места Подмосковья. Не раз бывал в Ленинграде. [89] В этом, 1936 году в газете "Пионерская правда" была напечатана моя статья(совместно с моим соучеником и тогдашним другом Р. Розенфельдом) о поездкево Владимир. Статья была снабжена моими рисунками. Это была моя перваяпубликация. Р. Розенфельд стал со временем известным археологом. Очень основательно мы изучали план реконструкции Москвы, одобренный (какнам говорили) Сталиным, и его осуществление в реальности. Обсуждали и планКорбюзье, причем весьма уважительно. Развивал свои идеи Бархин. Незадолго доэмиграции я прочитал в каком-то журнале статью Бархина о градостроительстве.В ней он высказал идеи, которые мы от него слышали в нашем кружке ещепятьдесят лет назад. Мне было жаль старую Москву, на моих глазах сносившуюся с лица земли. Дореволюции Москву посетил К. Гамсун. Он считал ее одним из самых красивыхгородов мира. Об этом я прочитал еще в деревне. Люди, разрушившие старуюМоскву, думали, что они это сделали в интересах бытовых удобств итранспорта. Теперь это считают преступлением. Мне одинаково отвратительнокак то, так и другое. Советская история выглядит одинаково гнусно как всовершении гнусностей, так и в их осуждении. ИДЕЙНОЕ ВОСПИТАНИЕ Тридцатые годы были самыми мрачными и, одновременно, самыми светлыми всоветской истории. Самыми мрачными в смысле тяжелых условий жизни масснаселения, массовых репрессий и надзора. Самыми светлыми по иллюзиям и понадеждам. Мы получили широкое общее образование, включившее знакомство смировой историей и достижениями мировой культуры. Нас воспитывали в духегуманизма и идей лучших представителей рода человеческого в прошлом. Намстарались привить высокие нравственные принципы. Что из этого вышло на деле- другой вопрос. Реальность оказалась сильнее прекраснодушных пожеланий иобещаний. И из смещения благих намерений и их воплощения в жизнь родилисьчудовища и уроды, герои и страдальцы, палачи и жертвы. [90] Многие представители моего поколения восприняли обрушенный на них потоквысоконравственных наставлений и многообещающих идей вполне искренне исерьезно. Большинство идеалистов такого рода погибло на войне или всталинских лагерях. Кое-кто превратился в бунтаря против той реальности,которая оказалась в вопиющем противоречии с его нравственными и социальнымиидеалами. Я оказался в числе этих немногих чудом уцелевших бунтарей. Значительную часть нашего образования составляло изучение революционныхидей и событий прошлого, вольнодумства, протестов против несправедливости,бунтов, восстаний, борьбы против мракобесия и т. д., короче говоря — всеготого, что было проявлением восстания против существовавшего порядка вещей.Героями нашей юности становились люди вроде Спартака, Кромвеля, Робеспьера,Марата, Пугачева, Разина, декабристов, народников и, само собой разумеется,большевиков. Вся история человечества во всех ее аспектах преподносилась намкак борьба лучших представителей рода человеческого против неравенства,эксплуатации, несправедливости, мракобесия и прочих язв классового общества,как борьба их за претворение в жизнь самых светлых и благородных идеалов. Нам рекомендовали книги, героями которых были борцы против язв прошлыхобщественных устройств. И мы читали эти книги с удовольствием. Даже книги ореволюции, Гражданской войне и о последующей советской истории былипостроены так, что герои их выдерживали борьбу против каких-то темных сил ивообще морально порицаемых явлений. Эти герои создавались по образуреволюционеров прошлого. Поскольку советское общество считалось конечнымрезультатом всей прошлой борьбы за счастье человечества и высшим продуктомвсей предшествовавшей истории, нашим воспитателям даже в голову не приходиламысль о том, что все революционные идеи прошлого могут быть обращены насоветское общество, что последнее может само стать предметом протеста иисточником бунта. Так что когда я во время допроса на Лубянке в 1939 годувысказал следователю, допрашивавшему меня, эту мысль, он просто оторопел отнеожиданности. [91] Легко быть умным и смелым задним числом, глядя на прошлое с высоты нашихдней. Теперь многие удивляются, как это люди в те годы позволили себяобмануть. При этом эти умники и смельчаки не замечают того что сами по ушипогрязли в обмане и самообмане иного рода, в современном обмане. И одним изпризнаков современного самообмана является то, что идейное состояниесоветских людей прошлого рассматривается ими как обман и самообман. Яутверждаю категорически, что в таком грандиозном процессе, какой пережиластрана, имели место бесчисленные случаи обмана и самообмана, но процесс вцелом не был обманом и самообманом. Дело обстояло вовсе не так, будтокакая-то кучка людей на вершине общества хорошо понимала реальность ипреднамеренно вводила людей в заблуждение, будто среди обманываемых быломного таких, которые тоже все понимали, но принимали участие в обмане,извлекая для себя выгоду. Реальная история огромной страны не имеет ничегообщего с таким взглядом на нее как на результат интрижек, своекорыстныхмахинаций и криминальных действий. В реальности происходило формирование нового человека, адекватного новымусловиям существования. Когда речь идет о многомиллионных массах людей,бессмысленно рассчитывать на то, что идеологическое воспитание сделает людейименно такими, как хочется воспитателям, и сделает такими всех. В воспитаниимасс людей принимает участие множество факторов. Их воздействие на людейразлично, порою противоположно по результатам. И лишь какая-то часть людейподдается обработке в желаемом духе. Если не все в людях становится таким,как хотелось бы, и если не все люди становятся такими, как хотелось бы, этоне означает, что система воспитания потерпела крах. Эффективность системывоспитания масс оценивается по тому, что она все-таки внесла в общий процессформирования сознания людей и какую роль этот вклад сыграл в историческомпроцессе в данную эпоху. Я утверждаю, что система идейного воспитания,сложившаяся в стране после революции и достигшая расцвета в тридцатые годы,блестяще выполнила ту историческую задачу, какая на нее и возлагаласьобъективно. Благодаря этой системе до[92] статочно большое число людей былосделано таким, как требовалось обстоятельствами, и массы людей былиприведены в такое состояние, какое требовалось этими обстоятельствами. То,что в стране было сделано в смысле социальной, экономической и культурнойреволюции, было бы невозможно без идейного воспитания масс людей. И что быни говорили о поведении миллионов людей в период войны, якобысвидетельствовавшем о крахе советской системы и идеологии, на самом делеименно война была самой показательной проверкой эффективности мощнейшейсистемы идейного воспитания тех лет. Говоря так, я вовсе не хочу петь дифирамбы этой системе. Я хочу лишьобратить внимание на то, с каким могучим механизмом обработки сознания людейя имел дело в те годы. Легко быть критически настроенным теперь, когда годыминовали и даже сами советские лидеры заговорили как диссиденты. Аперенеситесь мысленно в прошлые годы, в условия тридцатых годов! Ипредставьте себя мальчишкой, живущим в массе людей, охваченным грандиознымииллюзиями и столь же грандиозным страхом усомниться в них, испытывающим насебе ежечасно и ежедневно действие гигантского механизма идеологическойобработки! Это теперь, когда лавина истории уже пронеслась и вы смотрите напрошедшее, находясь в полной безопасности и имея сведения о том, чтопричинила лавина, можно позволить себе смотреть на все свысока и снасмешкой. А что было бы с вами, если бы вы, ничтожная песчинка, оказалисьна пути великой лавины истории?! Я был такой ничтожной песчинкой. Я еще незнал, что я сам есть такое, в какой исторической ситуации оказался, что изсебя представлял исторический поток, захвативший меня, я был одним избесчисленных объектов воздействия общества — объектом воспитания исамовоспитания гигантского социального организма с гигантской системойобработки сознания людей. Механизм идейного воздействия на человека не сводился к специальнымучреждениям и людям, к специальным урокам и словам. Дело в том, что онпронизывал все мое социальное окружение, организовывал буквально всех людейна это дело. Этим была прониза[93] на вся жизнь, и уклониться от этого былоневозможно даже при желании. Но и желания этого не было. Когда у менясозрело желание пойти против этого всеобщего потока, я все-таки сумелчего-то добиться. Но тогда, в 1933 году и первые годы жизни в Москве, я, каки все, был во власти этого потока. Более того, я был захвачен, может быть,даже сильнее других из-за того тяжелого положения, в каком оказался вМоскве. Психологически коммунизм есть идея нищих, не способных избавиться отсвоей нищеты. А я был нищим среди нищих. Новое коммунистическое общество мыслилось как воплощение всех мыслимыхдобродетелей и полное отсутствие всех мыслимых зол. И адекватный этомуобщественному раю человек представлялся неким земным святым, некимкоммунистическим ангелом. Из нас на самом деле хотели воспитать такихкоммунистических ангелов. Кто мог тогда знать, что реальностью таких ангеловявляются дьяволы?! Кто мог тогда думать о том, что существуют объективныезаконы социальной организации, независимые от воли и желания высшихруководителей?! Их и сейчас-то не хотят признать даже специалисты. Так чтоуж говорить о миллионах людей, имеющих для этого слишком слабое образование,и об их вождях, не заинтересованных в познании этих законов! А объективныезаконы жизни коммунистического общества делали свое неумолимое дело, вносясвою долю в воспитание людей. Они вынуждали миллионы людей приспосабливатьсяк новым условиям бытия, игнорируя призывы вождей и идеологическихнаставников становиться коммунистическими ангелами. Лишь чудом выживавшиеодиночки становились жертвами конфликта между прекрасными идеями и жуткойреальностью, вынуждались на бунт, бунт иррациональный, бунт отчаяния. Такимодиночкой волею судьбы оказался я. МОЙ ДЕТСКИЙ СОЦИАЛЬНЫЙ ОПЫТ Идейное формирование человека не есть некий гармоничный, упорядоченныйпроцесс, подобный регулярному и последовательному изучению учебногоматериала. На самом деле оно есть хаотическое брожение, до [94] поры довремени остающееся скрытым от внешних наблюдений и обнаруживающее себя пороюв нелепой и неадекватной форме. Ниже я опишу лишь отдельные стороны иэпизоды моего формирования, не претендуя на психологическую глубину исистематичность. Я был бездомным и потому ходил по домам школьных товарищей. Со мнойпочему-то стремились дружить почти все — я был удобен для дружбы.Естественно, я имел возможность наблюдать, как живут различные люди, исравнивать. В одних домах я видел нищету, сопоставимую с моей собственной, вдругих — сказочное (для меня) изобилие. В одних домах я видел циничныйпрактицизм и расчетливость, в других — романтический идеализм ибесшабашность. Короче говоря, хотел я того или нет, а факты лезли сами вголову, и сравнений невозможно было избежать. Ничего удивительного в такомразнообразии уровня и стиля жизни людей, казалось бы, нет. Но нам об этомникто и нигде не говорил. Это признавалось в отношении дореволюционнойРоссии и в отношении капиталистических стран. Но когда речь заходила о нашемобществе, то подчеркивалось то положительное, что было сделано, и будущееизобилие. Я замечал бытовые контрасты сам. Это были мои личные открытия.Сегодня эти "открытия" кажутся наивными и смешными. И я говорю о них не снамерением сделать вклад в социологию коммунизма, а с намерением указать наодин из факторов формирования сознания одиннадцатилетнего деревенскогомальчишки, оказавшегося в самом центре нового общества. Когда я начал учиться в Москве, в нашем классе было тридцать шестьучеников. Жизненный уровень по крайней мере двадцати из них был нищенским,десяти — средним, пяти или шести — выше среднего. Эти привилегированныеученики ("аристократы"), за исключением одной девочки, о которой я расскажуспециально потом, жили в "новых домах" — в квартале новых домов, построенныхв начале тридцатых годов по немецким образцам. Квартиры в этих домах по темвременам были огромными и имели все современные бытовые удобства. Однаждынас водили на экскурсию в этот квартал. Нам сказали, что при полномкоммунизме все граждане общества будут жить в таких домах. Наши "аристо[95]краты" смеялись; они, выходит, уже жили в полном коммунизме. Их за это небранили — боялись, что они пожалуются своим важным родителям. Отец одного изэтих "аристократов" был важным начальником не то в ЦК, не то в НКВД. Ипарень в школе тоже чувствовал себя начальником. Отец другого "аристократа"(звали его Игорь) был журналистом, неоднократно ездил за границу, и самИгорь родился в Париже. Кто были родители других "аристократов", живших в"новых домах", я не помню. С Игорем я дружил и довольно часто бывал у него дома. Он хорошо учился ихорошо рисовал. Мы вместе делали стенные газеты и писали лозунги дляоформления класса- У семьи Игоря на четырех человек была квартира гораздобольшего размера, чем на все шесть семей в нашем подвале, не говоря уж обудобствах. С таким бытовым уровнем я столкнулся впервые в жизни. Я былпотрясен, я не позавидовал — чувство зависти мне вообще никогда не былосвойственно. Я был потрясен контрастом со своей квартирой. Потрясение этобыло усилено (и может быть, даже чрезмерно) тем, что идеи коммунистическогообщества как общества всеобщего равенства и справедливости уже запали в моюдушу. Обстановка квартиры, одежда родителей Игоря, отношения в семье, еда -все это настолько сильно подействовало на меня, что несколько дней я был внесебя. Но скоро я выработал в себе защитную реакцию. Я начал делать вид,будто мне все это великолепие безразлично. И поразительное явление: мнескоро это на самом деле стало безразличным. Потом я бывал и в другихзажиточных домах. Иногда мои знакомые и их родители хотели похвастатьсяпередо мной своим благополучием. Они даже обижались на то, что я этоигнорировал. Сначала они приписывали мне равнодушие "деревенской тупости","недоразвитости". Но, прислушавшись к нашим разговорам, они видели, что делов чем-то другом. А в чем именно, они не понимали. Да и я сам тогда еще несформулировал для себя свои жизненные принципы сознательно. Такое отношение к благополучию других было первым шагом на пути кобобщенному отношению к феноменам наблюдаемой жизни. У меня никогда невозника[96] ла мысль, будто эти люди не заслужили свое благополучие илиприобрели его какими-то нечестными путями. Меня поразил сам факт вопиющегонеравенства людей, причем неравенства, являвшегося продуктом уже новогообщества, а не пережитком прошлого. После седьмого класса все наши "аристократы" исчезли. В Москве в этовремя создали специальные военные школы-десятилетки. Двое из "аристократов"поступили в специальную артиллерийскую школу, в которой учился ВасилийСталин. Остальные перевелись в образцово-показательную школу, в которойучились дети высших партийных работников, министров (тогда — народныхкомиссаров), генералов, знаменитых деятелей культуры. В этой школе училасьСветлана Сталина. В тридцатые годы социальное неравенство в системеобразования еще не было таким резким, каким оно стало в послевоенные годы.Но оно уже наметилось. Во всяком случае, я обратил на него внимание.Несколько моих школьных друзей, живших в привилегированных условиях, сталиучиться в привилегированных учебных заведениях — факт, не предусмотренный вмарксистском учении о коммунизме. Одной из "аристократок" была девочка по имени Наташа Розельфельд. Ее отецбыл обрусевшим немцем. По профессии он был летчиком (в Первую мировуювойну), затем стал авиационным инженером. Был одним из сотрудниковзнаменитого авиационного конструктора Туполева. Принимал участие в созданиисамолета, на котором Чкалов, Байдуков и Беляков перелетели в США. Еще довойны награждался орденами, что тогда имело неизмеримо более важноезначение, чем теперь. Беляков (впоследствии генерал-лейтенант авиации) былего личным другом. Мать Наташи бросила сцену, посвятив всю жизнь воспитаниюдвух дочерей. Родители Наташи были людьми совсем иного рода, чем родителиИгоря. Квартира в Москве у них была довольно плохая, в деревянном доме безудобств. Была дача под Москвой, но тоже довольно убогая. Но, несмотря наэто, в их доме постоянно бывало множество людей. Мать Наташи, увлекавшаясяпедагогическими экспериментами, окружала своих дочерей десятками детей,устраивала концерты, спектакли, маскарады. Отец Наташи зарабатывал по темвреме[97] нам много. Но все средства уходили на "педагогическую" и"театральную" деятельность матери. Она сама сочиняла пьесы и участвовала впредставлениях. Первые роли, конечно, всегда играли ее дочери. Обе они былиочень красивыми, особенно Наташа. У них всегда была туча поклонников. В домеу них бывали взрослые и дети, ставшие впоследствии известными. Я ужеупоминал Белякова. Упомяну еще Игоря Шафаревича, ставшего одним изкрупнейших советских математиков, и Сергея Королева, ставшего знаменитымгенеральным конструктором. Он даже собирался жениться на Наташе, но онаотказала ему, так как собиралась выйти замуж за летчика-испытателя,полковника, Героя Советского Союза. Ей не повезло: ее жених скоро погиб вовремя испытания нового самолета. Мать Наташи была председателем родительского комитета школы. Она многораз помогала мне. В частности, благодаря ее усилиям я получал бесплатныезавтраки в школе и ордера на одежду и обувь. Она приглашала меня бывать уних дома. Но я чувствовал себя чужим в сборище талантов, какими считались, аотчасти были и на самом деле дети, наводнявшие их квартиру и дачу. Тем болеея был моложе всех, не принимал участия в спектаклях и маскарадах. Свидетельством неравенства стала для меня и система "закрытых"распределителей продуктов, магазинов, столовых, санаториев, домов отдыха.Эта система возникла сразу же после революции в условиях дефицита. Ееназначением было обеспечение более или менее терпимых условий жизни длячиновников высокого уровня и вообще важных личностей. Но она переросла вспецифически коммунистическую форму распределения жизненных благ. В этойсистеме происходили какие-то изменения, но она как таковая сохранилась досих пор и сохранится навечно, пока существует коммунизм. В этой системесуществовали особые привилегированные магазины "торгсины" (слово "торгсин"есть сокращение для "торговли с иностранцами"). В них продавались продукты ивещи, каких не было в обычных магазинах. Продавались на иностранную валюту,за драгоценности и вообще ценные вещи (фарфоровую посуду, меха, произведенияискусства). Эти "торгсины" ску[98] пали ценные вещи и за обычные деньги.Опять-таки и эта форма привилегированных магазинов сохранилась до сих пор,правда в несколько иной форме (магазины "Березка", например). В семьях моих соучеников, живших на нищенском уровне, постоянно говорилио жизненных трудностях. Тот факт, что какая-то категория людей живет"богато" ("как капиталисты и помещики"), был общеизвестен. К нему относилиськак к чему-то само собой разумеющемуся, т. е. не как к несправедливомуотклонению от норм и не как к преходящему явлению на пути ко всеобщемуравенству, а как к естественному явлению. Отец одного из таких моихсоучеников постоянно утверждал, выпив чекушку водки, что "бедные и богатыевсегда были, есть везде и всегда будут". Мы с ним спорили. аргументируя тем,что узнали в школе о будущем обществе изобилия. Ситуация для меняскладывалась такая. С одной стороны, я видел факт неравенства. С другойстороны, на меня сильнейшее впечатление производили идеи будущегокоммунизма. Я страстно жаждал, чтобы это произошло. Каждое лето я ездил в деревню к матери и видел, какой кошмарнойстановилась там жизнь. Это добавляло свою долю в понимание фактическихсоциальных различий людей и вместе с тем усиливало желание, чтобы обществоизобилия, равенства и справедливости осуществилось на самом деле. Надежда натакое общество подкреплялась не только желанием, но и реальными улучшениямиусловий жизни и интересностью жизни. ЖИЗНЬ СТРАНЫ Отменили карточную систему. Регулярно снижались цены на продукты питания.Появились предметы ширпотреба (одежда, обувь, кухонная утварь и т. д.).Жизнь становилась интересной и насыщенной. Мы ходили на демонстрации,участвовали в пионерских сборах и во всякого рода общественных мероприятиях(сбор металлического лома и макулатуры, посадка деревьев).1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 amigo carolina отзывы    
 панно для ванной комнаты купить 

Нам показывалиновые фильмы, которые с пропагандист[99] ской точки зрения были сделаныпревосходно. Они производили впечатление даже на Западе. А для нас они былипраздниками. Я сам посмотрел раз двадцать фильм "Чапаев" и десять раз "Мы изКронштадта". Нам устраивали чтение новых книг советских писателей. КнигаНиколая Островского "Как закалялась сталь" стала своего рода учебникомкоммунистического воспитания молодежи. Все важнейшие события в жизни страныстановились событиями нашей личной жизни. Начавшаяся реконструкция Москвывоспринималась нами не как разрушение памятников старины и архитектурноеобезображивание города, а как явное улучшение вида города и условий жизни внем. При мне снесли знаменитую Сухареву башню и башни водопровода у Рижскоговокзала, уничтожили бульвары Садового кольца и Первой Мещанской улицы. Идаже это мы воспринимали как неслыханный прогресс. Около нашего дома сломалицерковь. На ее месте построили здание художественно-промышленного училища.Одним словом, жизнь страны, преподносимая нам в героически-романтическомдухе, становилась важнейшим элементом нашей личной жизни и оттесняла куда-тона задний план все реальные ужасы и трудности. И сталинские репрессии мывоспринимали как продолжение революции и Гражданской войны. Впрочем, моегоокружения они тогда не коснулись почти совсем. В соседнем доме арестовалиинженера, затем — его преемника. Но это никакого эффекта не имело.Политические процессы после убийства Кирова мы воспринимали как спектакли иждали новых представлений такого рода. СМЕХ СКВОЗЬ СЛЕЗЫ Несмотря ни на что, внешне я выглядел энергичным, веселым ижизнерадостным. Такую форму отношения к невзгодам нам прививали в семье срождения. У нас в семье много смеялись. Смех был в некотором роде защитнойреакцией от убожества и жестокости бытия. В школе благодаря стенной газете ястал считаться прирожденным юмористом, и я воспринял эту роль. Иногда онаменя заносила слишком далеко. В 1935 году был [100] опубликован проект новойКонституции. Опубликован для всеобщего обсуждения. И его, конечно, обсуждалиповсюду. Считалось, что его сочинил лично Сталин. И мы обсуждали его науроках и на всякого рода собраниях. Я и еще двое моих товарищей затеяли игрув конституцию — сочинили свою шуточную конституцию. Согласно нашейконституции, лодыри и тупицы имеют право на такие же отметки, как иотличники. Самые плохие ученики имеют право поступать без экзаменов в самыелучшие институты. Самые глупые и безнравственные люди имеют право заниматьсамые высокие должности. Народ обязан восхвалять все решения властей. Вот втаком духе мы сочинили целую школьную тетрадку. Выпустили даже свои деньги,на которых было написано, что на них, в отличие от капиталистическогообщества, ничего купить нельзя. Эффект от нашей конституции былколоссальный. В школе началась паника. Появились представители органовгосударственной безопасности. На нас кто-то донес. Нас исключили из школы.Но мы отказались от авторства. По почерку нас уличить не могли, так как мынаписали текст печатными буквами. Расследование длилось две недели. В концеконцов нас восстановили в школе и дело замяли. Это был самый крупный случай политической сатиры в мои школьные годы. Яуже тогда стал проявлять склонность к шуткам на социально-политические темы,но к менее опасным, чем наша конституция. ИДЕЙНЫЙ "ЗАПОЙ" В 1936 году в Москву приехала сестра Анна с братом Николаем. У старшегобрата было уже двое детей. В нашей комнатушке стало жить восемь человек. Ястал готовить уроки в библиотеках-читальнях имени Тургенева или имениГрибоедова. Это было удобно также с точки зрения чтения книг. Кроме того,можно было заводить новые интересные знакомства. В это время я сталувлекаться философией, а также идеями социалистов-утопистов. Я читалсочинения Вольтера, Дидро, Руссо, Гельвеция, Гоббса, Локка, Милля. Прочитал"Государство Солнца" Кампанеллы, "Утопию" Т. Мора, "Икарию" [101] Э. Кабе.Читал Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Мое увлечение стало известно в школе,учителя истории и литературы отнеслись к нему отрицательно: они считали, чтомне еще рано такие книги читать. Я предложил им проэкзаменовать меня, но ониотказались — они сами эти книги не читали. Одновременно я запоем читалхудожественную литературу. Моими любимыми героями стали отважные одиночки,не обязательно революционеры. Просто мужественные люди, ведущие в одиночкуборьбу против каких-то сил зла. Затем я стал увлекаться литературой о"лишних людях", которые тоже относились к категории одиночек, а такжекнигами анархистов и об анархизме. В читальнях меня признали как одержимогокнигами и пускали в книгохранилища, где я часами просматривал книги ивыбирал заинтересовавшие меня. Невозможно подсчитать и перечислить всекниги, которые я прочитал. Многие из них я перечитывал по несколько раз, втом числе книги Гюго, Бальзака, Стендаля, Мильтона, Свифта, Гамсуна, Франса,Данте, Сервантеса… Нет надобности перечислять имена — я перечитал всехвеликих писателей прошлого и признанных еще живших тогда писателей,переведенных на русский язык. А в те годы в Советском Союзе начали издаватьи переиздавать все лучшие достижения мировой литературы. Люди, занимавшиесяэтим (в их числе М. Горький), делали великое дело, произведя для нас отборвсего наилучшего и избавив нас от поисков настоящей литературы. Русскуюлитературу мы изучали в школе. Хотя ей и придавали хрестоматийный ипропагандистский вид, школьные уроки приучали нас к серьезному чтению, канализу литературных произведений и вообще к отношению к литературе как ксамой большой святыне человеческой цивилизации. Значительную часть нашей духовной жизни составляла дореволюционнаярусская литература. Это происходило отчасти благодаря тому, что мы еедосконально изучали в школе, а отчасти — вопреки тому, что мы ее изучали вшколе. Я лично не относил ее к прошлому. Она была для меня спутником в моейповседневной жизни. Я вообще всегда метался между двумя крайностями — междунигилистически-сатирическим и романтически-идеалистическим отношением креальнос[102] ти, что в русских людях встречается довольно часто. Этоповлияло и на мой литературный вкус. Я признавал Пушкина великим поэтом,знал наизусть очень многие его произведения, но не находился под еговлиянием. Моими любимыми писателями были Лермонтов, Грибоедов,Салтыков-Щедрин, Лесков, Чехов. Тургеневым, Достоевским и Толстым неувлекался, хотя читал их. Помнил наизусть многие куски из "Войны и мира","Легенду о Великом Инквизиторе" из "Братьев Карамазовых" и некоторые из"Записок охотника". Мне нравились пьесы А.К. Толстого и А.Н. Островского. УГорького любил лишь его пьесы. Недавно, кстати, перечитал "Клима Самгина".Книга показалась мне надуманной и скучной. Не понимаю, как я мог читать ее вюности. Очевидно, в силу привычки прочитывать от начала до конца любуюкнигу, попадавшую в руки. Огромным открытием для меня было "Путешествие из Петербурга в Москву" А.Радищева. Я настолько был потрясен этой книгой и судьбой автора, что решилсочинить свое "Путешествие из Чухломы в Москву". И многое уже придумал. Непомню, как и почему мой замысел заглох. Изучали мы, конечно, и советскую литературу — Серафимовича, А. Толстого,Маяковского, Шолохова, Фадеева, Блока, Н. Островского, Фурманова, Багрицкогои других. Читали мы много и помимо школьной программы. Блока, Есенина иМаяковского я знал почти полностью наизусть. И вообще, советскую литературуя, как и многие другие, знал очень хорошо. Книг выходило не так уж много, имы их прочитывали все. На мой взгляд, советская литература двадцатых итридцатых годов была очень высокого качества. Шолохов, Фадеев, Лавренев,Серафимович, А. Толстой, Федин, Бабель, Леонов, Эренбург, Ясенский, Ильф,Петров, Тынянов, Олеша, Зощенко, Булгаков, Катаев, Паустовский, Тренев,Вишневский и многие другие — все это были замечательные писатели. Я до сихпор считаю Маяковского величайшим поэтом нашего века, а Шолохова — одним извеличайших прозаиков. Причем мы не просто читали их. Мы вели бесконечныеразговоры на темы их произведений и о достоинствах этих произведений. Этобыло, возможно, потому, что мы прочитывали все [103] их произведения. Такоговнимательного и жадного до чтения массового читателя, какой появился вРоссии в тридцатые годы, история литературы, наверное, еще не знала. НАСТОЯЩИЙ КОММУНИСТ В 1937 году я вступил в комсомол. Ничего особенного в этом не было -большинство учеников нашего класса уже были комсомольцами. Но для меня вэтом заключался особый смысл: я хотел стать настоящим коммунистом.Настоящими, или идейными, коммунистами для меня были те, о ком я читал вкнигах советских писателей (например, Глеб Чумалов в "Цементе" Гладкова,Павел Корчагин в "Как закалялась сталь" Островского) и каких я видел всоветских фильмах. Это люди, лишенные карьеристических устремлений, честные,скромные, самоотверженные, делающие все на благо народа, борющиеся совсякими проявлениями зла, короче говоря, воплощающие в себе все наилучшиечеловеческие качества. Должен сказать, что этот идеал не был всего лишьвымыслом. Такого рода коммунистов-идеалистов было сравнительно много вреальности. Сравнительно. Их было ничтожное меньшинство в сравнении с числомкоммунистов-реалистов. Благодаря именно таким людям, коммунистам-идеалистам,новый строй устоял и выжил в труднейших исторических условиях. Таким был,например, мой дядя Михаил Маев. Во время Гражданской войны он был комиссаромдивизии, участвовал в штурме Перекопа. После войны был на партийной работе.До последнего дня жизни носил поношенную шинель, отказывался от всякихпривилегий, жил с семьей всегда в одной комнате в коммунальных квартирах.Когда он умер, уже находясь на пенсии и живя в Москве, на его похороны совсех концов страны съехались десятки людей отдать ему дань высочайшегоуважения. Таким был, например. Мирон Сорокин, отец моей жены Ольги, тожечеловек, о котором можно было бы написать книгу как об идеальном коммунисте.Он участвовал в Гражданской войне, окончил рабфак (рабочий факультет — нечтовроде средней школы для рабочих, не сумевших [104] получить нормальноеобразование). Потом он окончил Промышленную академию, добровольно поехал настройку в Сибирь, был главным инженером предприятия в Норильске, жил всегдас семьей в маленькой комнатушке, отказываясь от отдельной квартиры, работална освоении целины, был исключен из партии за то, что не превратился вобычного прохвоста, несколько лет был без работы с большой семьей, получилотдельную квартиру в 31 кв. м. на семь человек, когда ему было шестьдесятпять лет. Таким был, например, мой старший брат Михаил, о котором я ужеписал, и мои братья Николай и Василий. Мне приходилось встречать такого роданастоящих коммунистов в прошлые годы много раз в самых различных ситуациях.Несмотря на мое критическое отношение к реальности, а скорее всего именноблагодаря ему, я хотел стать именно таким настоящим коммунистом. Коммунистическое общество, каким оно представлялось утопистам и тем болеемарксистам, вполне отвечало моим представлениям об идеальном обществе и моимжеланиям. Вступая в комсомол, я думал посвятить свою жизнь борьбе за такоеидеальное коммунистическое общество, в котором будет торжествоватьсправедливость, будет иметь место социальное и экономическое равенство людейи все основные потребности людей в еде, одежде и жилье будут удовлетворены.Мои представления о будущем обществе всеобщего изобилия были весьмаскромными: иметь свою постель с чистыми простынями, чистое белье, приличнуюодежду и нормальное питание. И чтобы люди жили дружно, помогали друг другу,справедливо оценивали поведение друг друга, короче говоря, чтобы жили так,как нужно в идеальном коллективе. Идеи коммунистического общества какобщества идеального коллективизма захватили тогда мое воображение и моичувства. Они соответствовали принципу открытости мысли и жизни, который яунаследовал от матери, коллектив стал для меня играть роль фактическоговоплощения некоего высшего существа (Бога), который видит твои мысли ипоступки и оценивает их с абсолютной справедливостью. В 1935 году вышла книга А.С. Макаренко "Педагогическая поэма", сыгравшаяв воспитании молодежи моего по[105] колония колоссальную роль, вполнесопоставимую с ролью книги Н. Островского "Как закалялась сталь". Я книгуМакаренко прочитал не менее пяти раз. Мы обсуждали ее в школе и в компанияхвне школы. Я под влиянием этой книги стал развивать свои идеи насчетотношения индивида и коллектива, обсуждая их с моими знакомыми. Я тогдаувлекался также Маяковским. Мне особенно импонировала его мысль насчет того,что ему "кроме свежевымытой сорочки, откровенно говоря, ничего не надо".Моим идеалом становилось такое общество: все принадлежит всем, отдельныйчеловек имеет самый необходимый минимум, человек все силы и способностиотдает обществу, получая взамен признание, уважение и прожиточный минимум,равный таковому прочих членов общества. Люди могут различаться поспособностям и творческой производительности. В обществе может иметь местоиерархия оценок, уважения. Но никаких различий в материальномвознаграждении, никаких привилегий. Я не думаю, что я был оригинален с такими идеалами, — об этом мечталимногие. Моя особенность заключалась в том, что, наблюдая советскуюреальность, я увидел, как коммунист-идеалист терпел поражение в борьбе скоммунистом-реалистом, и пришел к выводу, что именно коммунистическийсоциальный строй исключает возможность создания идеального коммунизма, чтоименно изобилие и рост благополучия людей в условиях коммунизма ведут ккрушению идеалов коммунизма, что попытки претворения в жизнь этих идеаловведут к самым мрачным последствиям. Эмоционально и интуитивно я этопочувствовал очень скоро. Рационально же понял это много лет спустя, ужепосле войны. Одновременно с увлечением идеями идеального коммунизма у меня происходилообострение критического отношения к советской реальности — назревал конфликтмежду идеалами и их реализацией. ЮНОШЕСКАЯ ДРУЖБА В 1937 году у нас в классе появился новый ученик — Борис Езикеев. Он былна два или три года старше меня. Он был психически больным, пролежал двагода [106] в больнице. Теперь врачи сочли его достаточно здоровым, чтобыпродолжать учебу в нормальной школе. В моей жизни он сыграл роль огромную.На мой взгляд, он был гениально одаренным человеком. В любой другой страненашлись бы люди, которые помогли бы реализоваться его гению. В России жебыло сделано все, чтобы помешать ему в этом и загубить его. Борис прекраснорисовал, сочинял замечательные стихи, был чрезвычайно тонким наблюдателем исобеседником. В годы 1937 — 1940-й он был для меня самым близким человеком.У нас произошло разделение труда: он стал в нашем маленьком обществе из двухчеловек главным художником и поэтом, а я — главным философом и политическиммыслителем. Кстати сказать, мы уже тогда в шутку объявили себя сувереннымгосударством. ПЕРВЫЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОПЫТЫ Самые первые мои литературные опыты я не помню. То, что я запомнил,относится уже к московскому периоду жизни. В двенадцать лет я сочинил очень жалостливый рассказ о мальчике, которогопривезли учиться из деревни в Москву. Я использовал свой жизненный опыт.Рассказ я написал под влиянием рассказа А.П. Чехова "Ванька Жуков". Вотличие от Чехова, конец рассказа я сделал оптимистическим и дажеапологетическим: школа, учителя, комсомольцы и пионеры помогли моему героюпреодолеть трудности. Рассказ я отдал учительнице русского языка илитературы. Она меня похвалила. Рассказ хотели даже поместить в школьнойгазете, но кое-кто нашел в нем крамолу. Уже в школе мои соученики и учителязаметили одну мою особенность: если я хвалил какие-то явления советскойжизни, то получалось это так, что лучше было бы, чтобы я ругал, а не хвалил.Очевидно, в литературе, как и в рисовании, я был прирожденным сатириком, ноне знал этого. И даже в тех случаях, когда я искренне хотел сказать что-тоположительное, у меня невольно проскальзывали сатирические нотки. В 1937 году я сочинил рассказ на основе конкретной истории, случившейся всоседнем доме. Суть истории [107] заключалась в следующем. В соседнем домеарестовали инженера как "врага народа". Его семью куда-то выслали. Комнатуинженера отдали одному из рабочих завода, который разоблачил инженера.Разоблачил, конечно, по поручению партбюро завода. Сын этого разоблачителяпоявился в нашей дворовой компании как герой. Рабочего сделали инженером. Ночерез несколько месяцев и его арестовали как "врага народа", а его семьювыслали из Москвы. В это же время я начал "оригинальничать" (как сказала учительница) в моихсочинениях по литературе. На самом деле к "оригинальничанью" я никогда нестремился. Если что-то такое у меня и получалось в этом духе, то получалосьэто непроизвольно. Я инстинктивно, а потом сознательно стремился всегда лишьк истине и к ясности, стремился "докопаться до сути дела". Я хорошо запомниллишь одно мое такое сочинение со склонностью к "оригинальничанью" и"философствованию". Анализируя один из рассказов Чехова о человеческойподлости, я в нем сделал вывод об общечеловеческом характере негативныхкачеств человека. "Помни, — написал я в заключение сочинения, — что пакость,которую ты можешь сделать другим, другие могут сделать тебе самому". Моесочинение стало предметом обсуждения на комсомольском собрании. Меня осудилиза непонимание того, что правило, которое я сформулировал в конце сочинения,имеет силу для буржуазного общества и что в нашем социалистическом обществедействует закон взаимопомощи и дружбы. Как комсомолец, я должен был выполнять какую-то общественную работу. Меняназначили вожатым пионерского отряда в четвертом классе. Но эту общественнуюработу я выполнял не очень охотно и не очень хорошо, — как я уже писал, я нелюбил руководить другими. Гораздо охотнее я делал работу, исполнение которойцеликом и полностью зависело от меня одного. Я предложил комитету комсомолашколы выпускать сатирическую стенную газету. И предложил название "На перо".Предложение мое одобрили. Меня назначили редактором газеты. Фактически яделал эту газету один. И выпускал ее до окончания школы. Помимо рисунков[108] и подписей к ним, я сочинял сатирические стихи и фельетоны. Фельетоны, которые я сочинял для стенной газеты, не помню. Вообще, всето, что делается "несерьезно", т. е. без личного отношения к делаемому как кчему-то важному и без намерения сделать это делом жизни, почти совсем незапоминается. В армии я выпускал "боевые листки" (т. е. тоже своеобразныестенные газеты) иногда по несколько штук за один день. Но запомнил я изсотен карикатур, реплик, стихов и фельетонов ничтожно мало. Точно так жеобстоит дело с тем, что я делал для стенных газет философского факультетаМосковского университета и Института философии АН СССР. В последние годы школы (1937 — 1939 годы) я сочинял много стихов. Стихи ясочинял легко и на любые темы, часто — на пари. В этом отношении я подражалрусскому поэту Минаеву, сейчас почти забытому. Я его до сих пор люблю исчитаю самым виртуозным "рифмачом" в русской дореволюционной литературе. Онна пари мог сочинять стихи без больших пауз, пройдя Невский проспект вПетербурге от начала до конца. Я, подражая ему, сочинял стихи также на парибез больших пауз, идя по проспекту Мира (бывшая Первая Мещанская) отКолхозной площади до площади Рижского вокзала — расстояние, равное длинеНевского проспекта. Эти стихи я не записывал и даже не стремился запоминать.Они в основном были такого сорта, что если бы о них узнали, то мне непоздоровилось бы. Во всяком случае, опубликовать их было невозможно. Приведув качестве примера стихотворение "Первое пророчество", которое я сочинил в1939 году, реставрировал в 1953 году и опубликовал в книге "Нашей юностиполет", посвященной тридцатилетию со дня смерти Сталина. Пройдет еще немного лет. И смысл утратят наши страсти. И хладнокровные умы Разложат нашу жизнь на части. На них наклеят для удобств Классификаторские метки. И, словно в школьный аттестат, [109] Проставят должные отметки. Устанут даже правдецы От обличительных истерий, И истолкуют как прогресс Все наши прошлые потери. У самых чутких из людей Не затрепещет сердце боле Из-за известной им со слов, Испытанной не ими боли. Все так и будет. А пока Продолжим начатое дело. Костьми поляжем за канал. Под пулемет подставим тело. Недоедим. И недоспим. Конечно, недолюбим тоже. И все, что станет на пути, Своим движеньем уничтожим. Не думайте, будто я модернизировал содержание стихотворения. Идеяподставить тело под пулемет родилась в Гражданскую войну и была для настогда привычным элементом коммунистического воспитания. А утверждение о том,что здание нового общества строилось на костях народа, было общим местом вразговорах в тех кругах, в которых я жил. Но оно не воспринималось какразоблачение неких язв коммунизма. Более того, оно воспринималось какготовность народа лечь костьми за коммунизм, каким бы тяжелым ни был путь кнему. В коммунизм не столько верили, сколько хотели верить. Кто знает, каксложилась бы моя судьба, если бы я начал печататься уже в те годы и приобрелбы известность как поэт. Но я нисколько не жалею о том, что тот периодчрезвычайно интенсивного творчества прошел практически впустую. Он все-такибыл, и я об этом знаю. Я больше жалею о том, что не смог реализоваться какпоэт и как художник Борис Езикеев. Если бы это случилось, он мог бы статьгордостью русской нации. Но в России до сих пор предпочитают пресмыкатьсяперед любыми посредственными явлениями западной культуры, мешая живымсоотечественникам раскрыть свои таланты и убивая своих живых потенциальныхгениев.[110] ЮНОШЕСКАЯ ЛЮБОВЬ Я сомневаюсь в том, что мой дедушка объяснялся в любви бабушке и давалкакие-то клятвы верности. Я сомневаюсь в том, что нечто подобное делал мойотец в отношении моей матери. Но они любили, причем один раз и навсегда. Дляних их жены были единственными женщинами в их жизни. Им не было надобностипроизносить слова любви. И без слов все было ясно. Я сделал шаг вперед, ноне настолько значительный, чтобы считать себя современным человеком в этомотношении. Я много читал романов с описаниями любви и любовных отношений. Вбольшинстве случаев они мне казались слишком многословными и надуманными. Асовременную эротическую литературу я категорически не приемлю. Я считаю еелживой и способствующей моральной деградации человечества. Наиболее близкимипо духу и наиболее искренними мне показались описания любви в творчествеЛермонтова, Гюго и Гамсуна. В моих книгах совсем немного страниц посвященотеме любви. Это главным образом в книгах "Желтый дом", "Иди на Голгофу" и"Живи". Моя скупость в отношении этой темы объясняется не тем, что я непридавал ей большого значения. Наоборот, эта тема была для меня священной. Япросто боялся ее испачкать излишними словами. Я написал на эту тему лишь то,что касалось меня лично, в искренности чего я был уверен и что считалдопустимым в рамках моих принципов. В десятом классе школы я регулярно занимался в библиотеке-читальне имениТургенева. Сейчас это здание не существует. Его сломали, как и многое другоев Москве. Сломали не в оплеванные сталинские годы, а совсем недавно. Вчитальне я познакомился с девочкой, которую я несколько раз там видел икоторая мне очень нравилась. У нее было обычное русское имя — Анна. Но онабыла похожа на испанку и просила называть ее Инессой, сокращенно — Иной. Ейнравилось играть роль таинственной нерусской незнакомки. Училась она накласс моложе меня в школе нашего района. В читальню ходила потому, что тутможно встретить интересных ребят и поговорить. Она много читала, былаостроумной. Она увлекалась живописью, как и я с моим другом Борисом. [111] Она прочно вошла в нашу компанию. У нее был старший брат, уже поступившийна механико-математический факультет университета, и еще две младшиесестры-школьницы. Дом у них был "полная чаша". Отец работал каким-тоначальником в торговле. Постоянно бывали гости. Много ели и пили. У Ины быломного знакомых ребят. Все они были влюблены в нее. Мы довольно частовстречались у нее дома, а также в разных комбинациях бродили по проспектуМира и ходили по музеям. Ина, однако, отдавала, как мне казалось, некотороепредпочтение мне перед прочими. Она любила разговаривать, а я был для неехорошим собеседником. Для нее интеллектуальная интересность молодогочеловека была еще главным критерием в оценке его качеств. А я с точки зренияразговоров тогда не имел конкуренции. Мы старались встречаться лишь вдвоем,а в компаниях — быть ближе друг к другу. Я думаю, что нет надобностиописывать мое состояние влюбленности — тут не было ничего оригинального. Ясвое чувство переживал как человек, испытавший сильное влияние романтическихописаний любви. Плюс к тому пуританское, почти аскетическое воспитание всемье и воспитание в школе, которое, несмотря на его лицемерность,действовало в том же направлении. Я за все время нашей дружбы не осмелилсядаже взять ее под руку. Это была романтическая, абсолютно чистая любовь. Яуже в это время носил в себе зародыш некоей огромной тайны — тайны человека,восстающего против всего мироздания. Я не хочу сказать, что в те годы такиеотношения между юношами и девушками были всеобщими, я хочу сказать лишь то,что они встречались и были одной из тенденций идеалистического коммунизма. Для меня проблема секса была прежде всего проблема духовная, идейная,нравственная. И лишь во вторую очередь — физиологическая. Для меня женщинапредставлялась как нечто такое, что дается мужчине раз и навсегда, какодна-единственная и неповторимая богиня, как высший божественный дар. Именнос Ины началось мое сознательное отношение к женщине как к богине. Я несчитаю это отношение наилучшим и достойным подражания. В годы войны и впослевоенные годы советское общество тихо, без внешних сенсаций, [112] какна Западе, совершило "сексуальную революцию" и превратилось в обществосексуально распущенных людей. Когда на Западе заговорили о сексуальнойреволюции, в России уже буйствовал безудержный промискуитет, маскируемыйлицемерной и ханжеской идеологией. Я не осуждаю свободу сексуальныхотношений, я лишь констатирую ее как факт. Я не принимаю ее лично для себя.Не знаю, является моногамия феноменом физиологическим или моральным. Думаю,что морального в ней все-таки больше. В результате длительных наблюдений зажизнью людей с этой точки зрения я пришел к выводу, что сексуальная свободаявилась проявлением и в то же время одной из причин моральной деградациилюдей. Когда я бродил вечерами до полуночи с Иной по проспекту Мира, я был далекот таких теоретических рассуждений. Мы ходили рядом и разговаривали. И наширазговоры на темы, не имеющие никакого отношения к любви, были самымпрекрасным объяснением в любви. Теперь, когда все это кануло в прошлое, этовыглядит в идеализированном романтическом виде. А тогда я много страдализ-за моей неспособности преодолеть барьер целомудрия. Многие из моихзнакомых ребят тогда уже познали женщину. Они советовали мне использоватьмою дружбу с Иной, уверяя, что если это не сделаю я, то это уж наверняканаверстает какой-нибудь взрослый развратник. Мысль об этом причиняла боль,но я не мог нарушить священное для меня табу. В дальнейшей моей жизнипостоянно случалось так, что я гордился не тем, сколько женщин мне довелосьпокорить, а тем, в скольких случаях мне удалось воздержаться от этого. Смысл потеряли прежние слова. Исчезло ими названное чувство. Ему на смену наша голова Изобрела "постельное" искусство. А я, как в прошлые века, Хотел бы ей сказать такое: Я полечу за облака, Я опущусь на дно морское.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 колыбель simplicity купить в новосибирске    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/loymina/shelter/116898/ 

Я ради одного лишь взгляда [113] Готов хоть сотню лет страдать. Мне будет высшая награда Жизнь за тебя свою отдать. ЗНАКОМСТВО С МАРКСИЗМОМ После принятия новой Конституции в 1936 году у нас в школе ввелиспециальный предмет — изучение Конституции. Учителем у нас был аспирантМосковского института философии, литературы, истории (сокращенно МИФЛИ) пофамилии что-то вроде Яценко. Автором Конституции решили считать Сталина. На уроках мы изучали докладСталина о Проекте Конституции. А с 1937 года мы стали изучать "Краткий курсистории ВКП (б)", точно так же приписывавшийся Сталину. Особенно тщательномы изучали раздел "О диалектическом и историческом материализме". В качестведополнительной литературы мы читали "Вопросы ленинизма" Сталина. Я занималсявсем этим с большим интересом. Уже в школе я прочитал многие сочиненияМаркса и Энгельса помимо "Коммунистического манифеста", который мы былиобязаны знать по программе. Этот мой интерес к марксизму был частью моегообщего интереса к философии и социально-политическим проблемам. Новым тутбыло то, что я уже начал искать теоретическое объяснение наблюдаемых мноюявлений жизни, а марксизм-ленинизм претендовал именно на это, т. е. на то,чтобы быть самой высшей наукой о реальности. Мне потребовалось два года длятого, чтобы понять, что многие вопросы, возникшие у меня, он оставлял безответа, а на другие давал ответ ложный. Сталинские работы, с одной стороны,облегчали мне вхождение в марксистские тексты, довольно путаные, а пороюнарочито заумные. Но с другой стороны, уже тогда я (и не только я) замечалих вульгарность и даже нелепость. В них марксистские идеи доводились довульгарной абсурдности и давали повод для насмешки и непочтительногоотношения к святыням марксизма. Наш учитель был очень доволен моим интересом к марксизму. Это от него явпервые узнал о существовании МИФЛИ. Он давал мне списки философских книг,[114] изучавшихся студентами философского факультета, разъяснял (конечно, вмеру своих познаний) непонятные места. По его совету я прочел самыелегкодоступные книги в марксизме — "Диалектику природы" и "Анти-Дюринг" Ф.Энгельса. У меня появился вкус к диалектике как к способу мышления, но не вупрощенном сталинском смысле, а в смысле, более близком к гегелевскому имарксовскому. В десятом классе я прочитал первые разделы "Капитала" Маркса.В моих разговорах я постоянно упражнялся в "диалектических фокусах", какшутили соученики. Учитель сказал как-то, что я — прирожденный диалектик, ипосоветовал после окончания школы поступить на философский факультет МИФЛИ.Я об этом тоже начал подумывать, но твердого решения у меня еще не было. Самый главный итог моего первого знакомства с марксизмом заключался втом, что я преодолел священный ужас перед высотами марксизма, сковывавшийдругих. Я увидел, что марксистские тексты ничуть не труднее тех философскихпроизведений, которые мне уже довелось читать, и что в них обнаруживалисьдовольно простые идеи. А главное, я почувствовал в себе способностьрассуждать диалектически о реальных проблемах. Такие категории диалектики,как "причины", "законы", "тенденции", "сущность", "явление", "содержание","форма", "противоположности", "отрицание отрицания" и т. д. вошли в аппаратмоего мышления как элементы определенного подхода к проблемам реальности. Вместе с тем я находил в марксистских сочинениях кое-что, достойноенасмешки. Например, рассмотрение плюса и минуса в математике как примердиалектического противоречия казалось мне очевидно абсурдным. ПРОБЛЕМЫ КОММУНИЗМА Проблемы коммунизма встали перед моим поколением совсем иначе, чем передмечтателями, идеологами и революционерами прошлого. И даже совсем иначе, чемперед теми, кто практически участвовал в революции, в защите нового строя отпопыток контрреволюции и интервентов уничтожить его и в первых опытахпостро[115] ения этого строя на практике. Особенность нашего положениясостояла в том, что мы родились уже после революции и Гражданской войны.Стали сознательными существами, когда основы нового общества уже былизаложены, самая черновая работа была выполнена. Мы явились в мир, в которомкоммунистический социальный строй уже стал реальностью. Вместе с тем ещеочень свежими были воспоминания о дореволюционном времени, о революции и обовсем том, что происходило непосредственно после нее. Мы встречались иразговаривали с живыми участниками недавнего героического прошлого. У нас вшколе, например, побывали легендарная Анка-пулеметчица из Чапаевскойдивизии, писатели А. Фадеев и А. Гайдар, герой Гражданской войны комкор ОкаГородовиков и другие. Тогда такие встречи проходили повсюду и часто.Участники недавних реальных и легендарных событий вовлекали нас в их прошлуюжизнь настолько настойчиво и эффективно, что их жизнь становилась и частьюнашей жизни. Мы духовно жили не столько в настоящем, сколько именно в этомпрошлом. Мы об этом прошлом получали сведений (информации и дезинформации)больше, чем наши предшественники, активно действовавшие в нем. Осмыслениереволюции и ее итогов достигло масштабов массового осмысления именно к томувремени, когда мы стали способными воспринимать продукты этого осмысления.Лишь к этому времени все средства культуры и пропаганды достигли мощи хорошоорганизованного аппарата воспитания нового человека. И мы стали объектомбеспрецедентного в прошлом действия этой идеологической силы. Не знаю, какна самом деле переживали происходившие события люди в прошедшие годы, в томчисле такие, как Фадеев, Маяковский, Гайдар, Островский, Фурманов, Шолохов,Серафимович, Багрицкий и многие другие. Но их литературные герои создавалисьна наших глазах. Создавались для нас, а не просто как документальныевоспоминания о прошлом. Но осмысление революции и ее первых исторических итогов происходило некак некое академически-беспристрастное познание явлений природы. Это былживой процесс жизни, полный драматизма, конфликтов, жес[116] токостей,насилия, обмана. К началу тридцатых годов было в основном завершеноуничтожение или по крайней мере нейтрализация фактических деятелей революциии Гражданской войны. Реальное коммунистическое общество стало складыватьсясовсем не таким и не так, как о том мечтали в прошлом. Происходилграндиозный процесс не просто осмысления прошлого, но процесс созданияидеологической картины прошлого, которая служила бы интересам настоящего.Прошлое входило в нашу жизнь не только в его романтическом виде, но видеологически переработанном виде, входило как грандиозная ложь, впитавшая всебя соки правды. Существенно здесь не только то, что прошлоефальсифицировалось и реальность приукрашивалась, но также и то, чтофальсифицировалось прошлое определенного рода и реальное прошлое, априукрашивалась все-таки реальность коммунизма, вышедшая за рамки сказок имечтаний. Не ведая об этом и не желая этого, наши воспитатели привлекалинаше внимание к проблемам коммунизма в самом опасном и неприятном дляидеологии власти смысле, а именно в смысле постановки общей и принципиальнойпроблемы сущности реального коммунистического социального строя, кактакового, и его реальных перспектив. Как следствие встала проблема отношенияк идеологии коммунизма. Эти проблемы возникали еще непроизвольно и неосознанно. Более того, дажедля самых скептически и критически настроенных из нас эти проблемы выступалисначала не в форме отрицания идеалов и практики коммунизма, а в форме защитыхороших идеалов и хорошей практики от ошибок, искажений и уклонений.Отрицание идеалов и дел коммунизма в тех условиях отбросило бы нас назад, вряды контрреволюционеров и антикоммунистов. Для нас и речи быть не могло одвижении назад и о создании в стране капиталистических порядков. Мы родилисьв коммунистическом обществе. Нас воспитали в духе коммунистическойидеологии. Для нас возникала проблема будущего в рамках коммунизма ибудущего самого коммунизма. Оказавшись на Западе, я вел бесчисленные разговоры с моими читателями ислушателями на эти темы. Для западных людей, как я убедился, такой поворотсо[117] знания и проблем вообще остается совершенно непонятным. Они мыслятпо принципу "либо то, либо другое", т. е. либо коммунистическая система,либо западная "демократия". Они не жили в условиях реального коммунизма какисторически данного факта, причем в его юношеском состоянии. Если жеисходить из коммунизма как данности, то критическое отношение к ней необязательно предполагает сравнение с Западом. Отрицание этой данности необязательно означает желание заменить ее западной социальной системой. Этоновое явление, специфический продукт уже коммунистической жизни. Чтобыпонять эти явления хотя бы в первом приближении, надо принять допущение,будто коммунизм победил во всем мире, и вообразить себе людей, отрицающихэто общество, но не имеющих шансов и намерений вернуться в прошлое. В старших классах школы мы много разговаривали и спорили на темыкоммунизма в связи с тем, что нам преподносили в школе и что мы вычитывалииз книг. Лишь немногие и в очень малой степени обращались к реальности как кматериалу для критических суждений. Но реальность все-таки вторгалась в нашимысли, слова и чувства. Я вспоминаю два больших диспута в школе, специальнопосвященные теме социализма и полного коммунизма. Один диспут был в классе,другой — в масштабах всей школы. На школьный диспут отобрали учеников,хорошо проявивших себя на уровне классных диспутов. Это было чистойпоказухой. Но классный диспут вышел из-под контроля преподавателей. Спорначался из-за того, как понимать принцип полного коммунизма "каждому попотребностям". Любые ли потребности имеются в виду или только некоторые,допустим, самые минимальные? Как определяются эти потребности, кто ихустанавливает и как контролируется их удовлетворение? Такие вопросы поставиля, считавшийся лучшим учеником именно в этой дисциплине. Началасьбеспорядочная перепалка. Как ученики, так и преподаватели запутали ясныевопросы в чисто идеологическое словоблудие. Меня на школьный диспут недопустили. Герои моих литературных произведений довольно часто разговаривают на темыо коммунистическом обще[118] стве и о коммунистической идеологии. Эти местамоих книг производят впечатление юмора, сатиры и нарочитого гротеска.Отчасти это действительно так. Но лишь отчасти. В основном же это естьописание реальных разговоров, которые велись тогда и позднее в наших кругах.Они не имели целью насмешку над предметом дискуссий. Но сам предмет былтаков, что насмешка получалась непроизвольно. ЗАПАД И конечно, мы мечтали за границею пожить, Потому что за границей есть чтоесть и есть что пить, Потому что за границей есть на тело что одеть, Потомучто за границей есть красоты, что глядеть, Потому что за границей кто попаломожет всласть Крыть последними словами ими выбранную власть, Потому что заграницей, если хочешь, смело крой Недостатки, что рождает их насквозьпрогнивший строй. Даже ихняя погода нашей русской не чета. Заграница,заграница, нашей юности мечта! Какую роль играл Запад в нашей жизни? Огромную и никакую. Все зависит оттого, как понимать слово "Запад". Мы изучали европейскую культуру и историю.Имена Платона, Аристотеля, Данте, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Шекспира,Свифта, Диккенса, Сервантеса, Бальзака, Рабле, Мопассана, Вольтера, Руссо,Гоббса, Дидро, Гельвеция, Оуэна, Фурье, Моцарта, Вивальди, Бетховена,Монтеверди, Шопена, Вагнера, Гюго, Ван-Гога, Гогена, Родена, Рембрандта,Маркса, Гете и других великих деятелей европейской культуры нам были хорошоизвестны. Их творчество мы воспринимали как органическую часть нашейкультуры. Все выдающиеся события европейской истории мы воспринимали каксобытия нашей истории, не отделяли их от событий истории русской. Для насВеликая французская революция была чуть ли не частью нашей собственнойреволюции, а Наполеоном мы восхищались больше, чем Кутузовым. Но можно ливсе это [119] считать влиянием Запада? Дело в том, что в годы нашего детстваи юности началось своего рода раздвоение Запада: 1) на явление мировой культуры и истории, частью которых была культура иистория дореволюционной России и отчасти оставалась современная нам Россия вкачестве наследницы дореволюционной; 2) на совокупность капиталистических (по нашей терминологии) стран Европы(и Америки), противостоявших нашей стране как стране коммунистической.Понятие "Запад" стало употребляться лишь во втором смысле. При этом всеявления современной жизни стран Запада делились на две категории: на такие,которые были приемлемы для нас с точки зрения властей и идеологии, и такие,которые связывались с социальным строем стран Запада и расценивались какнечто враждебное. О современной жизни на Западе мы знали, конечно, только из пропаганды ииз западных книг и фильмов, которые можно было прочитать и посмотреть вполнелегально. А они отбирались с учетом интересов идеологии и пропаганды."Железный занавес" выполнял свою историческую роль. Я лично и все мои друзьябыли вообще равнодушны к Западу во втором, из упомянутых выше, смысле. И сэтой точки зрения то, во что мы превращались, было имманентным продуктомкоммунистического общества как в позитивном, так и в негативном смысле. Ясформировался без влияния Запада как антипода советского общества и имелвозможность наблюдать "в чистом виде" формирование советского человека (гомосоветикуса). Мой антисталинизм и вообще мое критическое отношение ккоммунистическому обществу сложились без всяких сравнений социальных системи образов жизни, исключительно под влиянием специфических условий жизниреального коммунизма. Мое понимание феноменов советского общества имелоисточником наблюдение самих фактов реальности, а не сочинениязападноевропейских писателей, философов, ученых. Последние влияли на моеинтеллектуальное развитие, на формирование моих познавательных способностей.Но в них ничего не говорилось о главном предмете приложения этихспособностей — о новом коммунисти[120] ческом обществе. Я вырабатывал своемировоззрение и тип поведения прежде всего под влиянием того, что самоткрывал в окружавшем меня мире, причем, как правило, вопреки тому, что яузнавал из книг. У меня не было учителей в строгом смысле слова. Я никогдане был ничьим учеником и последователем. Я начинал в известном смысле снуля. В послевоенные годы, особенно после ликвидации (относительной, конечно)"железного занавеса", вступили в силу такие факторы в понимании советскогообщества и в отношении к нему, которые нарушили прежнюю почти чтолабораторную чистоту и ясность внутренних механизмов и процессовкоммунистического общества. Так что опыт жизни представителей моегопоколения имеет гораздо большую ценность с научной точки зрения, чем опытпоследующих поколений. В настоящее время социальная ситуация вкоммунистических странах замутнена привходящими обстоятельствами.Сравнительная свобода слова, мысли и критики в гораздо большей мере сталаспособствовать сокрытию сущности реального коммунизма, чем ее обнаружению.Такая аморфная и мутная ситуация в коммунистических странах есть явлениевременное. Натура коммунизма возьмет свое. И тогда, может быть, люди будутбольше обращать внимание на глубинные механизмы коммунизма, действие которыхмое поколение испытало на своей шкуре самым неприкрытым образом. Мы, можносказать, "щупали своими руками" эти механизмы. ОДИНОЧЕСТВО Хотя у меня было довольно много знакомых и друзей, в общем объеме временивстречи с ними занимали не так уж много, как это может показаться при чтениивоспоминаний. Для последних отбираются события, достойные, по мысли автора,упоминания. Общая среда этих событий выпадает из поля внимания, хотя именноона составляет основную величину жизни. Главным времяпровождением для менябыло чтение, мечты и размышления в одиночку. Я часто бродил в одиночестве поулицам Москвы, иногда — даже ночами. При этом на [121] меня находилосостояние молчания, причем не обычного, а какого-то огромного, звенящего. Ядумал беспрерывно, даже во сне. Во сне я выдумывал всякие философскиетеории, сочинял фантастические истории и стихи. Мои друзья не выдерживалиинтеллектуальной нагрузки и напряженной моральной реакции на события,которые я невольно навязывал им порою одним лишь фактом своего присутствия.Я это чувствовал, замыкался в себе и отдалялся ото всех. Я проходилтренировку на одиночество. Бедность бытия я компенсировал богатствоминтеллектуальной жизни.[122] V. ПЕРВЫЙ БУНТ БУНТ Вся моя жизнь была протестом, доведенным до состояния бунта, противобщего потока современной истории. Употребляя слово "бунт", я имею в виду непротест вообще, а лишь одну из его форм: открытую для окружающих и оченьинтенсивную вспышку протеста, причем иррациональную. Взбунтовавшийся человекили группа людей не имеет никакой программы своего поведения в период бунта.Бунт имеет причины, но не имеет цели. Вернее, он имеет цель в себе самом.Бунт есть явление чисто эмоциональное, хотя в числе его причин и могутфигурировать соображения разума. Бунт есть проявление безысходного отчаяния.В состоянии бунта люди могут совершать поступки, которые, с точки зренияпосторонних наблюдателей, выглядят безумными. Бунт и есть состояние безумия,но безумия не медицинского, а социального. Но я не считаю субъективно иррациональный бунт явлением историческибессмысленным. Наоборот, я его считаю единственно рациональным систорической точки зрения началом социальной борьбы, адекватной новой эпохе.Такой бунт сам по себе уже есть симптом перелома в ходе эволюциичеловечества. Он есть субъективное предчувствие того, что новое направлениеэволюции несет с собой не только добро, но и зло. Он вообще есть началоосознания обществом своего собственного будущего, уже ощущаемого внастоящем. Можно осуждать взбунтовавшегося индивида с точки зрения принятыхкритериев морали. Можно осуждать его с точ[123] ки зрения правовыхпредставлений. Можно, наконец, найти ему подходящее медицинское определение.Но нелепо рассматривать факт, что человек "свихнулся" и начал совершатьаморальные поступки и даже преступления. Надо объяснить, в чем именно он"свихнулся", почему "свихнулся" так, а не иначе, почему встал на путьнарушения правил морали и юридических законов. Моя жизнь была уникальной какв том отношении, что мой бунт был доведен до логического конца, так и в томотношении, что он стал предметом самого скрупулезного самоанализа. Во мнесовместился бунтарь, способный идти в своем бунтарстве до конца, иисследователь бунтарства такого рода, способный анализировать этот феноменсо всей объективной беспощадностью. ЗАРОЖДЕНИЕ АНТИСТАЛИНИЗМА Я вырос и сформировался идейно не просто в коммунистическом обществе, нов определенный период его истории, а именно в сталинскую эпоху. Мойсознательный конфликт с коммунистическим обществом начался как конфликт состалинизмом. Уже в семнадцать лет я стал убежденным антисталинистом.Антисталин истекая деятельность стала для меня тогда основой и стержнем всеймоей жизни и оставалась таковой вплоть до известного доклада Хрущева на XXсъезде партии. После смерти Сталина, в особенности после XX съезда, в Советском Союзепоявилось множество антисталинистов. В горбачевские годы началась новаявспышка антисталинизма, поощряемая сверху. Если антисталинизм хрущевских летеще заслуживал снисхождения, поскольку происходила десталинизация страны, тоантисталинизм горбачевских лет не заслуживает ничего, кроме презрения, инастораживает как маскировка далеко не добрых по существу намерений. Всемусвое время. Я считаю настоящими антисталинистами лишь тех, кто восставалпротив сталинизма тогда, когда это было смертельно опасно. Не помню, как и когда у меня стало складываться негативное отношение кСталину. Плохие высказывания о нем мне приходилось слышать от взрослых еще вде[124] ревне. Но в общем и целом я был к нему равнодушен. Рисуя тотзлополучный его портрет, я поступал не как свободный художник, а в силуобязанности. Скорее всего, нельзя назвать какую-то одну причину моегоотрицания Сталина. Тут сработала совокупность множества причин, причемпостепенно и незаметно для меня самого. В 1934 году в ЦК было приняторешение создать культ Сталина. Мы, конечно, тогда об этом не знали. Нопочувствовали, так как имя Сталина стало все чаще звучать, похвалы по егоадресу становились все восторженнее, повсюду появились его портреты. У нас вшколе Ленинскую комнату превратили в Сталинскую. И вообще в школе Сталинстал занимать все больше места как в учебных занятиях, так и во всякого родаобщественных мероприятиях. В актовом зале сменили занавес. Теперь на однойполовине его был вышит золотом Ленин, а на другой — Сталин. Еще до выхода всвет знаменитого "Краткого курса ВКП (б)" Сталин был причислен к классикаммарксизма. Сталин заполонил собою газеты, книги, фильмы. Нам каждый деньустраивали политические информации, в которых пели дифирамбы Сталину.Постоянно проводились пионерские сборы, а затем — комсомольские собрания, вцентре внимания которых был, конечно, Сталин. О Сталине говорили на урокахпо всякому поводу. Короче говоря, нам так настойчиво стали навязыватьСталина как земное божество, что я хотя бы из одного духа противоречия началпротивиться этому. Насмешки и негативные намеки родителей моих товарищей, укоторых я бывал дома, добавляли свою долю в мои сомнения. Тяжелое положениев деревне и моя личная нищенская жизнь в Москве наводили на мысль обответственности за это высшего руководства, возглавляемого Сталиным. По меретого как я рос и замечал несоответствие реальности идеалам романтического иидеалистического коммунизма, я, естественно, видел виновных в этом тоже ввысшем руководстве и лично в Сталине. Любопытно, что даже моя фамилия сыграла свою роль. Меня в шутку в классеназывали "врагом народа". И я не протестовал против такой игры. Когда в 1935году мы играли в конституцию, то наш "триумвират", декларировавший свою"конституцию", состоял из ребят с фамилиями, [125] ассоциируемыми с Троцкими Каменевым. А в отношении меня и трансформация фамилии не требовалась. Изшуток и игр порою вырастают серьезные последствия. Сказались и мои анархические наклонности. Как я уже говорил, уклоняясь отроли вожака в группах во время игр и каких-то школьных мероприятий, я сам нетерпел, когда мною кто-то начинал помыкать. А тут мне силой стали навязыватьвождя не на одну игру или на одно дело, а на всю жизнь и на каждое моедействие. Чисто психологический протест против такого насилия постепенноперерос в протест идейный. Однажды у Бориса дома я так прямо и высказал, чтоя не признаю Сталина в качестве моего личного вождя, что я вообще не признаюнад собою никакого вождя, что я "сам себе Сталин". Борис со мною согласился,а его отец одобрил наши мысли. Он лишь посоветовал держать язык за зубами. Познакомившись с Иной, я эту тему неоднократно обсуждал также и с нею,заражая и ее своим протестом против культа Сталина. Чем чаще я бывал в домеИны, тем лучше ко мне относился ее отец и тем откровеннее говорил со мной.Он много пил. Напившись, он говорил иногда такие вещи, что даже мнестановилось страшно. Он говорил об отступлении от ленинских идеалов, обуничтожении ленинской гвардии, о перерождении партии. Он говорил о том, чтоименно настоящих коммунистов теперь не любят больше всего. Их прославляют вкнигах и в кино, а в жизни их уничтожают. ПРЕДВОЕННЫЙ ПРИЗЫВ Среднюю школу я окончил в 1939 году с "золотым" аттестатом. В страненачалась явная подготовка к войне с Германией. То, что война скоро начнетсяи что это будет война именно с Германией, в этом были уверены все.Мальчиков, окончивших школу, которым было уже восемнадцать лет и которыебыли здоровы, сразу же призывали в армию. По всей вероятности, решениевластей было суровым, и мало кому удавалось уклониться от призыва. Крометого, патриотические настроения среди молодежи были очень сильными, и многиеиз тех, [126] кто мог уклониться, не использовали свои возможности. Наиболееразумные ребята заранее подали заявление в военные учебные заведения, атакже в школы органов государственной безопасности ("органов"). Некоторым изних повезло — один со временем (уже после войны) стал генералом, другой -полковником, третий — комендантом лагеря строгого режима. Но большинствопогибло на фронте. Провожали призванных в армию очень торжественно. Каждомуподарили чемодан и мелкие вещички вроде записных книжек, конвертов и бумагидля писем, кружек и ложек. Произносились речи. На проводах присутствовалиучастники Гражданской войны, офицеры из Московского гарнизона, отличившиесяпограничники. Вскоре от призванных пришли письма. Все оказались либо наДальнем Востоке (опасность нападения Японии), либо на западной границе(опасность со стороны Германии). Мне еще не было даже семнадцати лет, так что я мог поступить в институт.Был освобожден от службы в армии мой друг Борис — он вообще имел "белыйбилет" как психически больной и поскольку имел очень слабое зрение. Не былипризваны также ученики нашего класса Проре Г., Иосиф М. и Василий Е.,которым было суждено сыграть важную роль в моей жизни. Первый имел слабоезрение, второй и третий остались на второй год по причинам, о которых скажуниже. ВЫБОР ПУТИ Передо мной встала проблема выбора института. Как обладатель "золотого"аттестата (впоследсгвии с таким аттестатом стали давать золотую медаль), яимел фактически неограниченные возможности. Я мог поступить намеханико-математический факультет, где меня все-таки знали как успешногоучастника математических олимпиад. Я мог поступить в архитектурный институт,имея характеристику и рекомендацию от Союза архитекторов как членархитектурного кружка в течение многих лет и как призер юношеского конкурса,организованного Союзом архитекторов. Но я выбрал философский факультет МИФЛИ(Московского института философии, лите[127] ратуры, истории). Этот выбор былопределен тем, что я к тому времени уже ощущал сильнейшую потребностьпонять, что из себя представляет наше советское общество. И вообще, впоследние два года школы мой интерес к философии стал постепеннодоминировать над интересом к архитектуре и к математике. До этого в кругумоих знакомых у меня была кличка "Архитектор". К моменту окончания школы замной прочно закрепилась кличка "Философ". В эти годы я запоем читалфилософские книги — Вольтера, Дидро, Гельвеция, Гоббса, Локка, Канта,Гегеля, Маркса. И сам занимался выдумыванием всяких философских теорий. Итак, я решил поступить в МИФЛИ. Поскольку мне еще не было дажесемнадцати лет, мне потребовалось особое разрешение Министерства высшегообразования на поступление в институт. Кроме того, МИФЛИ был в некоторомроде привилегированным институтом, особенно философский факультет. Конкурс на этот факультет был огромный, чуть ли не двадцать человек наместо. Требовалась особая рекомендация от комсомольской или партийнойорганизации. В райкоме комсомола мне такую рекомендацию не дали, поскольку впоследний год мои соученики по школе заметили какие-то "нездоровыенастроения" у меня. А скорее всего, просто кто-то написал на меня донос с целью помешатьпоступлению на идеологически важный факультет. Наконец, число желающихпоступить на факультет с "золотым" аттестатом превысило число мест. Корочеговоря, мне предложили сдавать вступительные экзамены на общих основаниях.Пришлось сдавать восемь экзаменов. Изо всех сдававших экзамены я набралнаибольшее число очков — семь экзаменов сдал на "отлично" (на "пять") и лишьодин на "хорошо" (на "четыре"). И то это был экзамен по географии. Я ответилвполне на "отлично", но экзаменаторы сказали, что это было бы "слишкомжирно" для меня — получить все пятерки, и снизили оценку.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 milli move купить    
 Обои Rasch Maximum VIII 686128 

Несмотря на это, ябыл первым в списке по результатам, и меня зачислили на факультет. Зачислилисо стипендией. Я хотел также получить место в общежитии. Но мне отказали,так как я был москвич, а общежитие предоставляли только иногородним. [128] В те годы МИФЛИ считался самым элитарным институтом в стране. Когда япоступил, там учился "Железный Шурик" — А. Шелепин, будущий секретарь ЦКВЛКСМ, Председатель КГБ, член Политбюро ЦК КПСС и претендент на постГенерального секретаря ЦК КПСС. Тогда он был парторгом ЦК. Перед моимпоступлением МИФЛИ окончил поэт Александр Твардовский. Говорили, будто навыпускном экзамене ему достался билет с вопросом о его поэме "СтранаМуравия", ставшей знаменитой к тому времени. Некоторое время в институтеучился поэт Павел Коган, автор знаменитой "Бригантины". Потом он ушел вЛитературный институт. В МИФЛИ учились многие известные ныне философы,литературоведы, историки, журналисты. В одной группе со мною учились,например, будущие известные философы П. Копнин, Д. Горский, К. Нарский, А.Гулыга. Во время войны институт был эвакуирован в Ташкент и объединен сМосковским университетом. КУДА МЫ ДВИЖЕМСЯ В МИФЛИ я еще во время экзаменов подружился с Андреем Казаченковым. Онбыл на два года старше меня. В детстве он потерял руку. Уже после несколькихразговоров мы поняли, что являемся единомышленниками. Он, как и я, былантисталинистом. Поступил на философский факультет с намерением лучшеразобраться в том, что из себя представляет наше общество. Мы уже тогдапришли к выводу, что история делается в Москве. Но какая именно история? Чтонесет она с собою человечеству? Принимаем ли мы это направление эволюции илинет? Андрей был типичным для России кустарным мыслителем,мыслителем-самоучкой. Я таких мыслителей встречал много раз до него ивпоследствии. Думаю, что склонность к "мыслительству" вообще свойственнарусским. Она нашла отражение в русской классической литературе. С Андреем явстречался и поддерживал дружеские отношения и после войны. Но такойблизости и откровенности, как в 1939 году, у нас уже не было. [129] Он стал профессиональным философом-марксистом. Я пошел в другомнаправлении. Хотя я сам был из породы русских мыслителей-самоучек, явсе-таки сумел продраться через дебри марксизма и добраться до каких-то иныхвершин мышления. Может быть, наши разговоры в 1939 году имели для Андрея совсем не тотсмысл, какой они имели для меня, но на меня они подействовали очень сильно.Андрей был первым в моей жизни человеком, который говорил о сталинскихрепрессиях так, как о них стали говорить лишь в хрущевские годы. Я былпотрясен тем, что он рассказывал об убийстве Кирова и о процессах противвидных деятелей революции, партии и государства. Не знаю, откуда ему все этобыло известно. Я знал о массовых репрессиях в стране. Но они до сих пор не затрагивалименя лично и не казались чем-то несправедливым. В деревне у нас арестовывалилюдей, но арестовывали, как нам казалось, правильно: они совершали уголовныепреступления. Обычными преступлениями такого рода были хищения колхозной игосударственной собственности, бесхозяйственность, халатность. О причинах,толкавших обычных людей на эти преступления, мы не думали. Было очевидно,что эти преступления возникли лишь с коллективизацией. Но нужно специальноеобразование, исследовательские способности и гражданское мужество, чтобыобнаружить причинно-следственную связь в, казалось бы, очевидных явлениях.Прошло семьдесят с лишним лет после революции, в стране появились сотнитысяч образованных людей, занятых в сфере социальных проблем. А многие ли изних видят причины непреходящих трудностей в Советском Союзе в объективныхзакономерностях самого социального строя страны?! Насколько мне известно, ябыл первым, кто заговорил об этом профессионально. И может быть, до сих порявляюсь единственным "чудаком" такого рода. Так что же можно было ожидать отсоветских людей тридцатых годов, боявшихся к тому же даже вообще думать вэтом направлении?! Были случаи, когда арестовывали "за политику". Но онитоже казались оправданными: люди "болтали лишнее". А тот факт, что это"лишнее" было правдой, во внимание вообще не принималось. [130] В Москве сталинские репрессии были мне известны отчасти также в форменаказаний за уголовные преступления. То, что массы людей самой системойжизни вынуждались на преступления, об этом я узнал позднее. А тогда такиепреступления казались делом свободной воли людей и их испорченности. Ведь мыже не совершали таких преступлений! Но главным образом сталинские репрессиимне были известны как репрессии против "врагов народа". Об этих репрессияхписали в газетах. О них говорили агитаторы и пропагандисты. О них намтвердили без конца в школе. Мы читали о них в книгах, смотрели фильмы.Пропаганда с этой точки зрения была организована настолько эффективно, чтомассы людей верили в то, что им внушали. Более того, хотели верить. И самособой разумеется, я, как и другие, не знал масштабов репрессий. Акарательным органам создавали такую репутацию, что они нам казалисьвоплощением ума, честности, смелости, справедливости и благородства. Мывыросли в атмосфере прекрасных сказок революции. И сталинские репрессииизображались продолжением революции и защитой завоеваний революции. О том,что защита завоеваний революции превратилась в нечто иное, уже не имеющееничего общего с революцией, я узнал позднее. Мы имели информацию о том, что происходило в стране, помимо официальныхисточников и школы, и эта информация не совпадала с официальной. Реальнаяжизнь страны все более обволакивалась туманом грандиозной пропагандистскойлжи, и мы это замечали. Замечали мы также и то, что и в наших школьныхколлективах возникали явления, далекие от идеального коллективизма идекларируемой справедливости. Конечно, эти явления были незначительными систорической и социологической точки зрения. Но они были существенны длянас, ибо они были явлениями нашей жизни. Мы сидели рядом за партами, училите же уроки, читали те же книги, смотрели те же фильмы. Но уже тогда мычувствовали, что нам предстоят различные судьбы. Смутные подозрения насчет реальной сущности репрессий стали закрадыватьсямне в душу задолго до 1939 года. После убийства Кирова ходили слухи насчетроли Ста[131] лина как организатора убийства. Отец Бориса говорил об этом нераз. Несмотря на пропаганду и страх, правда о репрессиях так или иначевылезала наружу. Как говорится, шила в мешке не утаишь. Взгляды, намеки,двусмысленные замечания, гримасы — все это в массе создавало такуюатмосферу, что сомнение в правдивости пропаганды становилось обычнымсостоянием многих людей. Обман перерождался в самообман и в соучастие вобмане. К концу тридцатых годов ситуация в тех кругах, которые мне былиизвестны, сложилась уже такая, что перед людьми встала проблема: соучастие вделах сталинистов или протест против них. Подавляющее большинство осталосьпассивным, охотно принимая позицию неведения о реальности и веры вофициальную ее картину. Значительная часть людей стала активной участницейдействий властей, прикрывая свое участие благими намерениями искоренитьврагов и облагодетельствовать трудящихся. Лицемерие и сознательная ложьвытесняли искреннюю веру и романтический идеализм. Но были и такие, кто ужетогда понимал страшную суть происходившего. Их было немного. Они невысказывали свое мнение и протест публично. Но уже одно то, что они думалине так, как все, в те годы было беспрецедентной смелостью. И все же не сталинские репрессии сыграли главную роль в моей идейнойэволюции. Для меня важнее были явления иного рода, более глубокие. Репрессиимне казались лишь проявлением каких-то более фундаментальных процессов встране. Каких? Мы встречались с Андреем каждый день и разговаривали часами. За короткийсрок мы обсудили все важнейшие проблемы жизни нашего общества. Я к этимразговорам уже был подготовлен всей предшествующей жизнью. Понимающий исолидарный со мною собеседник мне был нужен, чтобы сформулировать своивыводы в ясной форме. Этот способ познания путем разговоров с друзьями иполемика с ними стал вообще одним из важнейших в моей познавательнойдеятельности. Я не записывал своих мыслей — это было опасно. А разговорпомогал сформулировать их лаконично и запомнить. Ниже я расскажу о том, вкаком направлении шли тогда мои мысли, на примере понимания сущности нашейреволюции, диктатуры пролетариата и коммунис[132] тической партии.Разумеется, я расскажу об этом теми словами, какие доступны мне сейчас. Носуть дела я начал понимать уже тогда. СУЩНОСТЬ НАШЕЙ РЕВОЛЮЦИИ Само собой разумеется, центральное место в нашем идеологическомвоспитании занимала тема Октябрьской революции 1917 года. Не могу объяснить,почему меня никогда не волновали конкретные факты и личности того периода.Случилось, что я стал больше интересоваться таким аспектом революции,который наш учитель называл "бытовым". Свою роль в этом, надо полагать,сыграло то, как произошла революция в наших чухломских краях. Я не разслышал от взрослых, что число всяких начальников у нас увеличилось раз впять сравнительно с дореволюционным временем. Наш родственник, имевшийфабрику под Москвой, шутил, что теперь вместо одного хозяина и парыконторщиков на его бывшей фабрике появилась сотня начальников. Как-тонезаметно я отказался от парадно-пропагандистской концепции нашей революциии начал свои партизанские "археологические" раскопки прошлого. Я сталнаходить свидетельства того, что я потом оценил как глубинный поток истории,буквально во всех книгах о предреволюционной ситуации в России, о революции,о Гражданской войне и о двадцатых годах. Все авторы, даже не подозревая обэтом, выбалтывали самый запретный секрет революции. Одной из первых книг,глубоко поразивших меня тогда, была книга К. Федина "Города и годы", вернее,то место из этой книги, в котором один из персонажей книги говорит главномуее герою, что революции нужен писарь. Я буквально заболел этой темой. Врезультате я перевернул для себя эту фразу героя книги Федина таким образом:революция была нужна писарю. Я наизусть выучил рассказ А. Толстого "Гадюка",много раз перечитывал "Зависть" Ю. Олеши, "Двенадцать стульев" и "Золотоготеленка" И. Ильфа и Е. Петрова. Я воспринимал все прочитанное не как сатируна пережитки прошлого, а как описание нарождающегося образа жизни и бытанового коммуни[133] стического общества. К тому же в моем подсознании где-тоосели идеи социальных авторов и революционеров (например, Бакунина,Кропоткина, Лаврова, Михайловского, Ткачева) прошлого, предвидевшихразличные явления коммунизма (социализма). Уже в 1939 году у меня сложилосьсвое понимание нашей революции, ничего общего не имевшее с официальнойконцепцией. Хотя идеи коммунизма были изобретены на Западе, первое в историичеловечества коммунистическое общество огромного масштаба и способноесуществовать века возникло в России. Конечно, тут сыграли свою рольконкретные исторические условия. Почему, однако, в этих условиях крушенияРоссийской империи возник именно коммунистический социальный строй, этонельзя объяснить, если исходить из марксистской концепции, будтокоммунистические социальные отношения не существовали в прошлом, будто онивозникли лишь в результате революции. Тогда, в 1939 году, я рассуждал так.Товарно-денежные отношения существовали задолго до капитализма. Прикапитализме они стали господствующими. Так почему бы эту схему не применитьк коммунизму?! Ведь то, что мы видим в нашей стране повсюду и считаем новымиотношениями социализма (коммунизма), было и до революции! Ведь я о многом изтого, что теперь вижу своими глазами, уже читал в сочиненияхСалтыкова-Щедрина, Достоевского, Чехова, Островского и других русскихписателей. До революции в России происходило крушение феодально-дворянскогосоциального строя и формирование капиталистических социальных отношений. Ноодновременно происходил процесс роста социальных отношений, которыеучастниками жизненного процесса того времени не воспринимались как основасоциальных отношений будущего коммунистического общества, а именночиновничьи отношения, т. е. отношения людей к грандиозному государственномуаппарату России и отношения людей внутри самого этого аппарата.Чиновничье-бюрократический аппарат стал стремительно складываться в Россииуже в годы Ивана Грозного. При Петре Великом он стал конституироватьсяформально. Ко времени революции он стал третьей основ[134] ной социальнойсилой в стране наряду с помещиками и капиталистами. Социальная ситуация в России в предреволюционные годы была чрезвычайносложной и неопределенной. Помещичьи (дворянско-феодальные) отношениядоживали последние годы и навеки уходили в прошлое. Капиталистическиеотношения еще не были достаточно развитыми и сильными, чтобы статьбезраздельными господами общества. Чиновничьи отношения хотя и влияли на всеаспекты жизни страны, еще не подозревали, что будущее принадлежит им.Чиновничество еще в значительной мере пополнялось выходцами из дворянства,испытывало огромное влияние отношений капиталистических и не осознавало себяв качестве самостоятельной силы. В результате Октябрьской революции 1917 года в России были ликвидированыклассы частных собственников — исчезли феодальные и капиталистическиеотношения. Была разрушена также вся система власти и управления царизма. Нона месте разрушенного государственного аппарата царизма возникгосударственный аппарат, который превзошел его как по масштабам, так и пороли в обществе. И полный простор получили социальные отношения, которыеранее были перемешаны и слитны с отношениями феодализма и капитализма, невыделялись в качестве социальных отношений будущего коммунизма. Этиотношения, в какой бы форме они ни проявлялись и ни осознавались людьми,были на самом деле привычными для миллионов людей Российской империи. Дляних революционный перелом не был на самом деле таким уж радикальным, как этовыглядело на поверхности событий и с точки зрения тех, кто сбрасывался сарены истории. Коммунистическое общество в России возникло не в качестве случайногоисключения из общих законов эволюции общества, а в удивительном соответствиис ними. Октябрьская революция лишь расчистила почву тем предпосылкам новогообщества, которые уже сложились в России в течение многих веков и ужеиграли, по крайней мере, одну из главных ролей в жизни людей. Чтобы понятьсущность социальной революции большого масштаба, нужно понять тот социальныйстрой, кото[135] рый сложился в стране благодаря этой революции. Пониманиесущности Октябрьской революции целиком и полностью зависит от понимания тогосоциального строя, который существует в Советском Союзе. Можно подробнейшимобразом знать все конкретные события, предшествовавшие революции ипроисходившие во время революции, можно даже исчерпывающим образом знатьпричины, приведшие к революции, и при этом все-таки не понимать еесоциальной сущности. Лишь знание и понимание устойчивых результатовреволюции, навечно вошедших в социальный строй страны, дает ориентацию висторическом материале, дает критерии различения случайного и необходимого,поверхностного и глубокого, преходящего и остающегося, второстепенного иглавного. Лишь исходя из понимания сущности социального строя СоветскогоСоюза, можно различить то, как участники и наблюдатели историческогопроцесса осознавали его, и то, что на самом деле происходило в глубинеисторического потока. Всякую революцию можно рассматривать с различных точек зрения — с точкизрения причин, приведших к ней, участников революции, ее движущих сил, еелидеров, ее конкретного хода, ее последствий для различных слоев населения ит. д. Но все это еще не будет рассмотрением сущности революции. Сущностьреволюции определяется тем, какие социальные отношения стали господствующимив послереволюционном обществе, какие социальные классы, слои, группыпотерпели поражение или даже ликвидированы совсем и какие получилипреимущества, пришли к фактической власти, стали играть доминирующую роль вобществе, стали укрепляться и расти. Сущность русской революции проявлялась не в отдельных ярких событиях,поражавших воображение современников, а в будничной жизни миллионов людей. Ато, что для живущих в то время людей казалось самым обыденным и заурядным,не привлекало их исторического внимания. Сломали одни конторы и учреждениявласти, но тут же создали новые, с точки зрения вовлеченных в их работулюдей мало отличавшиеся от прежних. Масса чиновников как-то пристраивалась вновых учреждениях. Многие офицеры стали командира[136] ми новой армии. Армияи милиция строились по привычным образцам. В стране был накопленколоссальный опыт организации общественного порядка и контроля за людьми.Образовались миллионы новых постов. Сфера власти необычайно расширилась.Люди охотно шли в начальники и исполняли свои роли так, как будто прошлишколу начальствования. Русская революция по своей социальной сущности былареволюцией чиновничьей не только в том смысле, что чиновник становилсягосподином общества, но и в том смысле, что все граждане превращались вактуальных и потенциальных служащих государства. Миллионы всякого роданачальников, руководителей, партийных секретарей, заведующих, директоров,председателей стали господами положения, навязывая всему обществу своюидеологию и психологию, свой образ жизни, свое отношение ко всем аспектамжизни. О русской революции написаны многие тонны книг и статей. И поразительното, что самое главное в ней или совсем выпало из поля внимания теоретиков иисториков, или осталось неоцененным в качестве решающего фактора самойогромной социальной революции в истории человечества. Неверно было быутверждать, будто никто не замечал сути революции. Многие замечали ее.Приведу в качестве примера то, что вскоре после революции писал Ф.И.Шаляпин. В большевизм, по его словам, влилось целиком все жуткое российскоемещанство с его нестерпимой узостью и тупой самоуверенностью. И не толькомещанство, а вообще весь русский быт со всем, что в нем накопилосьотрицательного. Но суждения рядовых наблюдателей революции никогда непринимались всерьез "мыслителями". Я очень много писал и говорил на эту тему, оказавшись в эмиграции.Приведу для примера лишь один небольшой отрывок из одного из моих первыхпубличных выступлений в Париже. "Шла история. Люди влезали на броневики,произносили речи, захватывали оружейные склады, телефонные станции, ставилик стенке, стреляли, носились с шашкой наголо на коне с криками "ура" — этонеслась история. А в это время незримо, незаметно, где-то в обществе зрелото, что я называю социологией. Ведь чтобы Чапаев мчался с шашкой и вразвевающейся бур[137] ке, должна быть канцелярия в дивизии, а в канцеляриинадо столы расставить, а за эти столы посадить людей. Нужно было бумажкивыписывать, печати ставить, штампы какие-то… И когда драматическая историяпронеслась и дым развеялся, выяснилось, что именно из этого получилось, чтоименно осталось от истории. Контора осталась. История умчалась в прошлое, аконтора с ее бумажками, печатями, скукой, званиями, распределением по чинам,волокитой, очковтирательством и прочими прелестями осталась. Надо, повторяюи подчеркиваю, брать общество в том виде, как оно сложилось и существует нанаших глазах. И тогда будет понятно, зачем носился Чапаев с шашкой наголо:отнюдь не для того, чтобы спасать страждущее человечество, а для того, вчастности, чтобы чиновники из аппарата всех сортов власти (ЦК, КГБ, Академиинаук, Союза писателей и т. д.) могли на персональных машинах ездить вспецраспределители за продуктами, которых нет в обычных магазинах,приобретать шикарные квартиры и дачи, пользоваться лучшими курортами идостижениями медицины…" Такие мысли я стал высказывать в печати, прожив долгую жизнь. Но я ведьжил с ними с самой ранней юности. Я неоднократно высказывал их моим друзьямеще до войны, в годы войны и в послевоенные годы. Они обычно соглашались сомною. Но не придавали моим идеям никакого значения. Поговорили, и дело сконцом. Лишь бы не донес кто-либо в "органы". Да я и сам не относился к моимидеям как к научным открытиям. Они были элементами моей внутренней жизни.Для меня мои открытия сущности нового общества, о котором мечталитысячелетия, и сущности самой грандиозной в истории человечества революцииобошлись слишком дорого. Моя душа превратилась в сплошную незаживающую рану.Страдание от этих открытий стало основным содержанием жизни. ПРОБЛЕМА ДИКТАТУРЫ ПРОЛЕТАРИАТА Тема диктатуры пролетариата и фактического положения рабочих в советскомобществе для нас, молодых людей моего поколения, была в высшей степениак[138] туальной. Большинство из нас были детьми рабочих и крестьян, а такжевсякого рода мелких служащих, которые сами были выходцами из рабочих икрестьян. Но мы не собирались идти по стопам родителей. Наши родители нехотели, чтобы мы шли по их стопам. Уже тогда многим по опыту жизни былохорошо известно фактическое положение рабочих. Рабочий класс как класс в марксистском смысле слова "класс" вкоммунистическом обществе исчезает вместе с исчезновением классакапиталистов. Остаются рабочие как особая категория людей, занятыхнепосредственно физическим трудом или производящих какие-то вещи с помощьюстанков, машин и других орудий труда. Население коммунистического общества,как и всякого другого более или менее развитого общества, являетсянеоднородным. В нем можно различить низшие, средние и высшие слои. Рабочиеотносятся к низшим слоям населения и не имеют никаких шансов в массе своейперейти в средние и тем более в высшие слои. Отдельные представители рабочихтакой переход совершают. Положение же социального слоя рабочих в иерархиислоев коммунистического общества остается незыблемым. Хотя заработная плата многих рабочих выше, чем заработная плата учителей,врачей, научных работников и других представителей средних слоев населения,это само по себе еще ничего не говорит об уровне жизни и вообще об образежизни рабочих сравнительно с другими категориями граждан. Положение врача,учителя, ученого, служащего конторы все равно предпочтительнее положениярабочего даже с более высокой заработной платой. Если гражданин обществаимеет шансы покинуть категорию рабочего и перейти в другую социальнуюкатегорию даже ценой некоторых потерь в оплате труда, он это, как правило,делает. Отсюда гигантская тяга в среде рабочей молодежи к учебе, открывающейим надежду избежать весьма неприятной участи остаться рабочими. Рабочимистановятся, как правило, те, кто не имеет возможностей лучше устроиться вжизни, и те, у кого нет более высоких претензий к жизни. Идеология ипропаганда всячески стремятся развить у рабочих гордость за свою принад[139]лежность к некоему "рабочему классу" — якобы ведущему и руководящему классуобщества. Но в эти сказки уже никто не верит. Когда сын одноговысокопоставленного советского чиновника изъявил желание стать рабочим,перепуганные родители отвезли его в психиатрическую больницу. Этот случайхарактерен для фактического отношения советских людей к положению рабочего. Сами рабочие не являются социально однородной массой. Есть так называемыечернорабочие и подсобные рабочие, не имеющие профессиональной подготовки.Есть ученики-рабочие. Профессионально подготовленные рабочие разделяются поразрядам. Число разрядов иного достигает семи. Есть рабочие-мастера. Имеетсямножество категорий рабочих, которые являются промежуточными междукатегориями рабочих в традиционном смысле и инженерами. Это всякого родамеханики, техники, наладчики и т. п. Так что уже на этом социальном уровнеимеет место сложная иерархия социальных позиций, исключающая некие общие"классовые" интересы рабочих. Плюс к сказанному из числа рабочих выделяетсяпривилегированная часть, которая становится опорой руководства коллективамии страной. Это "ударники коммунистического труда", "стахановцы", всякогорода активисты, избираемые депутатами советов, членами партийных бюро,делегатами конференций и съездов. Влияние этой избранной части рабочих насоциальную жизнь в стране и на систему власти ничтожно. За мелкие привилегиии подачки эти рабочие помогают господствующим слоям населения держать в уздеостальную часть рабочих и маскировать фактическое социальное и экономическоенеравенство людей. В социальной структуре коммунистического общества имеется другой, ещеболее важный аспект, который превращает выражение "рабочий класс" в полнуюбессмыслицу. Рабочие являются прежде всего членами деловых коллективов,состоящих из людей самых различных социальных категорий. Рабочие различныхколлективов не объединяются в единое целое. У них нет для этого никакихобщих целей и практических возможностей. То, что идеология называетобъединением различных коллективов в более обширные группы, суть на самомделе [140] лишь органы власти и управления. Сотрудники этих органов неявляются рабочими и не выбираются из рабочих. Они суть профессиональныеработники системы власти и управления. Профсоюзная организация на уровнепервичных коллективов объединяет всех членов коллектива, начиная отдиректора и кончая уборщицами и сторожами, и не является специфическирабочей организацией. Деятельность ее ограничена исключительно рамкамиданного коллектива. Партийная организация точно так же является организациейвсех членов партии данного коллектива, независимо от их профессии и отсоциального положения. Деятельность ее точно так же ограничена рамкамиданного коллектива. Решающая роль в деловых коллективах принадлежит нерабочим, а лицам, принадлежащим к категории руководителей и начальниковвсякого рода. Наконец, в стране возникает гигантское число деловых коллективов, вкоторых рабочих либо нет совсем, либо число рабочих ничтожно мало. Причемсамо понятие "рабочий" применимо к ним с большой натяжкой. Таковы, например,уборщицы, сторожа, всякого рода люди, ремонтирующие мебель и оборудованиеучреждений. Миллионы рабочих такого рода оказываются растворенными в массепрочего населения. Никакой особой психологии рабочих у них уже и в поминенет. Скопления больших масс рабочих в одном месте постепенно уступают местоскоплениям масс людей, принадлежащих к различным социальным категориям.Распределение жилья, снабжение населения предметами быта, организацияобучения детей, транспорта, медицинского обслуживания, отдыха, развлечений -все это не способствует выработке особой рабочей психологии, особогорабочего самосознания. Так что в среде рабочих по самим условиям их жизни невызревает потребность в особых объединениях, отличных от тех, какиедозволены официально. Нелепость идеи диктатуры пролетариата в применении к реальномукоммунистическому обществу была очевидна многим с первых же днейсуществования этого общества. Но лишь в брежневские годы ее потихонькузаместили столь же пустой и нелепой идеей общенародного государства.[141] ПРОБЛЕМА ПАРТИИ Если положение с рабочим классом и диктатурой пролетариата мне казалосьсовершенно ясным, то с партией дело обстояло сложнее. Структура системывласти и положение в ней партийного аппарата, а также соотношение аппарата ирядовых членов партии мне еще были очень мало известны. И проблему партии яобсуждал с моими собеседниками в общем виде, причем с большой долейморальных соображений. Я выработал для себя достаточно ясное и полноепонимание проблемы партии много лет спустя. Мои выводы на этот счет я изложудальше, в разделе о системе власти коммунистического общества.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 atra noel купить    
 rasch 902433 

А в те годы яобратил внимание на факты, очевидные даже малограмотным рабочим. Это, например, относительное сокращение числа рабочих в партии. Членствопартии оказывалось нужным прежде всего начальникам, карьеристам, партийнымработникам, служащим. Высшим партийным органам приходилось прибегать кискусственным мерам, чтобы сохранить хотя бы видимость того, что их "партия"есть прежде всего партия рабочих. Рабочих всячески поощряли ко вступлению впартию, а для служащих устанавливали ограничения. Кроме того, постояннопроизводились "чистки" партии, в результате которых из партии исключалисьмногочисленные жулики из всякого рода контор. Вопрос о партии для многих из нас точно так же приобретал актуальноезначение. Мы уже прекрасно понимали, что для успешного продвижения вверх послужебной лестнице нужно было вступать в партию. В десятом классе у наспроизошло событие, обострившее мой интерес к этой проблеме. Два самыхпосредственных в учебе, но самых активных в общественной работе ученикасделали попытку вступить в партию. О них я уже упоминал: это Василий Е. иИосиф М. Первый из них собирался работать в "органах", а второй собиралсястать профессиональным партийным работником. Им отказали, так как учеников впартию вообще не принимали. С горя Василий Е. решил повеситься. Его спасли.А Иосиф М. испугался, что его не приняли из-за каких-то греховродственников, решил, что его "забе[142] рут" (арестуют), и заболел нервнымрасстройством. Из-за этого они оба остались на второй год. Историю скрыли отучеников, но слухи о ней просочились к нам. И мы довольно эмоциональнообсуждали ее. Это был первый случай в моей жизни, когда я сам мог наблюдатьстремление самых бездарных людей устраиваться в аппарат власти. Поступив в МИФЛИ на философский факультет, я, естественно, должен былсчитаться с тем, что мне со временем придется вступать в партию. Но я уженачал вырабатывать свое понимание партии и уже начал тяготиться тем, что былкомсомольцем. Оставаться в комсомоле с моими умонастроениями сталовосприниматься мною как нечестность и приспособленчество. Андрей знал о моихнастроениях и уговаривал меня взять себя в руки. Я соглашался с ним. У меняна самом деле не было намерения открыто выражать свои убеждения. Я понимал,что ничего, кроме неприятностей для себя, я этим не добился бы. Ячувствовал, что еще очень мало знал, чтобы высказываться публично, исобирался сначала получить профессиональное образование и лишь затем братьсяза исследование советского общества и пропаганду своих идей. Путь будущегореволюционера в рамках нового общества, путь борца против несправедливостейэтого общества я для себя уже выбрал. И к нему я решил как следуетподготовиться. Я решил на время затаиться и не обнаруживать для окружающихсвою натуру, за исключением самых доверенных друзей. КРИЗИС Но не все во власти человека. Тем более для человека, не склонногопоступать в силу здравого расчета. Я превысил предел физического ипсихического истощения. Сказались долгие годы полуголодного существования инищеты. Сказались напряженные месяцы школьных выпускных экзаменов ивступительных экзаменов в институт. Летом мне одновременно приходилосьподрабатывать, чтобы жить. Отец перестал фактически меня содержать, а у меняне было решимости просить о [143] деньгах. Я совсем обносился. Хотя ятщательно штопал одежду сам и всячески изощрялся, чтобы выглядеть прилично,я все более приобретал вид оборванца. Меня выручало то, что я отрастилдлинные волосы и лицом выглядел как одержимый вдохновением поэт или художник(хотя на самом деле тут больше делал свое дело голод). В институте мне должны были платить стипендию. Но я успел получить еелишь два раза. А главное — к этому времени во мне созрел душевный кризис. Все то "еретическое", что по мелочам и постепенно накапливалось в моемсознании в течение всех прожитых лет, в особенности в годы жизни в Москве,стало суммироваться в нечто целое, проясняться и обобщаться. Два вопросастали завладевать мною: 1) что из себя представляет советское обществообъективно и по существу, т. е. без идеологических приукрашиваний; 2) чтотакое я сам, каково мое принципиальное отношение к этому обществу и что ядолжен делать? Ответить на такие вопросы мне было не так-то просто. Фактов осоветском обществе я знал уже много, но еще далеко не достаточно, чтобыделать категорические обобщения. Кроме того, знание фактов само по себе ещене есть понимание. Для понимания у меня не хватало специального образования,и я это чувствовал. Потому я и пожертвовал моими интересами к архитектуре,рисованию и математике и решил поступить на философский факультет. И в моемотношении к советскому обществу у меня не было устойчивости иопределенности. С одной стороны, я был продукт советского воспитания, причемв его лучших качествах. Советское общество было моим, и ни о каком другом яне думал. Насколько я знал историю и описания жизни других стран, никакойдругой тип общества не мог служить мне идеалом. Многие идеалы утопистов вмоей стране осуществились, но почему-то их осуществление породило многоетакое, что сводило эти идеалы на нет. Состояние, в котором я оказался, я быназвал теперь душевным смятением. В прошлые годы накапливались предпосылки для вопросов, породивших моедушевное смятение. Но они не вылезали на первый план, затемнялись другимизаботами, теперь же я уже не мог их сдерживать и [144] скрывать от самогосебя. И я отдался в их власть. Это была власть, подобная власти алкоголя илинаркотиков. О власти наркотиков я знаю из описаний. Власть алкоголя мнепозднее довелось испытать на себе самом. Разумеется, тогда я вряд ли отдавал себе отчет в причинах моегокризисного состояния. Лишь теперь, оглядываясь назад, я могу утверждать, чтоосновная его причина заключалась в следующем. Я был одним из тех, ктовсерьез воспринял идеалы коммунизма как общества всеобщего равенства,справедливости, благополучия, братства. Я слишком рано заметил, что вреальности формируется общество, мало что общего имеющее со светлымиидеалами, прививавшимися нам. Я уже не мог отречься от идеаловромантического и идеалистического коммунизма, а реальный, жестокий, трезвый,расчетливый, прозаичный, серый и лживый коммунизм вызывал у меня отвращениеи протест. Это не было разочарование в идеалах коммунизма — слово"разочарование" тут не годится. Идеалы сами по себе гуманны и прекрасны. Этобыло предчувствие того, что идеалы неосуществимы в реальности или что ихосуществление ведет к таким последствиям, которые сводят на нет вседостоинства идеалов. Рухнули мои внутренние идейные и психологические опоры.Я оказался в растерянности. Я был на пути к выработке большой жизненнойцели, и вот вдруг обнаружилось, что такого пути вроде бы нет. Повторяю и подчеркиваю, что суть моей жизненной драмы состояла не в том,что я разочаровался в коммунистических идеалах. Сказать это — значит сказатьнечто совершенно бессмысленное и пустое. Суть моей жизненной драмы состоялав том, что я необычайно рано понял следующее воплощение в жизнь самых лучшихидеалов имеет неотвратимым следствием самую мрачную реальность. Дело не втом, что идеалы плохие или что воплощают их в жизнь плохо. Дело в том, чтоесть какие-то объективные социальные законы, порождающие не предусмотренныев идеалах явления, которые становятся главной реальностью и которые вызывалимой протест. По всей вероятности, я был первым в истории коммунизмачеловеком коммунистического [145] общества, который увидел источник золкоммунизма в его добродетелях. И это открытие ввергло меня в состояниеотчаяния субъективно космического масштаба — в состояние отчаяния на всюбудущую историю человечества. Если недостатки нашего общества порождены егодостоинствами, то всякая борьба за создание идеального общественногоустройства лишена смысла. Как в таком случае жить? Стать таким, какподавляющее большинство молодых людей в моем окружении, я уже не мог — этобыло уже не в моей власти. Да я этого и не хотел. В этот период я вдруг осознал одно глубокое противоречие в самом себе:расхождение между теми выводами, к каким я приходил рационально, врезультате изучения реальности, и теми поступками, которые я совершал в силуэмоций, в силу моральных качеств, уже ставших элементами моей личности. Япостоянно делал теоретические выводы, которым сам мог следовать практически.Я поступал наоборот. Теоретически я всегда понимал, что должен был бы делатьчеловек на моем месте, чтобы не портить себе жизнь, а улучшать ее. Апрактически я поступал так, как будто имел намерение испортить себе жизнь. У меня такого намерения не было, как не было и противоположногонамерения. Мое поведение мотивировалось факторами иного рода, чемтеоретическое понимание явлений жизни. Я обнаружил в себе наличие двухличностей, одна — беспристрастный, беспощадно объективный исследователь;другая — страстный правдоборец, переживающий все несправедливости мира каксвои собственные и страдающий из-за этого. Эти две личности потом боролисьво мне всю жизнь. Они влияли друг на друга, придавая моей академическойдеятельности морально-подвижнический характер, а моейморально-подвижнической жизни — характер научно-исследовательский. В период моего первого душевного кризиса 1939 года я разумом четкосформулировал для себя основную линию жизни: познание, познание и еще разпознание. А нравственные эмоции толкнули меня на путь иррациональных, можетбыть, даже безумных действий.[146] ИДЕЯ ТЕРРОРИЗМА В состоянии отчаяния я ухватился за спасительную, как мне казалось, идеюиндивидуального террора. Намерение совершить покушение на Сталина овладеломоими мыслями и чувствами. Возможности для этого у меня были ничтожными. Ноя был человеком сталинской эпохи — эпохи неслыханных контрастов междуидеалами и действительностью, между намерениями и результатами, междувозможностями и обещаниями. Чем более жалким было мое положение и чемничтожнее были мои возможности, тем грандиознее становились мои претензии инамерения. Тогда мне казалось, что покушение на Сталина было бы не простопокушением на партийного работника пусть высшего ранга, но оно было быпокушением на символ целой эпохи, на бога новой религии, на творца новогоземного рая. Одним ударом я мог бы сделать такой вклад в историючеловечества, какой был бы сопоставим с кровопролитной борьбойреволюционеров многих будущих поколений. Одна эта акция заместила бырезультаты десятков лет научных исследований. Я при этом вовсе нерассчитывал на то, что ситуация в стране изменится к лучшему. Я вообще наположение в стране смотрел как на природное явление, неподвластное волелюдей. Революция была самым грандиозным в истории человечествапреобразованием общества. А результат ее все равно оказался весьма далекимот наилучших намерений наилучших людей. Я думал лишь о том, чтобы заявить омоем отношении к советской реальности самым ярким и громким способом. Дляменя главным было (и остается до сих пор) не реформирование реальности, асамое глубокое, полное и объективное познание ее и выражение своегоморального отношения к ней. В скорый и непосредственный эффект реформ яникогда не верил. Никакие реформы не могли привести к состоянию, котороеудовлетворило бы меня. Мне казалось, что я достаточно хорошо понялреальность, чтобы увидеть в ней надвигающееся новое "средневековье", и мнестало страшно от такой перспективы. Рациональный выход из этого состояния был бы противоестественным,иррациональным в гораздо большей [147] мере, чем преднамеренноиррациональный поступок. Мировому безумию могло противостоять лишьиндивидуальное безумие, так думал я тогда. Идеями индивидуального террора я интересовался и ранее. Я восторгалсямужеством Халтурина, Желябова, Перовской, Каракозова и других народовольцев,а также Александра Ульянова. Каким-то образом мне удалось прочитать речьпоследнего на суде, и я полностью согласился с ним. Я перенес лишь эти идеина современную мне ситуацию. Не Владимир Ульянов (Ленин), а именно АлександрУльянов был одним из героев моей юности. Должен сознаться, что я и теперьсимпатизирую этим людям. Следы моего интереса к ним читатель может найти вмоих книгах, в особенности в книге "Желтый дом". Этот интерес не имелникаких практических целей. Меня просто тянуло к этим людям. Я не раз ловилсебя на том, что был бы с ними, если бы жил в то время. Что касается Ленина,то я его никогда не отделял от Сталина и никогда не питал к нему возвышенныхчувств. Я считал и до сих пор считаю его великим историческим деятелем,может быть, самым крупным в XX веке. Но не более того. Сейчас, конечно, невозможно восстановить, в каких конкретно формахвыражались тогда мои чувства, мысли и планы. То, что я пишу, есть взглядчеловека, уже пережившего душевный кризис, а не взгляд этого человека всостоянии кризиса. Различие тут такое же, как различие между переживаниями всостоянии тяжелой болезни или смертельного сражения и переживаниями послеболезни или после сражения. И все-таки я стараюсь быть максимально близким кпереживаниям Зиновьева того периода. Эту реконструкцию мне облегчает тообстоятельство, что тот кризис не был преодолен совсем. В ослабленной изаглушенной форме он навечно остался со мною. Приведу одну деталь моих умонастроений, которую я запомнил более илименее отчетливо. Я не мог уснуть и ушел пешком в Лефортовский парк (кажется,он тогда назывался парком Московского военного округа), который я оченьлюбил. Ночью при луне парк выглядел как декорации к античной илишекспировской трагедии. Я сам был в состоянии предельного отчаяния и об[148]реченности. Естественно, я обдумывал свое положение как участник и главныйгерой воображаемой трагедии. Меня мучил не вопрос, быть или не быть, авопрос, кем быть — богом или червяком? Червяком я быть не хотел и не мог. Астать богом в нашей трясине подлости и пошлости можно было, как я думал,лишь одним путем: разрушить божество и религию нашей житейской трясины. СМУТНЫЕ ЗАМЫСЛЫ Само собой разумеется, я разговаривал с Борисом и Иной, а потом и сАндреем о терроризме. Андрей мою склонность не одобрил и категорическиотверг такое для себя. Суть моей позиции сводилась, коротко говоря, кследующему. С моральной точки зрения можно осуждать любые формы терроризма,т. е. терроризм вообще. Но с исторической точки зрения ошибочно говорить отерроризме вообще, сваливая тем самым в одну кучу разнородные явления. У насвполне официально почитаются в качестве героев многие лица, готовившие исовершившие покушения на царей и царских чиновников. Когда большевикиотвергали индивидуальный террор, они отвергали его не из моральных, а изполитических соображений, т. е. как неэффективное средство свержениясамодержавия и захвата власти. Без героев "Народной воли" в России широкое революционное движение былобы вообще невозможно. История в некотором роде повторяется. Мы оказались всамом начале нового цикла социальной борьбы. В наших условиях терроризмснизу имеет значение не сам по себе, а как символ чего-то иного. Терроризм унас выражает протест против тяжелой жизни в стране. Террор снизу с этойточки зрения подобен стихийным бунтам на заводах из-за снижения зарплаты итрудностей с продовольствием. Это сигнал во все слои общества о реальномположении в стране и о нежелании дольше мириться с этим. А главное — в нашемкоммунистическом обществе власть сама регулярно осуществляет террор сверху вотношении населения. Так почему бы на террор сверху не ответить в порядкесамозащиты террором снизу? [149] К тому же в наших условиях террор есть прежде всего и в конечном итогесамопожертвование. Если ты действуешь бескорыстно, если ты имеешьблагородную цель служения людям, если ты при этом жертвуешь своею жизнью, тоты имеешь полное право судить лицо или учреждение, являющеесяперсонификацией зла, право выносить приговор и приводить его в исполнение. Втаком случае место принципов морали занимают принципы долга. Не думайте, что я приписываю свои сегодняшние мысли мальчишкам идевчонкам конца тридцатых годов. Во-первых, сегодня у меня таких мыслей уженет — я стал для них слишком благоразумен. А во-вторых, загляните в книгипрошлого, и вы там все эти мысли найдете. Мы много читали. Мы не былипервооткрывателями. Мы лишь сделали одно открытие для себя: вкоммунистическом обществе, как и в прошлых обществах, возникают свои причиныдля протеста, бунта, борьбы. И не думайте, будто у нас были какие-топреступные наклонности. Халтурин, Желябов, Фигнер, Каракозов, Засулич,Перовская, Ульянов и другие народовольцы были высоконравственнымиличностями. И все же они пошли на преступление. Мы обсуждали различные "технические" возможности покушения. Наиболеевероятным нам представлялся такой вариант. Я с Иной присоединяюсь к колонне, в которой на демонстрацию пойдетучилище Бориса, или мы с Борисом присоединяемся к колонне, в которой пойдетшкола Ины. Тогда это было возможно сделать. При прохождении мимо Мавзолея мысоздаем суматоху, я с пистолетом и гранатами пробиваюсь к Мавзолею, бросаюгранаты в вождей и стреляю в Сталина. Ина и Борис разбрасывают листовки,которые мы должны написать от руки заранее. В листовках мы объясняем причиныи цель покушения: привлечь внимание к тому, что советское обществоскладывается по принципам, ничего общего не имеющим с идеалами коммунизма.Если даже покушение не удастся, мы на суде объясним свое поведение. Мырешили начать готовиться к покушению. Надо было где-то достать пистолет игранаты. Надо было научиться стрелять и обращаться с гранатами. А лучше былобы во[150] обще изготовить бомбу с большей разрушительной силой, чемгранаты. Была даже идея начинить меня взрывчатыми веществами, чтобы я могнаверняка взорваться около Мавзолея в случае, если бы мне не удалосьвыстрелить в Сталина. Я был готов пойти на это без всяких колебаний. Этиминуты гибели были бы для меня величайшим триумфом жизни. Прошло почтипятьдесят лет с тех пор. Если бы было возможно такое чудо — переигратьжизнь, и мне было бы предложено выбирать — совершить покушение на Сталинаили прожить ту жизнь, какую я прожил, я бы и сейчас выбрал первое. Пусть моепокушение оказалось бы неудачным. Для меня само сознание того, что я пошелна него, было бы достаточно. Это более соответствовало бы тем масштабам моихжизненных претензий, которые Судьба вложила в меня изначально. Героем моейюности был Демон, восстающий против Бога. В моем случае роль бунтаря Демонабыла оправдана морально, ибо реальный Бог был черен, грязен, жесток, зол. В наших замыслах было много наивного, детского. Во-первых, наш расчет насуд, на котором можно было бы высказать мотивы и цели нашего поведения, всталинские годы был бессмыслен. Такой суд тогда был абсолютно невозможен.Во-вторых, негде было достать оружие. И все же замысел не был абсолютнобезумным. Если вы посмотрите, какими были покушения до революции и кто ихсовершал, вы увидите, что почти все они были детски наивными и примитивными.Я вообще убежден в том, что на такие поступки способны лишь одержимые идееймолодые люди. Я не хочу тем самым найти какие-то оправдания моимумонастроениям тех лет. Но я их и не осуждаю. КОНЕЦ ЛЮБВИ Отца Ины перевели на работу в какой-то отдаленный район страны. В концесентября они уехали из Москвы. Ина навсегда исчезла из моей жизни. Этоусилило мое и без того тяжелое душевное состояние. Я потерял способностьспать. Ночами я бродил по пустынным московским улицам, ходил к дому, гдекогда-то жила Ина, и [151] часами ждал чуда: вдруг она появится. Борис былзанят и не мог уделять мне столько внимания, как раньше. Идея покушения наСталина, казалось, заглохла. ЗАГОВОР Еще за год до этого я случайно познакомился с одним любопытным парнем.Звали его Алексеем. Где он жил и чем занимался, я не знал. Он былзначительно старше меня. В Москве он жил временно, в гостях у родственников.Мы "прощупали" друг друга. Я приоткрыл ему свои взгляды. Он признался, чтоненавидит Сталина. О покушении на Сталина речи тогда не было. Мы встречалисьс ним несколько раз. Он бывал у меня дома. Потом он на какое-то время исчез.В конце сентября он вдруг появился у меня дома. Сказал, что решил насовсемпереселиться в Москву, что у него есть замысел эпохального значения, что дляреализации его он хочет поступить работать на какой-нибудь завод на любуюдолжность. Пару ночей он переночевал у нас на полу на кухне. Соседей поквартире это не удивило — к нам часто приезжали знакомые из деревни иночевали на полу в комнате или на кухне. Несколько раз Алексей переночевал уБориса в сарае. Потом он где-то "зацепился" сам. Алексей был начитанным парнем, хорошо говорил и имел тот же "поворотмозгов", что и я. Смутно припоминаю идеи одного из таких разговоров. Вчеловеческой истории постоянно происходит так. Люди стремятся к чему-то иборются за это. Но результат их деятельности мало общего имеет с тем, к чемуони стремились. Кроме того, в результате реализации их идеалов появляетсянечто непредвиденное, что не соответствует желаниям этих людей. Результатамиих деятельности пользуются новые поколения, для которых это исходнаяпредпосылка, данность. Они равнодушны к прошлым жертвам. А чаще всегорезультатами усилий людей пользуются их наиболее ловкие сограждане. Сколькозамечательных людей пожертвовали жизнью ради счастья будущих поколений?! Акто воспользовался плодами их жертвы?! Такая же участь уготована и нам. Мыбудем сражаться [152] против нынешних несправедливостей, а плодами нашейборьбы воспользуются будущие проходимцы. Но означает ли это, что борьба неимеет смысла? Ни в коем случае. Сама борьба как образ жизни стоит того,чтобы избрать этот путь. Сама возможность пожертвовать жизнь ради каких-тоидеалов уже есть высшая награда за жертву. Во время одного из разговоров речь зашла о покушении на Ленина. Явыдвинул моральную проблему: можно ли убивать вождей, игнорируя тот факт,что они тоже люди? Алексей категорически заявил: проблема не в том, можно лиубивать вождей, а в том, возможно ли это практически. Никакой моральнойпроблемы тут вообще нет. Все поведение вождей выходит за рамки морали, такпочему же мы должны относиться к ним с моральной позиции?! После этого стенасомнений и опасений была сломана, и мы стали обсуждать чисто "технический"аспект проблемы: как осуществить покушение на Сталина. Мы приняли демонстрационный вариант. Я с Алексеем присоединяемся кучилищу Бориса. Это лучше, чем присоединяться к колонне МИФЛИ, так как вучилище не такой строгий контроль, мы можем сойти за студентов-художниковили натурщиков. Борис обещал устроить нас подрабатывать натурщиками, чтобы"примелькаться" в училище и сойти за своих. Кроме того, колонна училищабудет проходить ближе к Мавзолею. На Бориса мы возложили обязанностьразбрасывать листовки и потом объяснять наши мотивы на суде, если таковойбудет. Мы же с Алексеем решили пробиваться к Мавзолею, стрелять в Сталина идругих и бросать гранаты. Живыми решили не сдаваться. Покушениезапланировали на 7 Ноября 1939 года. Но в связи с трудностями с оружиемперенесли на 1 Мая 1940 года. Прошло почти пятьдесят лет с тех пор. Вспоминая сейчас наш заговор, яспрашиваю себя, осуществили бы мы его или нет, если не случилось бы событие,о котором я расскажу дальше. Сейчас у меня возникло сомнение насчетположительного ответа. В наших настроениях не хватало все-таки тойрешимости, какая была у народовольцев. Мы подражали им, но мы все-такичувствовали разницу в нашем положении. Народовольцы появились тогда, когдаРоссия уже покатилась в направ[153] лении революции, а мы появились ужепосле революции, которую готовили они. Они имели моральную поддержкумыслящего русского общества. Мы за собой не чувствовали никакой опоры. Ивсе-таки я допускаю возможность попытки осуществления нашего замысла. Мыпошли бы на это хотя бы потому, чтобы не выглядеть в глазах друг другатрусами и предателями. Из нашей попытки наверняка получилось бы что-нибудьочень примитивное и уродливое. Ее пресекли бы в самом начале, а нас простоуничтожили бы без всяких сенсаций. Это было бы самоубийство безумцев. ПЕРВАЯ ПРОВОКАЦИЯ В начале октября было открытое партийно-комсомольское собрание курса.Почему-то речь зашла о положении в колхозах. Студенты из моей группы знали,что моя мать — колхозница и что я сам каждое лето работал в колхозе. Онизнали кое-что и о моих умонастроениях: утаить их было невозможно. Ониспровоцировали меня на выступление. В конце собрания, когда председатель ужесобрался объявить его закрытым, староста нашей группы выкрикнул, что я якобыхотел бы выступить. Мне дали слово, которое я сам не просил. Не понимаю,почему я не отказался, я вообще не любил выступать на собраниях. Я поднялсяна трибуну и стал рассказывать о том, что происходило в нашем колхозе имениБуденного и в соседних колхозах района. Говорил о бесхозяйственности, о том,что мужики пьянствуют, воруют и арестовываются, что на трудодни почти ничегоне дают, что люди бегут из деревень при всякой возможности, что оставшиесяживут впроголодь… Мое выступление было выслушано в мертвой, гнетущейтишине. Эта тишина продолжалась еще некоторое время после того, как япокинул трибуну. Я сел в самом заднем ряду. На меня никто не смотрел. А япочувствовал облегчение. В этот момент я забыл о великом замысле убитьСталина. Этот замысел был проблематичен, а тут был вполне реальный бунт. Какговорится, лучше синица в руке, чем журавль в небе. Мне подбросили в рукисиницу, я схватил ее, забыв про журавля. Я потом [154] много думал на этутему, но так и не нашел ни оправдания своему поступку, ни порицания. Но ятогда понимал, что сделал решающий шаг в своей жизни, определивший всю моюпоследующую судьбу. Пусть я сделал этот шаг вопреки своему желанию. Пустьменя спровоцировали на него. Но я все-таки сделал его. Я его сделал так же,как когда-то мальчишкой нырял на "слабо" в воду, еще не освободившуюся отольда. Только теперь я нырнул во враждебный мне океан без малейшей надеждывынырнуть из него живым. Но я все-таки нырнул. Я поступил так, как этосоответствовало моей уже сложившейся личности. Я был горд, что пошел противобщего течения. Для меня это мое коротенькое выступление психологическиозначало восстание космического масштаба. Это было восстание против всего ипротив всех. Я чувствовал себя как мой любимый литературный герой -лермонтовский Демон, восставший против всего Мироздания и против самогоБога. Если бы меня в тот момент приговорили к смертной казни, я принял бы еекак высшую награду. Это был иррациональный и неподконтрольный поступок,непроизвольный срыв. Но, произойдя, он сделал рациональным, произвольным иконтролируемым все мое последующее духовное развитие. Что начало твориться в зале через несколько секунд, об этом я и сейчас немогу вспомнить без содрогания. Начался буквально рев гнева и возмущения.Председатель с трудом навел порядок. Произошло чрезвычайное происшествие, и коллектив должен былпрореагировать на него должным образом. Собрание затянулось чуть ли не дополуночи. Мое выступление заклеймили как "вражескую вылазку". Были принятыкакие-то резолюции. Не дожидаясь конца, я потихоньку ушел. Домой шел пешком.Шел дождь со снегом. Дул ледяной ветер. Я промок. Но мне не было холодно. Яшел как в бреду. Мыслей почти не было. Было одно растянутое во времени,окаменевшее или оледеневшее подсознание какой-то огромной и непоправимойкатастрофы. Лишь настойчивый внутренний голос твердил и твердил одно слово:"Иди!" Андрей в эти дни почему-то на занятия не ходил. Кажется, он болел.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 детские покрывала на кровать купить    
 sergio rossellini 59163-5 

Еслибы можно было повторять прожитое, я бы не согласился повторить годы моейюности.[169] VI. АРМИЯ ВОЗРАСТНОЙ ХАОС Признанные возрастные категории (детство, отрочество, юность, зрелость)для меня имели лишь формальный временной смысл. Мне пришлось начать образжизни взрослых уже в детстве, участвуя в их труде отнюдь не в качестверебенка. Уже в одиннадцать лет мне пришлось думать о том, как раздобыть едуи одежду. С шестнадцати лет я оказался в таком отношении с обществом, какоемыслимо лишь в зрелом возрасте, да и то в порядке исключения. В семнадцатьлет я стал государственным преступником, разыскиваемым по всей странемогучими карательными органами. Так что если рассматривать жизнь человека посуществу, т. е. с социологической, психологической, педагогической иидеологической точек зрения, то я могу констатировать следующее: у меня небыло беззаботного детства, не было переломного отроческого возраста, не былоромантически чистой юности. Был какой-то возрастной хаос, отразивший в себехаос исторической эпохи. И ту жизнь, какая началась у меня 29 октября 1940года, я никак не могу отнести к категории зрелости. С восемнадцати додвадцати четырех лет я был в армии и не заботился о еде, одежде, ночлеге.Были, разумеется, какие-то тревоги и заботы, я о них расскажу. Но они небыли специфически возрастными. В двадцать два года я женился. Но даже это небыло действием взрослого человека. Ему нет объяснения в рамках возрастныхнорм. В 1946 — 1954 годы я был студентом и аспирантом университета. И дажеэти годы, по одним критериям [170] попадая в возраст зрелости, по другиммогут быть отнесены к возрасту юности. И потом вплоть до сорока лет ясчитался молодым человеком. В 1948 — 1976 годы мне пришлось работать учителем в школах и профессоромв высших учебных заведениях, пришлось растить собственных детей. Передо мноюв изобилии был материал для наблюдении за эволюцией людей в нормальныхсоветских условиях. Должен сказать, что, по крайней мере, для значительнойчасти советских людей возрастной хаос стал обычным явлением. В послевоенныегоды отпала необходимость для детей разделять образ жизни взрослых. Затоускорился процесс интеллектуального, психологического и физиологическогосозревания. Тот возраст, начиная с которого молодые люди осознают себявзрослыми, с одной стороны, стал начинаться раньше, а с другой стороны,отодвинулся для многих далеко за двадцать лет. Значительно раньше люди сталиначинать сексуальную жизнь, причем независимо от семейных отношений. Раностали получать образование, какого раньше не получали и в зрелом возрасте.Вместе с тем люди значительно позже стали начинать самостоятельную жизнь,независимую от родителей. В стране имеются сотни тысяч молодых людей ввозрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет, чувствующих себя юношами ипоступающих порою даже по-детски. А в некоторых отношениях состояниедетскости вообще становится характерным для всего населения коммунистическойстраны. Аппарат власти, идеологии, пропаганды обращается с людьми до самойих смерти как с материалом для воспитания и просвещения. Положение индивидав коллективе точно так же превращает его в объект воспитательныхмероприятии. Миллионы людей всю жизнь чему-то учатся и постоянно выслушиваютпоучения вышестоящих. Руководители общества вообще претендуют на роль отцови наставников подвластных детей-сограждан. Таким образом, написав в конце предыдущего раздела, что 29 октября 1940года закончилась моя юность, я не могу сказать, какой возрастной период уменя начался. Да и закончившийся период я с некоторой натяжкой могу назватьюностью.[171] МОДЕЛЬ ОБЩЕСТВА Если бы я имел изначальной целью жизни достижение успехов в науке илиискусстве, я счел бы годы, проведенные в армии, потерянными. Но я такой целине имел. Я имел причины и мотивы для моего поведения Но они были такими, чтоисключали ясность цели. Вернее говоря, цель появилась, но по самой своейсущности она была неопределенной и неясной. Я вынуждался на конфликт сосвоим обществом и на индивидуальный бунт. У меня появилось желание понять свое общество. Но оно не было желаниемученого, не было чисто академическим. Оно было элементом моего конфликта ибунта. Мой антисталинизм носил весьма символический и бунтарский характер. Яне рассчитывал не то что на какой-то успех в творческой деятельности, нодаже на то, чтобы выжить. Я просто жил, как меня вынуждали к томуобстоятельства. Я наблюдал жизнь и размышлял просто потому, что был рождендля этого, но отнюдь не в интересах будущих книг. Лишь постфактум, лишьоглядываясь назад, я могу сказать, что годы армии и воины не пропали дляменя даром. Они стали для меня фактически школой (если еще не университетом)будущей философской, социологической и литературной деятельности. Всякая армия отражает в себе основные свойства своего общества. Не былана этот счет исключением и советская армия. Но тут имело место односущественное отличие отношения армии и общества, связанное с тем, чтообщество является коммунистическим. Самым фундаментальным (базисным)социальным отношением этого общества является отношение начальствования иподчинения, имеющее много общего с армейским отношением начальников иподчиненных. Так что любая армия вообще, а советская армия в особенности,может служить моделью коммунистических социальных отношении. Прослужив вармии много лет, я чисто опытным путем досконально изучил все аспектыармейской жизни. Впоследствии это облегчило мне изучение специфическикоммунистических отношений советского общества и обобщение результатов моихнаблюдении. Думаю, [172] что ту же роль для меня мог бы сыгратьисправительно-трудовой лагерь, если бы я попал туда и выжил. Меня всегда поражало то, как же хорошо образованные люди, наблюдавшиеграндиозные социальные явления и располагавшие огромным фактическимматериалом, ухитрялись делать на этой основе мелкие, поверхностные илизаумно-бессмысленные выводы. Я самими обстоятельствами моей жизни и моимивзаимоотношениями с моим окружением вынуждался на нечто противоположноеэтому: на большие и бескомпромиссно четкие обобщения, основанные нанаблюдении сравнительно небольшого числа "мелких" явлений. Со временем яоткрыл для себя, что с социологической точки зрения именно эти "мелкие"пустяки являются грандиозными основами исторического процесса, а внешниеграндиозные явления суть лишь его поверхностная пена. Положения диалектикиоб отношении сущности и явления, содержания и формы тут, как нигде,оказались кстати. На мою долю выпали также годы войны. Всякая война так или иначе проявляетсущественные свойства общества, ведущего войну. Не является на этот счетисключением и война 1941 — 1945 годов с Германией. Но опять-таки тут естьодно обстоятельство, сделавшее эту войну поразительно точной модельюповедения советского общества в трудных ситуациях. Коммунистическийсоциальный строй в России сложился в условиях развала Российской империи икраха царизма — в условиях исторической катастрофы. И сложился он каксредство выжить в условиях этой катастрофы. В войну с Германией 1941 — 1945годов коммунистический социальный строй обнаружил свою удивительнуюспособность выживать и укрепляться именно в тяжелых условиях. Для этогостроя, как такового, более благоприятными оказались не условия благополучия,а именно условия преодоления трудностей, близких к состоянию катастрофы. Такчто война 1941 — 1945 годов с социологической точки зрения может служитьобщей моделью поведения коммунистического общества в исторически трудныхусловиях. Она обнаружила все достоинства и все недостатки этого типаобщества с точки зрения исторического выживания. Мне довелось наблюдать этумодель во всех ее основных аспектах и во все важнейшие ее периоды. [173] Армия есть организация большого числа людей в единое целое. Но армияничего не производит. Она лишь потребляет произведенное другими. Она непроизводит не только материальные ценности, но и культуру и идеологию. Армиясама не воспроизводит человеческий материал. Короче говоря, армия можетслужить моделью коммунистических отношений лишь в самой абстрактной иупрощенной форме. Но дело в том, что советская армия не была изолирована отостального общества, а во время войны страна вообще превратилась в военныйлагерь. Это сделало армию чрезвычайно удобным местом для наблюдения обществав целом. НАЧАЛО НОВОГО ЭТАПА ЖИЗНИ С первых же минут новой жизни обнаружилось, что принципы реальнойколлективной жизни (впоследствии я их назвал принципами коммунальногоповедения или коммунальности), которые людям прививаются самим образомжизни, имеют гораздо большую силу, чем принципы идеального коллективизма,которые нам старались привить на словах. Как только появилось начальство инас стали разбивать на группы, сразу же заявили о себе претенденты на рольначальничков из нашей же среды. Они вертелись на глазах у начальстваэшелона, всячески давая им понять, что они суть именно те выдающиесяиндивиды, которых следует назначить старшими групп. И удивительное дело,начальство сразу же заметило это, и именно эти рвущиеся к власти (пустьсамой маленькой) прохвосты были назначены старшими по вагонам. Онинемедленно обросли холуями, всячески угождавшими им и тоже претендовавшимина какую-то мизерную долю власти и привилегий, связанных с властью. Думаю,что наблюдение таких сцен спонтанного социального структурирования множествалюдей, вынужденных длительное время жить вместе, дало мне неизмеримо большедля понимания реального коммунистического общества, чем многие сотни томовспециальной литературы, прочитанных мною в университетские и последующиегоды. Я наблюдал такие сцены вовсе не как беспристрастный социолог, а какчеловек, уже начавший делать са[174] мого себя по определенным идеальнымобразцам. Я и в школе никогда не лез на глаза учителям, не подлизывался кним, не тянул руку, чтобы показать, что я что-то знаю лучше других. Этомуправилу я следовал не из стеснительности, нерешительности, скромности ипрочих качеств, занижающих социальную активность человека, а из презрения кмелкой житейской суете. Я просто знал, что потери от моего такого поведенияне вели к катастрофе, а выгоды от противоположного поведения не возвышалименя над толпой. Этому правилу я решил следовать и в армии. Только теперьэто принимало более серьезный характер. Школа считалась лишь подготовкой кжизни, а тут была сама жизнь. Вознаграждением за поведение здесь были неотметки в дневнике и в аттестате, а нечто более серьезное: кусочки жизненныхблаг и преимущества перед другими. Тут происходило разделение людей насоциальные категории. Пусть это происходило на самом примитивном уровне, носуть этого была та же самая, что и на всех более высоких ступенях социальнойиерархии. С этой точки зрения один член Политбюро ЦК КПСС, отпихивавшийдругого члена Политбюро, чтобы стать Генеральным секретарем, мало чемотличается от солдата Иванова, оттолкнувшего солдата Петрова, чтобы статьстаршим по вагону. В первый же час новой жизни у меня произошло столкновение со старшим повагону. Увидев, что я не принимал участия в сражении за лучшие места надеревянных нарах, он решил, что я являюсь тюфяком, т. е. самым податливымматериалом для проявления его начальнических амбиций, — ошибка, которую вотношении меня потом делали многие другие. Он начал вести себя по отношениюко мне так, как будто он был всамделишным армейским старшиной: потребовал,чтобы я встал перед ним по стойке "смирно!" и все такое прочее. Я сказалему, что в командиры его я не выбирал, что присягу я еще не принимал, что онпревышает свои полномочия. Он начал кричать на меня и угрожать отправить варестантский вагон (как оказалось, такой на самом деле был в эшелоне). Ясхватил полено, лежавшее у печки, и сказал этому самозванному "командиру",что, если он еще раз крикнет на меня, я ударю его по[175] леном по голове,что я вообще никому не позволю унижать себя, даже самому Сталину. Ребятаодобрили мое поведение. Парень испугался. После этого он умерил своикомандирские замашки. А передо мною даже стал заискивать — стремлениекомандовать обычно прекрасно уживается с холуйством. Такого рода "бешеные" вспышки со мной случались и в дальнейшем несколькораз. Один случай был особенно скверным. Я был дежурным по столовой полка(уже будучи офицером). Поздно вечером, когда уже все было съедено, встоловую заявился основательно подвыпивший капитан, начальник Особого отделаполка (т. е. представитель органов безопасности в полку), и потребовал,чтобы его покормили. Согласно армейским порядкам в таких случаях заранеедолжно быть заявлено, чтобы "оставили расход", т. е. чтобы оставили в запасепищу для тех, кто не может прийти в столовую в положенное время. В данномслучае это сделано не было. Но пьяный офицер "органов" не хотел слушать моихобъяснений и оскорбил меня. Я вспыхнул, выхватил пистолет, сказал ему, чтосчитаю до пяти и, если он не уберется из столовой, я его пристрелю. Он тутже убежал. На другой день он, надо отдать ему должное, извинился передомной, спросил, выстрелил бы я, если бы он не ушел, и сам же ответил на свойвопрос, что да, я выстрелил бы. Мы договорились, что эта история останетсямежду нами. О моем заявлении насчет Сталина в ссоре со старшим по вагону кто-то донесначальству эшелона. Меня вызвали к заместителю начальника эшелона пополитической части. Я решил не лезть на рожон и сказал политруку, чтодоносчик исказил мои слова, что я якобы сказал нечто совсем иное, а именночто даже сам товарищ Сталин так не разговаривает с подчиненными, как старшийпо вагону разговаривал со мной. Политрук мои слова одобрил, но по прибытии вполк все же посоветовал начальнику Особого отдела полка взять меня назаметку. Тот припомнил мне эту историю в эшелоне, когда беседовал со мной поповоду ЧП (чрезвычайного происшествия), случившегося уже в полку. Первые двое суток мы питались тем, что взяли с собой. Мы сразуразделились на "богачей" и "бедняков". [176] "Богачи" запускали руки в чуть приоткрытые чемоданы, что-то тамотламывали или отщипывали вслепую и жевали, закрываясь от соседей. "Бедняки"ели в открытую и делились друг с другом. На третий день нам выдали ведро иконцентраты каши. Старший по вагону назначил поваром одного из своих холуев.Другой холуй старшего по вагону стал делить хлеб. Начались привилегии иблат. Я подходил за своей порцией каши и хлеба последним. Я возвел это впринцип поведения. Всегда, когда дело касалось распределения каких-томатериальных благ, я из принципа оставался последним. Я при этом имелкакой-то ущерб, но зато выигрывал морально и психологически. В условияхдефицита распределение благ всегда является источником переживаний. Явыработал в себе привычку быть к этому равнодушным и беречь себя для делболее важных. А начал я это самовоспитание с пустяков. Впрочем, в условияхнедоедания лишние граммы хлеба не пустяк. Иногда нас водили кормиться в специальные кормежные пункты. Если эшелоностанавливался на каких-то станциях, мы воровали на дрова все, чтопопадалось под руку. Тех дров, какие нам выдавали по нормам, было мало. Мыосновательно мерзли. И еды было мало. Ребята на остановках совершали налеты на базары истанционные буфеты. У кого были деньги, покупали что-нибудь съестное. У когоне было денег, воровали. Через несколько дней начались поносы, так чтоэшелон приходилось останавливать специально из-за этого. Но остановки былине такими уж частыми, и нам приходилось справлять нужду на ходу поезда, чтов товарных вагонах было не так-то просто. Один парень во время такойоперации выпал из вагона. Произошло это так. Его держали двое, когда онделал свое дело. Кто-то посоветовал для надежности держать его за уши.Державшие рассмеялись и уронили его. Падая, несчастный сам еще продолжалсмеяться. На другой день старший по вагону доложил начальнику эшелона, чтоодин человек в его вагоне исчез, возможно дезертировал. Ехали мы таким образом двадцать трое суток. И чем дальше мы отдалялись отМосквы, тем тоскливее становилось. Никакого внимания на красоты Сибири мы не[177] обращали — было не до них. И даже к Байкалу мы остались равнодушны.Было холодно и хотелось есть. И не было никаких намеков на братскиеотношения между людьми. Я сочинял длинные письма в стихах моему другуБорису. Эти письма он сохранил. Я их уничтожил в 1946 году. Сейчас я об этомнисколько не жалею, но не потому, что стихи были плохими — стихи были какраз слишком даже хорошими, — а потому, что для успехов в поэзии, в чем яубедился в течение многолетних наблюдений, в наше время нужен не столькопоэтический дар, сколько другие качества, не имеющие ничего общего створчеством, как таковым. Мир оказался хуже, чем я предполагал. Уже во время этого долгого пути в армию я обнаружил способность кбалагурству, шуткам, мрачному юмору. В армии таких людей называют хохмачами(от слова "хохма", обозначавшего всякие шуточные словесные импровизации). Яподружился с двумя другими парнями, тоже склонными к хохмам. Мы втроемпотешали наш вагон всю дорогу. Я эту способность проявлял и раньше, но не втаких размерах. Эта способность обнаруживается и проявляется в сравнительнобольших компаниях, т. е. когда довольно большое число людей вынужденодлительное время проводить вместе. В армии это получалось само собой.Особенность моего шутовства состояла в том, что я шутил с очень серьезнымвидом, без смеха и даже без улыбок, причем с использованием научной иполитической терминологии. Иногда это принимало рискованные формы. Расскажув качестве примера об одной шутовской ситуации. Было очень холодно. Мыосновательно мерзли и прибегали ко всяческим уловкам, чтобы согреться. Одинсообразительный парень взял себе сапоги на два размера больше, чтобыоборачивать ноги газетами, помимо законных портянок. Но откуда взять газеты в приморской тайге, если их не продавали даже нажелезнодорожной станции в десяти километрах от расположения полка? Очевидно,в красном уголке, т. е. в помещении, где политрук хранил газеты иполитическую литературу. И вот газеты из красного уголка стали исчезать. Вконце концов этого солдата схватили на месте преступления. Преступника [178]решили подвергнуть осуждению на комсомольском собрании. Я не былкомсомольцем, но политрук решил восстановить меня в комсомоле, так как я былхорошим солдатом, и я был так или иначе обязан присутствовать накомсомольских собраниях вместе со всеми. Все осуждали провинившегося.Политрук приказал и мне высказать свое мнение. Я сказал, что этот солдатзаслуживает снисхождения и даже поощрения. Согласно современной науке,интеллект человека находится не столько в голове, сколько в других частяхтела, в особенности в заднице и в пятках. Оборачивая ноги газетами,провинившийся тем самым повышал свой идейно-политический уровень. Ведь и мывсе в нужнике используем газеты не столько в гигиенических, сколько ввоспитательных целях. Сейчас на бумаге эта речь звучит не смешно, а вусловиях кавалерийского полка, где интеллигентные люди деградировали доуровня своих лошадей, такая речь произвела ошеломляющее впечатление. Менясначала хотели наказать за то, что "превратил серьезное мероприятие вбалаган". Но слух дошел до высшего дивизионного начальства и вызвал тамсмех. Меня пощадили. А в полку еще долго потешались над этой историей. Юмористически-сатирическое отношение к жизненным ситуациям, к окружающимлюдям и вообще ко всему на свете я распространил на самого себя и на все,что случалось со мною. Это облегчило жизнь, усилило мою способность выживатьи не падать духом в самые скверные моменты жизни. Но такое отношение к жизниу меня не было постоянным и исчерпывающим. Периодысатирически-юмористические сменялись трагически-драматическими, периодывозбуждения — периодами апатии, периоды поэтические — периодамипрозаическими, периоды бесшабашности — периодами разумного расчета… И дажев одно и то же время странным образом сочетались грусть и веселость,отчаяние и уверенность, ощущение слабости и силы… Не берусь судить,является это общечеловеческой нормой или нет. Скорее всего, каждомунормальному человеку свойственны разнообразие и подвижность состояний инастроений. Только у меня различные аспекты состояния психики и ее различныепериоды выражались очень резко и сильно, превра[179] щая мою жизнь внескончаемую дискуссию и борьбу с самим собой. Я сам себе напоминал тогдатого исходящего поносом и хохочущего от комизма ситуации парня, падающегопод колеса поезда в пяти тысячах километров от дома. Мне потом не раз приходилось встречать молодых русских людей,защищавшихся от кошмаров жизни насмешкой и бесшабашностью. Похоже на то, чтотакое отношение к жизни есть лишь форма проявления отчаяния. ИДЕАЛЬНЫЙ ОБРАЗ И РЕАЛЬНОСТЬ АРМИИ Была еще одна причина, почему я ухватился за армию как за выход из моего,казалось бы, безвыходного положения: это то, как армия изображалась вкнигах, фильмах, пропаганде и рассказах тех, кто уже отслужил свой срок.Сравнительно с тем образом жизни, какой имело подавляющее большинствомолодых людей допризывного возраста, служба в армии была на самом делеблагом. Сравнительно сытная еда и хорошая одежда, гигиена, спорт, обучениеграмоте, политическое просвещение, воспитание, обучение профессиям шоферов,трактористов, механиков — все это имело следствием то, что армияпользовалась в народе уважением и любовью. Многие парни, отслужив положенныйсрок, оставались на сверхсрочную службу, становились младшими командирами(сержантами и старшинами), выслуживались в средние командиры (лейтенанты),поступали в военные училища. Значительная часть отслуживших срок невозвращалась в свои деревни, оседала где-то в других местах, в основном вгородах, на новых стройках. Армия играла огромную роль в осуществленииграндиозной социальной, идеологической и культурной революции в стране. Разумеется, пропаганда сильно идеализировала службу в армии. Я никогда неверил в пропагандистские сказки о колхозах. Успел разочароваться впропагандистских сказках насчет заводского рая. Но идеализированный образармии остался нетронутым. Уходя в армию, я надеялся на то, что начну новыйобраз жизни, [180] который позволит мне укрепиться физически и восстановитьдушевное равновесие. Мои ожидания оправдались, но лишь отчасти. Я не ушел отвсех тех проблем, какие мучили меня до этого. К старым проблемамприсоединились многие новые. Я попал в армию, может быть, в самый худший момент и, может быть, в самыетяжелые условия. Страна готовилась к войне с Германией. Все прекраснопонимали, что пакт о взаимном ненападении, подписанный с Германией в 1939году, был лишь отсрочкой начала войны. Военные столкновения с Японией иФинляндией показали, что советская армия не готова к большой войне. В высшемруководстве, надо полагать, решили усилить подготовку армии к войне. Ноисполнили это на советский лад. Начались перетасовки в командном составе,аресты, расстрелы. Для солдат ухудшили питание и одежду, утяжелили службу.Во главе армии поставили кавалериста Тимошенко. В армию призвали молодыхлюдей со средним и даже высшим образованием, но направили их не вподразделение с современной техникой, а главным образом в кавалерию ипехоту. Лишь перед самым началом войны и уже в начале войны образованныхребят стали направлять в артиллерию, танковые войска и авиацию. Вкавалерийских частях были целые эскадроны и дивизионы солдат со средним ивысшим образованием. Когда я накануне войны попал в танковый полк, яоказался единственным в полку военнослужащим со средним образованием. Вкавалерийском полку, с которого я начал военную службу, вооружение иобучение было такое же, как в кавалерийских частях в Гражданскую войну. Кнам в полк поступило новое автоматическое оружие. Но оно былозаконсервировано в складах. Мы с ним не умели обращаться. Уже в армии нампоказали фильм о будущей войне, в котором, с одной стороны, предвосхищаласьроль телевидения, а с другой, сохранялось устаревшее представление о главнойроли кавалерии. Тимошенко вспомнил лозунг Суворова "Тяжело в учении, легко вбою". И нас начали так мучить бессмысленными учениями, что мне даже моякошмарная прошлая жизнь стала казаться раем. Когда в 1962 году появиласьповесть А. Солженицына "Один день Ивана Денисовича", она не произве[181] лана меня никакого впечатления, так как первые месяцы моей службы в кавалериибыли гораздо более тяжелыми, чем описанная Солженицыным жизнь заключенных. Я не хочу этим сказать, будто нас специально мучили и унижали. Ни в коемслучае! Были, конечно, отдельные командиры, которым доставляло удовольствиемучить и унижать подчиненных. Но они были исключением. И они старалисьскрывать эти свои качества. В массе же своей командование от мала до великаруководствовалось самыми благородными принципами. Система мучения и унижениявозникала вопреки воле и желаниям людей из самой организации армии и условийслужбы. Я не могу сказать ни одного плохого слова в адрес даже самыхсвирепых начальников лично. Но одно дело — личные качества и желанияначальников, и другое дело — результат совокупной деятельности всей системыначальников и подчиненных, причем как части общества коммунистического типа.Наблюдение этого явления на материале армии способствовало тому, что я этотподход перенес на общество в целом. К концу армейской службы главнымобъектом моей критики стал не лично Сталин, а сталинизм как явлениесоциальное. Тогда я его воспринимал еще как сущность коммунизма вообще, а некак исторический период. Ниже я расскажу несколько эпизодов моей довоенной армейской жизни. Онидадут более наглядное представление об армии того времени и о моей жизни. ПРИБЫТИЕ В ПОЛК Хотя был конец октября, все призывники явились на сборный пункт одетымисовсем не по-зимнему. В те годы для большинства молодых людей не было особойразницы в сезонной одежде. Пока мы тащились двадцать трое суток через всюстрану в Приморский край, на Дальнем Востоке начались сильные морозы. Насвыгрузили на маленьком полустанке. Часа два мы топтались на платформе, дрожаот холода. Наконец прибыли представители от полков. Сто тридцать человек сосредним и высшим образованием распределили в кавалерийский полк. Из нас тамрешили создать особый эскадрон с расчетом на то, что в течение двух [182]лет из нас подготовят младших лейтенантов запаса. В полк мы шли пешком,строем. Ведшие нас старшина и несколько сержантов пытались заставить наспеть строевые песни, но у нас получилось что-то очень жалкое, и старшинаприказал нам "заткнуть глотки". Должен заметить, что на нас .сразу жеобрушился такой поток мата и скабрезностей, какого я не слыхал даже в самыхотпетых компаниях во время моих прошлых странствий. По дороге многиепоморозили ноги, руки, носы, щеки. На время карантина (на две недели) наспоместили в здании клуба. Спали мы на соломе, одетые. На улице мы появлялисьтолько для того, чтобы сбегать в нужник. Ночью мы справляли нужду рядом склубом, что вызывало гнев у старшин и сержантов. Еду нам приносили в ведрахпрямо в клуб. Питались мы из котелков, потом вылизывали их языком и чистилиснегом. Кормили лучше, чем в эшелоне, и мы были счастливы хотя бы этим.Каждый день с нами проводили политические занятия. Проводили их политрук, непроизносивший ни одной фразы без нескольких грамматических ошибок, и егопомощник (замполит — до войны был такой чин), делавший ошибок меньше, чемполитрук, но достаточно много, чтобы мы точно установили уровень егообразования: семь классов деревенской школы. Наконец нам выдали военное обмундирование.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 платьица для новорожденных    
 обои rasch 904536 

Поскольку из нас формировалиособый учебный эскадрон, нам выдали все новое. Но, несмотря на это, вид унас был довольно жалкий. Согнутые и деформированные холодом фигуры, синиелица, выступающие скулы, горящие от голода глаза. И никаких следовинтеллигентности не осталось. Построивший нас старшина Неупокоев (егофамилию не забуду до конца жизни, как и фамилию командира отделения -младшего сержанта Маюшкина) при виде такого зрелища изобразил космическоепрезрение на своей красной от мороза и от важности роже и обозвал нас самымнепристойным в его представлении словом "академики". Через неделю молодостьи армейский режим взяли свое. Мы отошли, повеселели. Стали походить набойцов Красной Армии. Но это были уже не те бойцы, к каким привыкликомандиры. Это были именно "академики". Командный состав полка, включая командира, его заместителя пополитической части (политрука), началь[183] ника штаба и начальника Особогоотдела, был на сто процентов малограмотным. В полку был всего одинлейтенант, окончивший нормальное военное училище. Остальные все выслужилисьиз рядовых, из сверхсрочников, окончивших какие-либо краткосрочные курсы.Удивительно не то, что армия с таким командным составом оказалась плохоподготовленной к боям, а то, что такие люди еще как-то ухитрялись держатьармию на довольно высоком уровне. "АКАДЕМИКИ" Полковое начальство надеялось, что наш учебный эскадрон, сплошь состоящийиз ребят со средним и высшим образованием, станет образцовым во всехотношениях. Но оно совершило грубую ошибку. Эскадрон превратился внеслыханное доселе в армии сборище сачков. Сачковать — значит уклоняться отбоевой и политической учебы, работы или наряда, причем успешно. Сачок — тот,кто регулярно сачкует. Сачки существовали и существуют во всех армиях мира.Существовали они в нашей Красной Армии и до этого. Существовали в умеренныхколичествах, достаточных для армейского юмора и не нарушающих нормальноготечения армейской жизни. Но такого количества сачков и таких изощренныхметодов сачкования, какие обнаружили "академики", история человечества ещене знала. Малограмотное полковое начальство, привыкшее иметь дело спримитивными сачками, пришло в состояние полной растерянности. Сверхопытныйстаршина эскадрона порою не мог наскрести пятнадцать человек для очередногонаряда из сотни с лишним рядовых. Сачковали за счет художественной самодеятельности, отдельных порученийначальства, болезней, блата… "Академики" оказались все прирожденнымиплясунами, певцами, музыкантами, художниками, хотя на поверку лишь немногиеиз них умели мало-мальски терпимо орать старые народные песни, пиликать набаяне и рисовать кривые неровные буквы на лозунгах. Если кого-то из нихполитрук посылал за почтой, на что требовался от силы час, посыльный исчезалпо крайней мере на [184] четыре часа. Его находили где-нибудь спящим запечкой. К обеду он являлся сам. И конечно, раньше всех. Блат "академики"умели заводить так, что видавшие виды старослужащие блатари толькопосвистывали от зависти. Они помогали политрукам готовить доклады иполитинформации. Давали адресочки в Москве едущим в отпуск командирам.Получали из дому посылки и подкупали сержантов и старшин пряниками иконфетками, а офицеров — копченой колбасой. В отношении болезней ониразвернули такую активность, что в санчасти пришлось удвоить число коек. Ониухитрялись повышать себе температуру за сорок, терять голос, заводить поноснеслыханной силы, натирать фантастические кровавые мозоли, вызывать чирьи,воспаление аппендицита, грыжу, дрожь в конечностях, желтуху и болезни,которым никто не знал названия. Командир полка хватался за голову и кричална весь штаб, что его отдадут под трибунал из-за этих симулянтов. Вторая напасть, обрушившаяся на полк в связи с прибытием "академиков",была вечно голодные доходяги, штурмующие столовую, подъедающие объедки итянущие все съедобное, что подвернется под руку. Пока командиры не запомнилилица молодых бойцов, в столовой каждый день обнаруживалась недостачанескольких десятков порций. Никакие наказания не могли отвадить доходяг оттакого "шакальства". Они как тени бродили в районе столовой. Глаза ихлихорадочно горели. Повара, рабочие по кухне, дежурные натыкались на них всамых неожиданных местах. Условия службы были настолько тяжелыми, что даже я, с детства привыкший кжизненным невзгодам, не устоял. Сначала я решил во что бы то ни сталопростудиться и попасть в санитарную часть (полковую больницу), чтобынесколько дней отлежаться и отоспаться. Я ночью выходил раздетым на улицу,снимал сапоги и босиком подолгу стоял на снегу. Но заболеть почему-то так ине смог. Потом я напился ледяной воды и потерял голос. В это время ребят сголосом и слухом отбирали в полковой хор. Их освобождали от нарядов. Мойприятель уговорил меня записаться в этот хор. Несколько дней, пока я хрипел,я посещал занятия хора. Мой приятель уверял руководителя хора, будто я будупеть, [185] как Шаляпин, когда мое горло выздоровеет. Но, увы, когда голоско мне вернулся, выяснилось, что до Шаляпина мне было далеко. И меня спозором выгнали из хора. С тех пор я больше не предпринимал никаких попытоксачковать. БУНТ Почти все время мы проводили на открытом воздухе. Даже политзанятияпроводились на улице. Выматывались мы до полного изнеможения. Еды нехватало. Да и еда была скверная. Однажды нам дали совершенно несъедобныйсуп. Какую-то вонючую и грязную воду. Мы не стали его есть и вылили обратнов кастрюлю. По армейским законам это означало бунт. Но мы дошли до предела ине думали о последствиях. Едва успели мы это сделать, как перед столом вырос"особняк" — начальник Особого отдела полка. Мы встали. Он спросил, в чемдело. Все молча уставились на меня. Я объяснил, в чем дело. Он приказалснова разлить суп по мискам и есть, а мне приказал идти с ним. Мы пришли вего кабинет в штабе полка. Начался длинный разговор. Он напомнил мне оскандале в эшелоне. Сказал, что меня придется передать в военный трибунал.Потом он разделся до пояса, показал шрамы якобы от сабельных ударов басмачейи других врагов советского строя, которые он якобы получил, завоевывая новуюсчастливую жизнь для таких, как я. Я был почему-то совершенно спокоен. Ивпоследствии в самые скверные минуты жизни мною всегда овладевалоудивительное спокойствие, даже умиротворение. Наконец, решив, что он менядоконал полностью, "особняк" несколько сбавил угрозы наказания. Он учел мое"пролетарское" происхождение и хорошее начало моей службы и предложил такоерешение. Меня будут каждый день взвешивать. Если я через неделю похудею хотябы на один грамм, мне удвоят порцию питания. А если я прибавлю в весе, топойду под трибунал. Всю неделю я не ел почти ничего. И, несмотря на это, непохудел, а даже прибавил в весе. За это время "особняк" от своихосведомителей узнал, что зачинщиком бунта был не я. Под суд меня не отдали.Но пять суток ареста я полу[186] чил. Правда, условно: я должен был ихотсидеть в случае какого-либо нового нарушения дисциплины. Но я, наоборот,получил подряд несколько благодарностей. И то наказание с меня сняли. ОБРАЗЦОВЫЙ СОЛДАТ Я избрал для себя свою форму самозащиты и приспособления: я сталобразцовым во всех отношениях солдатом. Я быстрее всех вскакивал и одевалсяпо команде "Подъем!". Идеально заправлял койку. Быстро приобрел строевуювыправку, хорошо занимался строевой, конной и политической подготовкой.Хорошо чистил коня. Не отлынивал ни от каких нарядов. И результатысказались. Я стал регулярно получать благодарности. За полгода службы в этомполку я имел более пятидесяти благодарностей и даже пятидневный отпуск зауспехи в конноспортивных соревнованиях. Это стало для меня принципом на всюжизнь — на любой работе, на любой должности и в любом месте бытьдобросовестным исполнителем рабочих или служебных обязанностей. Мне былолегче жить именно благодаря тому, что я добровольно и с азартом бросалсяделать всякое дело, которое другие делали нехотя и по приказу. Дело всеравно приходилось так или иначе делать. Например, вставать по подъему былолегче, если ты делал это стремительно и энергично, чем если бы ты тянулвремя и медлил. Одновременно я познал секреты солдатской службы, благодаря которым мог всамых суровых условиях распорядка и дисциплины устраивать себе маленькиепраздники. Например, я научился спать на посту. На посту я спал всегда, спалдаже у полкового знамени в штабе. Но спал так, что ни разу не попался.Однажды наш взвод дежурил на границе. Я был в "секрете". И спал, конечно. Нововремя услышал чуть слышный шорох подползавшего проверяющего и чуть непристрелил его. За это мне объявили благодарность за бдительность на посту.После этого я написал шуточные стихи в духе стихов о Гавриле в книге И.Ильфа и Е. Петрова "Двенадцать стульев". Я их поместил в "боевом листке",который я [187] сам и выпускал. Стихи были идиотские, но они понравилисьполитруку, и их напечатали в дивизионной газете. За это я тоже получилблагодарность. Я всегда вызывался добровольцем выполнять поручения, которыетребовали индивидуальных усилий и которые не хотели выполнять другие.Например, надо было ночью нарубить лозу для занятий рубкой на другой день,поскольку должна была приехать комиссия из штаба корпуса, а лозы в эскадронене оказалось. Это довольно тяжелая работа — ночью ехать на коне в сопки и,утопая по пояс в снегу, рубить шашкой лозовые прутья. Зато на другой день ямог не идти на занятия и до обеда отсыпаться. И кроме того, я получилусиленную порцию еды. Единственная привилегия, которую я имел, было делание "боевых листков" -так назывались армейские стенные газеты. Да и то эта привилегия былаотносительной: меня освобождали от занятий на час или на два, чтобы я успелсделать очередной БЛ. Иногда я делал их ночью, когда все спали. Я любилтакие часы. Хотя я не спал, я в это время чувствовал себя свободным. БЛукрепляли мою репутацию, и я это воспринимал как своего рода защиту. Ярисовал карикатуры и сочинял к ним сатирические стихи. Эти листки имелиуспех у начальства. Их возили показывать даже в штаб дивизии. В армии мне было трудно лишь первые три месяца. Привычка жить плохосыграла положительную роль. Я быстро приспособился к армейской жизни и сталбывалым солдатом. Что такое бывалый солдат? Поясню примером. Однажды потребовались добровольцы для очистки переполненного солдатскогонужника. Работа была унизительная и неприятная. Начальство пообещало за неепо несколько пачек махорки и на следующий день освобождение от службы(увольнительную). Мы с одним парнем вызвались на это. Над нами смеялись, нокогда узнали, в чем дело, взвыли от зависти. А мы с этим парнем наняли заполовину махорки пьяниц, околачивающихся около магазина на станции. И онинам вычистили нужник. На вторую половину вознаграждения мы на другой деньдостали вина и закуски. На нас, конечно, донесли завистливые друзья. Насхотели сначала наказать, но потом похвалили за находчивость. [188] Самым страшным начальником для рядовых солдат был старшина роты илиэскадрона. Старшина нашего эскадрона был ревностный служака. Возможно, онруководствовался добрыми намерениями, но нам от этого было не легче. Тогдарассказывали такой анекдот о роли старшины. Высокий начальник решил своимиглазами посмотреть, каково приходится солдатам. Пришел на конюшню иразговорился с дневальным. Минут через пять разговора дневальный сказалгенералу, чтобы тот убирался, а то вдруг заявится старшина и им обоим(солдату и генералу) попадет от него. Этот анекдот был явно о нашем старшинеНеупокоеве. Став бывалыми солдатами, мы решили "поставить его на место". Дляэтого мы не сговариваясь стали ночью мочиться в его койку. Он испугался, чтозаболел моченедержанием. Отбывавший службу резервиста в нашем полкумосковский врач начал было лечить его гипнозом. Но лечение не помогало.Тогда старшина сообразил, в чем дело, и сократил свое усердие. Это помоглолучше, чем гипноз. Бывалый солдат никогда не теряется. Чтобы как-то заполнить наше время,нас заставляли заниматься бессмысленной работой, например долбить в мерзлойземле ямы якобы для землянок и затем эти ямы засыпать. Сначала мыдобросовестно работали. Потом приспособились. Мы вместо работы спали,прижавшись друг к другу спинами и дрожа от холода. А когда появлялосьначальство, мы вскакивали и делали вид, что засыпаем еще не вырытую яму.Чтобы согреться, мы устраивали игры. Самой популярной была такая. Кто-нибудьотбегал в сторону и кричал: "Рота моя, мочись на меня!" Все остальныекидались на этого солдата, стараясь помочиться на него. В толкучке мочилисьи друг на друга. Было весело, а главное — становилось теплее. При всяком удобном случае бывалый солдат старается поспать и урватьчто-нибудь поесть. При этом он не теряется и в случаях, когда можночто-нибудь стянуть Расскажу об одном случае такого рода. У нас в полкупроходили службу командиры-резервисты. Их кормили в клубе полка, причем насцене. Кухонный наряд готовил им еду заранее. Однажды мы решили поживитьсяза их счет. Когда резервисты шли на обед, один из ребят нашего взводаподбежал к ним и сказал, что их вызыва[189] ют в штаб. Резервисты двинулиськ штабу, а мы за несколько минут съели все, что было приготовлено для них"Особняк" потом долго пытался узнать, чьих рук было это дело. Любопытно, чтона сей раз никто не донес, хотя среди нас было по крайней мере три-четыреосведомителя. Как только мы оставались без надзора со стороны начальства, мы сбивалисьв кучу и начинали треп, или травить баланду, — рассказывать смешные истории.Во время таких трепов мы импровизировали, выдавая выдумки за реальность. Ноэто не был обман. Все знали, что это выдумки. Но выдумка выглядит смешнее,если ей придать вид правдивой истории. Вот одна из таких историй. Чтобысократить время на справление большой нужды, в Министерстве обороны решилиделать солдатские брюки с разрезом сзади. Решили проделать эксперимент.Московский генерал приказал роте солдат в новых экспериментальных брюкахоправиться, не снимая брюк. Засек время. Через тридцать секунд рота готовабыла двигаться дальше. Но, заглянув за кусты, генерал не увидел кучек.Остановив роту, он потребовал объяснения. Старшина объяснил, что солдатывыполнили приказ. Но в Министерстве обороны забыли сделать для солдаткальсоны с разрезом сзади. Фантазируя в таком духе, мы надрывались отхохота. ТВОРЧЕСТВО И при всех обстоятельствах я сочинял стихи и писал длинные письма встихах своему другу Борису. Он мне тоже отвечал в стихотворной форме. Стихион сочинял, на мой взгляд, замечательные, в основном лирические. Я жесочинял в основном шутовские и грубовато-сатирические или с надрывом. Нашапереписка не сохранилась. Не сохранились и мои стихи. Лишь кое-что я много лет спустя припоминалили использовал как опору для новых стихов в подходящем прозаическомконтексте, т. е. как подсобное средство прозы. Приведу в качестве примераодно стихотворение тех лет, которое припомнил почти дословно. [190] Я книжки долбил. По команде не мешкал. А старший товарищ твердил мне с усмешкой. Чтобы хоть чуть было жить интересней, С градусом жидкость учился лакать, Слезу выжимать запрещенною песней, Под носом начальства к девчонкам тикать. чись сачковать от нарядов на кухню, Старшин обходить стороной за версту. Придется зубрить — на уроках не пухни. И само собой, спать учись на посту. Наплюй на награды! К чему нам медали?! Поверь мне, не стоят железки возни. Чины и нашивки в гробу мы видали, А в гроб, как известно, кладут и без них. Настанет черед, нам с тобою прикажут Топать вперед, разумеется, "за"… И мы побредем, бормоча: "Матерь вашу!.." И мы упадем, не закрывши глаза. Ведь мы не в кино. И не в сказке бумажной. Не будет для нас безопасных атак. А матерям нашим, знаешь, не важно, Что мы не отличники были, а так… УЧЕНИЯ Как один из лучших бойцов (так называли солдат) эскадрона я попал в числотех из нового призыва, кто был допущен до участия в больших учениях. На этотраз я пожалел о том, что был одним из лучших. Правда, эти учения дали мнематериал для многих страниц моих книг. Но если бы мне тогда пришлосьвыбирать, пережить эти учения или не написать упомянутые страницы моих книг,я предпочел бы второе. Даже во время войны мне не довелось пережить такойкошмар, как во время этих пока еще мирных учений. Целую неделю мы спали наоткрытом воздухе. Мы ломали еловые ветки, устилали ими снег, разводиликостер, укрывались тоже еловыми ветками и тряслись всю ночь от холода, тесноприжавшись друг к другу. Любопытно, что никто не простудился при этом. Походу учений нам пришлось пересечь речку. Лед был слабый из-за быстроготечения. Я провалился в воду. Пока доехали до [191] поселка, чтобы принятькакие-то меры, на мне все заледенело. Когда я снял шинель, она так иосталась стоять с растопыренными рукавами. Было очень смешно. Потом по этомуповоду потешалась вся дивизия. И опять-таки я не простудился и не заболел.Ели мы сухари, сырые концентраты каши и копченую колбасу, закопченную дотакой степени, что ее нельзя было разгрызть невооруженными зубами. В "Зияющих высотах" есть места, посвященные кавалерии. В том числе естьописания учений. Это так и было на самом деле. Даже еще хуже и смешнее. И мыдействительно много смеялись над своими злоключениями. Роль шутника, которуюя начал исполнять уже в эшелоне, тут развернулась, можно сказать, во всюмощь. Послушать наше зубоскальство к нашему костру приходили даже командирыдругих подразделений. Я делал также "боевые листки", как я уже говорил выше,что несколько облегчило мои муки. Какой-то командир из штаба, посмотрев мойБЛ, спросил, не могу ли я рисовать карты и схемы. В школе черчение былоодним из моих любимых предметов, и я сказал, что, конечно, умею. Тогда менязаставили рисовать всякие схемы в штабе полка. Теперь я значительную частьсуток проводил в штабной палатке. И кормился лучше — супом из гороховогоконцентрата, но с мясом. Такое привилегированное положение не спасло меня, однако, от самойглавной операции учений — от штурма укрепленного района "противника",расположенного в сопках. Я попал в подразделение, которому было приказаноуничтожить дот (долговременную огневую точку) "противника". Дот былрасположен на вершине довольно высокой сопки. Мы должны были действовать какв бою: делать броски, окапываться, ползти. Это-то нас и доконало. Мывыбились из сил. Один ефрейтор сошел с ума в буквальном, медицинском смыслеслова: вообразил себя главнокомандующим, вскочил и начал подаватьбессмысленные команды. Его куда-то увезли. Солдат, ползший рядом со мной,дошел до такого состояния, что стал умолять меня пристрелить его илизаколоть штыком. Я тоже выбился из сил. Временами мне тоже хотелось остатьсялежать и умереть. Но все та же неведомая сила толкала меня вперед. Я слышалвнут[192] ренние приказы: "Иди!", "Беги!", "Ползи!" И я шел, бежал и полз.Не могу объяснить, почему я тогда решил, что не облегчение, а утруднениезадачи было выходом из положения. Я взял винтовку выбившегося из силсолдата, взвалил его на себя и в таком виде продолжал ползти на высоту к"вражескому" доту. Все это наблюдали ходившие повсюду офицеры,инспектировавшие ход учений. Они увидели то, что происходило со мной. Моегосолдата сочли раненым, за ним приползли санитары. А я чудом дополз до дотавместе с сержантом из соседнего эскадрона. Мы бросили "гранаты". Дот былпризнан уничтоженным. Мне с сержантом объявили благодарность. Я был вневменяемом состоянии. Лишь через несколько часов я пришел в себя. После учения, однако, произошло событие, которое глубоко затронуло меня.В приказе по дивизии благодарность объявили почему-то не мне, как это былосделано ранее "на поле сражения", а тому парню, который просил меняпристрелить его и которому я помог доползти до вершины сопки. Он былкомсомолец и отличник политической подготовки. Я же выбыл из комсомола и былна учете в Особом отделе полка. Так я понял, что в советском обществе людистановятся героями не в силу их подлинных заслуг, а отбираются и назначаютсяна роль героев в соответствии с нормами коммунистической морали и идеологии. ЗАРУБЕЖНЫЙ Самым жестоким испытанием для меня в кавалерийском полку стал мой конь поимени Зарубежный. Это был конь монгольской породы, маленький, с оченьдлинной шерстью. Он обладал одной особенностью: никогда не ходил шагом, авечно бежал мелкой трусцой. Меня при этом трясло так, что все внутренностивыворачивались наружу, галифе протирались до дыр и вылезали из сапог,обнажая коленки. Это был добрый по натуре конь, и мы привязались друг кдругу, но изменить свой способ передвижения он не мог, как я ни пыталсяприучить его ходить нормально. Я ему благодарен за то, что после него мнеуже никакая служба не была страшна. А до[193] стался мне этот Зарубежныйиз-за моего принципа брать все последним. Когда стали распределять коней,никто не захотел взять Зарубежного добровольно, и он достался мне. Командирыэскадрона хорошо знали характер Зарубежного. Его давали в наказание самымнерадивым солдатам. Поскольку я принял его с покорностью, содержал его вчистоте и терпел его дефекты, ко мне прониклись уважением и предложилипоменять его на другого коня. Но он ко мне привязался, как к близкомусуществу, и я не мог предать его привязанность. ДРУЖБА Я всегда был склонен к устойчивым дружеским отношениям с людьми. Этасклонность усиливалась моей бездомностью. Моими друзьями везде становилисьсамые интересные, на мой взгляд, личности. Я много раз испытывалразочарования, но они не истребили сильнейшую тягу к дружбе. В условияхармейской службы, в каких я оказался, потребность в близком друге проявиласьособенно сильно. И такой друг у меня появился. Назову его Юрием. Он былмосквичом, из интеллигентной семьи (мать и отец оба были врачами), рос впрекрасных домашних условиях, увлекался поэзией и живописью, отлично окончилшколу, был романтически настроен, попросился в кавалерию под влияниемромантики Гражданской войны. Армейская служба давалась ему тяжело. Он оченьстрадал физически и морально. Старшина и командир отделения считали егосачком и нерадивым бойцом. Он испытывал хронический голод, постоянно"шакалил" в столовой, всячески увиливал от работ и нарядов. Короче говоря,был настоящим "интеллигентом". Вместе с тем он был самым начитанным вовзводе. Разговаривать с ним мне было интересно. Я взял его под свою опеку.Помогал ему в дневальстве на конюшне и иногда подменял его. Делился с нимедой. У меня такой потребности в еде, как у него, не было Я легче переживалголод, имея за плечами многолетний опыт на этот счет. Он обменялся местамина нарах с моим соседом. Мы стали спать рядом. В казарме было холодно, и мы"объединяли" согревательные средства, [194] спали, прижимаясь друг к другу иукрывшись двумя одеялами. Так делали все ребята в эскадроне. Мы с Юрой старались всегда быть вместе. Разговаривали о литературе, омосковской жизни, о фильмах и живописи. Постепенно наши разговоры стализатрагивать темы политические — положение в колхозах и на заводах, Сталина,репрессии. Я становился все более откровенным. Он разделял мои взгляды. Онбыл хорошим собеседником. Не активным, а резонером. Но он на лету ловил моинамеки и развивал их так, что я мог в моих импровизациях пойти еще дальше. Мне политрук предложил заведовать полковой библиотечкой. Это дало бы мненекоторые привилегии — иногда освобождаться от работы и от нарядов. Яотказался и посоветовал ему назначить на это место Юру. Политрук согласился,а Юра использовал свое положение на всю железку: вообще перестал ходить внаряды, и это почему-то сходило ему с рук. Нас регулярно вызывали в Особый отдел в связи с какими-то событиями жизниполка. Кто-то украл хлеб из хлеборезки. Кто-то специально расковырял палец,чтобы получить освобождение от наряда. Кто-то подрался. Кто-то наговориллишнего. Обо всем этом стукачи информировали Особый отдел, и нас допрашивалидля полноты картины и с целью спрятать осведомителей в массе вызываемых длябесед. Вызывали и меня среди прочих. Кроме того, "особняк" помнил моипрошлые проступки и держал меня в поле внимания. То, что я был образцовымбойцом, не ослабляло его бдительности. На политзанятиях политрук приводилнам примеры того, как "враги народа" маскировались под отличников боевой иполитической подготовки. В нашем полку были разоблачены сын кулака и сынбелого офицера. Однажды в беседе с "особняком" по поводу одного бойцаэскадрона, который пускал себе в глаза очистки грифеля химического карандаша(были тогда такие), чтобы испортить зрение и быть отчисленным из армии илихотя бы переведенным в хозяйственный взвод, "особняк" повел разговор в такомдухе, что у меня закралось подозрение насчет Юры. Я решил прекратитьоткровенные разговоры с ним. Но было уже поздно. Однажды уже после отбояменя вызвали в Особый отдел. [195] "Особняк" дал мне бумагу и ручку и предложил мне подробно написать моюавтобиографию. Мотивировал он это тем, что мне якобы хотят присвоить званиеефрейтора или даже младшего сержанта, а для этого надо, чтобы в моейбиографии не было никаких темных мест. Его особенно интересовали вопросы,почему я не был комсомольцем и почему прервал учебу в институте, хотя позакону должен был бы иметь освобождение от армии. Я написал, что учебупрервал из-за переутомления, что в армию пошел добровольно, что из комсомолавыбыл механически, из-за неуплаты членских взносов (работал в глуши, взносыплатить было негде). По лицу "особняка" я видел, что мои ответы его неудовлетворили. Ему явно хотелось разоблачить кого-либо. Я боялся, что онпошлет запросы обо мне в Москву. А адрес в моих документах был ложный. Ивместо МИФЛИ в них фигурировал Московский университет. Опять вернулись прежние тревоги. Положение мое казалось безвыходным. Ядаже подумывал о том, чтобы дезертировать из армии. Но это было бы безумием.Меня схватили бы немедленно. В дополнение к дезертирству раскрутили бы моипрошлые грехи. И я мог заработать не меньше десяти лет лагерей, а скореевсего, мне могли бы дать высшую меру — расстрел. На этом материале я в 1945 году написал "Повесть о предательстве". В 1946году я ее уничтожил. Уже находясь в эмиграции, я припомнил кое-что из нее ивключил в книгу "Нашей юности полет". НА ЗАПАД "Особняк" полка не успел раскрутить мое дело: наш полк, как и многиедругие подразделения Особой Дальневосточной Красной Армии, неожиданнорасформировали, погрузили в эшелон без коней и срочно направили на западстраны. У нас не было никаких сомнений насчет того, куда нас направили: мыожидали войну с Германией. Мы все без исключения понимали, чторасформирование больших воинских подразделений на востоке страны ипереброска их на запад были связаны с подготовкой к войне. Мы понимали такжето, что за[196] ключение пакта о ненападении с Германией имело целью лучшеподготовиться к войне. Мы не знали лишь одного "пустяка" того, до какойстепени мы были не готовы к войне. Наша пропаганда действовала в отношенииармии так же, как в отношении колхозов. В отношении колхозов у людейсоздавали иллюзию, будто где-то есть богатейшие колхозы. В отношении армиисоздавали иллюзию, будто где-то есть части, вооруженные новейшим оружием испособные в течение нескольких дней разгромить любого врага. Жестокую правдуо военных столкновениях с Японией и о войне с Финляндией мы не знали. Нам ихизображали как блистательные победы. Войны мы не боялись, даже хотели, чтобыона скорее началась. В случае воины, мечтали мы, отменят строевую подготовкуи многое другое. Мы думали, что легко разгромим врага, ворвемся в Европу,мир посмотрим.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 красивый детский стол    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/art/91740/ 

Многие мечтали о военных трофеях. Полк, в который я попалпосле переброски на западную границу страны, участвовал в разделе Польши.Меня поразили трофейные одеяла, которые выдавали даже рядовым бойцам. Ониказались признаком неслыханного богатства. И вообще кое-какие слухи насчетболее высокого жизненного уровня за границей просачивались в нашу среду. С каждым километром нашего движения в Европу настроение улучшалось. Делошло к весне. Исчезало тягостное давление отдаленности. Ребята продаваливещи, оставшиеся от гражданки, покупали водку. Пили даже одеколон. Моенастроение, однако, портилось одним обстоятельством "Особняк" передал меня срук на руки офицеру "органов" в эшелоне. Мне это стало ясно после того, какэтот офицер как бы случайно столкнулся со мной на платформе и завел явнопровокационный разговор мол, мы поедем через Москву и мне захочетсяповидаться с "единомышленниками". Шпиономания в это время достиглачудовищных размеров. На Дальнем Востоке нам всюду чудились японские шпионы идиверсанты. Теперь их место стали занимать немецкие. Я боялся, как бы меняне зачислили в немецкие шпионы. Тем более я немного говорил по-немецки. Всюдорогу ко мне подлизывался тот самый бывший друг Юра, который написал доноснасчет моего сомнительного прошлого. Я не уклонялся от разговоров с ним.чтобы не [197] возбуждать дополнительных подозрений. Состояние мое всюдорогу было тревожное. Я даже не принимал участия в дорожных солдатскихприключениях. Я мучительно искал выход из опасного положения. Судьба меня хранила. Выход нашелся сам собой. Еще в пути мы узнали обопровержении ТАСС, напечатанном в центральных газетах. В нем говорилось, чтораспространенные за границей слухи насчет переброски войск в Советском Союзес востока на запад лишены каких бы то ни было оснований. Мы смеялись надэтим опровержением. Мы знали, что все железные дороги, ведущие к западнымграницам, были забиты воинскими эшелонами. Мы не знали лишь того, что высшеесоветское руководство и высшее военное командование тем самым готовилимногие миллионы потенциальных пленных для Германии. Я, как и все прочиесолдаты, понимал, что это "опровержение" было чисто политическим трюком. Нов моем миропонимании оно осело прежде всего как пример лжи нагосударственном уровне. Последующие события добавили в это понимание болеечем достаточно фактического материала, чтобы оно перешло в принципиальноеубеждение. Много лет спустя, обдумывая советскую информационную политику,мне пришлось сделать усилие над собой, чтобы признать некоторую долюправдивости в ней, да и то лишь как средства обмана. ПЕРЕЛОМ По прибытии к месту новой службы (это было около старой границы наУкраине) нас построили на плацу и стали распределять по частям. Вдруг наштабной машине приехал командир танкового полка с группой офицеров. Спросил,кто из нас может водить мотоцикл. Из строя вышел один парень. Я вышел сразуже вслед за ним, не отдавая себе отчета в том, что я делал, и не думая опоследствиях к мотоциклу я до сих пор даже пальцем не прикасался. Нашидокументы сразу же передали одному из офицеров, сопровождавших командиратанкового полка. Нас посадили в машину и увезли в танковый полк. Там узнали,что я обманул их. Но не наказали и обратно не отправили. В моих документахбыло записано, что у меня об[198] разование неполное высшее (так записали ввоенкомате с моих слов). Я был первым в этом полку человеком со средним (идаже чуточку больше) образованием! Это обстоятельство тоже дало мне материалдля серьезных размышлений. После поражений в первые дни войны я встречаллюдей, которые усматривали вредительство в том факте, что образованных людейпосылали в устаревшие виды войск, а не в части с современной военнойтехникой. Но я уже тогда на это смотрел несколько иначе. В танковом полку меня сразу же определили в штаб. Узнав, что я хорошочерчу схемы и знаю немецкий язык, меня тут же взяли в секретный отдел. Крометого, я сам высказал идею во внеслужебное время заниматься немецким языком софицерами полка. И как-то незаметно получилось так, что я стал помогатьполитруку готовить политические информации. Короче говоря, я стал уважаемымчеловеком в полку. Мне присвоили звание сержанта. Я был наверху блаженства.Полк был небольшой по числу людей и очень дружный. Кормили много лучше, чемв кавалерии. Хлеб выдавали не порциями, а без всяких ограничений. Службабыла легкая. Я стал регулярно заниматься спортом и окреп физически. Во мнепроизошел психологический перелом. Я вступил в оптимистическую ижизнерадостную фазу, которая продолжалась затем до конца службы в армии. Ябыл сыт, здоров. Появилась уверенность в том, что я все-таки ускользнул от"них" и не поддамся в будущем. Появилась бесшабашность. Я все чаще собиралвокруг себя людей, желающих послушать мои шутовские импровизации иповеселиться. И даже война и все связанные с нею злоключения не смоглиразрушить и даже ослабить это состояние. Даже наоборот. В обстановке военныхлет я почувствовал себя как рыба в воде. К стыду своему, должен сознаться,что, когда кончилась война, я сожалел об этом. НАКАНУНЕ ВОЙНЫ Советская идеология и пропаганда долгое время оправдывала поражениепервых лет войны тем, что Германия якобы коварно и неожиданно напала на нас.Это мнение по меньшей мере бессмысленно. Надо различать [199] неожиданностьвойны и неготовность к ней. Страна готовилась к войне, но не успелаподготовиться. К началу войны были, например, уже сконструированызамечательные самолеты-штурмовики Ил-2, на которых мне предстояло летать. Асерийное производство их наладили лишь в середине войны. Решение готовитьдесятки тысяч летчиков было принято еще до войны, а реализовано оно в полноймере было лишь во второй половине войны. Даже первый реактивный самолет былсконструирован и испытан в Советском Союзе до войны. Но советские реактивныесамолеты так и не были приняты на вооружение в армии. Это сделали первыминемцы лишь в конце войны (я имею в виду Ме-262). Еще до войны сталипроизводить автоматическое оружие, но армия начала войну с чудовищноустаревшими винтовками. Замечательный танк Т-34 был сконструирован тоже довойны. А войну начали с примитивными Т-5 и еще более примитивнымибронемашинами Б-10. Возникает вопрос: почему страна не успела подготовиться к войне? Тутсработал целый комплекс причин. И среди них решающую роль, на мой взгляд,сыграли объективные свойства самого коммунистического социального строя иего системы власти и управления. В этом направлении я стал задумываться ужев то время. Одно дело — принять решение. И другое дело — его исполнить. Речьшла не об отдельном простом действии отдельного человека, а об огромнойстране с многомиллионным населением, с определенным человеческим материалом,с гигантской системой власти и управления, с различием интересов различныхгрупп людей и т. д. Одно и то же решение различно интерпретируетсяразличными людьми. Способы исполнения решения могут быть различными.Социальные процессы имеют определенные скорости протекания. На все нужновремя. Возникают непредвиденные последствия. Добрые намерения имеютрезультатом зло. Короче говоря, страна — не рота солдат. А ведь и в роте невсе и не всегда идет так, как надо. Именно в период подготовки к войне и входе ее коммунистический социальный строй обнаружил все свои сильные ислабые стороны. Сначала слабые. Они обнаружились очевидным образом. Сильныеначали сказываться позднее и сначала неявно. [200] Война оказалась неожиданной. Но для кого и в каком смысле? Она оказаласьнеожиданной для высшего руководства страной, которое надеялось на большийсрок мира с Германией. Она оказалась неожиданной в том смысле, что мы былимного слабее, чем думали, а противник оказался много сильнее, чем его намизображали. Для нас, солдат, никакой неожиданности тут не было. Незадолго до началавойны наши части инспектировал сам Г.К. Жуков. Тогда он был командующимКиевским военным округом. Я помню, как он с группой генералов и офицеровворвался в нашу казарму — был мертвый час после обеда. Мы вскочили. Онвыругался матом, сказал, что "мы зажрались", что "война на носу", а мы живем"как кисейные барышни". На другой же день части были приведены в боевуюготовность. Нам выдали "смертные медальоны" — медальоны, в которых былибумажки с нашими данными, включая группу крови. Все машины были приведены вбоевую готовность. Мы покинули казармы и пару дней жили в полевых условиях("как на войне"). Потом нас снова вернули в казармы, танки и бронемашинызаконсервировали.[201] VII. ВОИНА НАЧАЛО ВОЙНЫ Войны ждали с минуты на минуту. А когда она началась на самом деле, онаразразилась как гром среди ясного неба. Я не могу описать первые дни войныотчетливо и систематично. Да в этом и нет никакой необходимости:общеизвестно, что это была неслыханная паника и хаос. Это была паника не отживотного страха, но паника от хаоса и бессмысленности происходившего. Вдругобнаружилось, что вся система организации больших масс людей, казавшаясястрогой и послушной, является на самом деле фиктивной и не поддающейсяуправлению. Это была паника самого худшего сорта — паника развала системы,казавшейся надежной. Впавших в панику от страха людей можно было остановить.А тут люди, не знавшие страха, оказались в состоянии полной растерянности.Люди вдруг потеряли какую-то социальную ориентацию в огромной хаотичноймассе людей и событий. Ощущение было такое, будто какой-то страшный ураганобрушился на землю, поломал и перепутал все, лишил людейпространственно-временных координат. Куда-то вдруг исчезла вся гигантскаякомандная машина, и командовать людьми стало некому. В этом паническом хаосемы были предоставлены самим себе. Отдельные эпизоды этих дней описаны в моих книгах, и я не буду здесьповторяться. Ограничусь краткими замечаниями. Наше бегство перешло в отступление с боями — приходилось как-тообороняться. Ожидалась атака немец[202] ких автоматчиков. Наше сильнопоредевшее подразделение было не способно долго обороняться. Было приказаноотступать, оставив прикрытие. Несколько человек вызвались добровольцами, я -в их числе. Мы, оставшиеся прикрывать отступление части, приготовилисьсражаться до последнего патрона и достойно умереть. Это не слова, а вполнеискреннее решение. Я заметил, что активная готовность умереть снижает страхсмерти и даже совсем заглушает его. Мне не было страшно умереть в бою.Страшно было умереть, будучи совершенно беззащитным и не имея возможностинаносить удар врагу. Это мое состояние идти навстречу смерти было лишьпродолжением и развитием моего детского стремления преодолевать страх, идянавстречу источнику страха. Скоро показались немцы. Мы начали стрелять. Иони открыли стрельбу. Мне не раз приходилось читать описания психологического состояния людей впервых боях. Может быть, в этих описаниях была доля истины. Но со мной, также как и с моими товарищами, ничего подобного не было. Мы начали стрелятьтак, как будто были старыми солдатами, привыкшими убивать. И дело было нетолько в том, что враги были на расстоянии, мы не видели их лиц и не знали,в кого именно мы попадали. Потом мне пришлось участвовать в уничтожениигруппы немецких автоматчиков, оторвавшихся от своей части. Два немца залеглиоколо будки высокого напряжения. Я и еще один солдат встали во весь рост ипошли на них с винтовками. Они не стреляли, может быть, растерялись отнеожиданности. Мы прикололи их штыками. Произошло это так быстро, что мыпросто не имели времени испытать все те психологические переживания, которыетак подробно и вроде бы со знанием дела описывали писатели. В этой операции я был ранен в плечо. Ранение оказалось не опасным. Ноплечо распухло. Я долго не мог двигать рукой. Ни о каком госпитале и думатьбыло нечего. Некому было даже перевязать плечо. Я был горд тем, что былпо-настоящему ранен. И был рад, что уцелел. Еще до войны я прошел медицинскую комиссию и был признан годным к службев авиации. Тогда говорили, что по личному приказу Сталина всех молодыхлю[203] дей, годных по здоровью и имеющих среднее образование, послать изчастей в авиационные школы. Я служить в авиации не хотел и не воспринялрешение комиссии всерьез. А с началом войны я вообще забыл об этом. И вот всамый, казалось бы, критический момент начала войны меня вызвали в штабполка, выдали мне на руки мои документы, посадили на грузовую машину, гдеуже сидело несколько таких же счастливчиков, и куда-то повезли. Оказалось,нас направляли в авиационную школу. Явление это заслуживает внимания: втакой критический момент высшее командование думало о том, чтобы начатьготовить летчиков для еще не созданной новой авиации, соответствующейтребованиям времени. Значит, еще тогда думали о том, что война будет длитьсядолго. Должен заметить, что даже в самые трудные периоды войны ни у меня, ниу тех, кто окружал меня, не было сомнения в будущей победе. Воспитание,какое мы получили в школе тридцатых годов, давало знать о себе, несмотря нина что. Мудрость командования, однако, прекрасно уживалась с великой глупостью.Вместо того чтобы направить нас в тыл, нас направили на тот же фронт, толькона несколько сот километров севернее. Когда мы прибыли (со множествомнелепых приключений) под Оршу, немцы уже были там. Авиационную школу ужеэвакуировали. Наша армия готовилась к обороне города. Нас включили в особыйбатальон, составленный из такого же "сброда", как мы. Документы у насотобрали, и они затерялись где-то. Батальону было приказано занять район, вкотором, по данным разведки, предполагалась высадка немецкого десанта. После выполнения задания остатки батальона двинулись обратно врасположение главных сил дивизии. По дороге нас задержали части НКВД,обезоружили нас и хотели тут же расстрелять как переодетых диверсантов иликак дезертиров: мы были одеты в форму тех родов войск, где служили, ивыглядели действительно как сброд отбившихся от частей дезертиров. Не знаю,почему они не выполнили это решение. После сдачи Орши мы отступали в направлении к Москве. Я тогда установилдля себя, что война — это на пять процентов сражения и на девяносто пятьпроцентов — всякого рода передвижения и работы. А из [204] пяти процентовсражений противника в лицо видит лишь ничтожная часть воюющих. Большинствосолдат погибали, ни разу не увидев врага, а многие — даже не сделав ниодного выстрела. Пустяки почему-то часто лучше запоминаются, чем серьезные явления. Я немогу сейчас достаточно точно описать ни один бой, в котором мне пришлосьучаствовать. Зато до мелочей помню многие нелепые и смешные случаи.Например, помню, как в расположение нашей части въехали два грузовика сденьгами — эвакуировали какой-то банк. Попросили принять эти деньги, так какони с таким грузом вряд ли смогут пробиться из угрожающего окружения.Какой-то интендант в чине капитана (я сейчас вижу его отчетливо) написал наклочке бумаги расписку, что он принял столько-то мешков денег. У интендантабыло такое выражение лица, что никаких сомнений относительно его намеренийбыть не могло. Мы сказали нашему взводному командиру об этом. Он лишьусмехнулся: мол, если этому идиоту жить надоело, пусть бежит с этимиденьгами. Только куда?! Нам почему-то было смешно. Я тогда выдвинул новуютрактовку полного коммунизма: при нем деньги будут выдавать по потребности,только купить на них будет нечего. Ребята смеялись над шуткой. Провозможность доноса все как-то позабыли. Другой смешной случай произошел с необычайно толстым полковником,решившим сыграть роль полководца. Он вылез на бруствер окопа, чтобыосмотреть позиции немцев, которых на самом деле поблизости не было. Нопросвистел шальной снаряд, и полковнику срезало голову. Он, однако,продолжал стоять без головы, широко расставив ноги. Мы хохотали до коликов вживоте. Смотреть такое зрелище прибегали люди из соседних полков. Однажды я решил нарушить свои правила осторожности и написал письмоматери. В письме я написал такие слова: "Противник в панике бежит за нами".Наши письма просматривали особые лица из военной цензуры. Письмапросматривали на выбор. Мое письмо случайно оказалось таким. Меня вызвалполитрук и потребовал объяснить смысл моей фразы. Я сказал, что противникдействительно в панике, но что мы все-таки отступаем [205] из стратегическихсоображений. Он сказал, что так и нужно написать без выкрутасов: встратегических целях мы организованно отходим на заранее подготовленныепозиции, нанося противнику удары и обращая его в паническое бегство. Иупрекнул меня в том, что хотя я студент, а писать грамотно не умею. Письмо япереписывать не стал. Второй раз его не просмотрели, и оно дошло. Мать долгоего хранила. Конечно, война не была развлечением. Были все те ужасы, о которых писалибесчисленные авторы и которые показывались в бесчисленных фильмах. Я ихвидел и переживал так же, как и другие. Кое-что досталось и мне самому. Я немогу добавить к тому, что уже сказано на эту тему, ничего нового. Крометого, мое сознание всегда было ориентировано так, что все очевидные ужасыпроходили мимо меня стороной. Я видел в происходящем то, на что не обращаливнимания другие, а именно нелепость, уродливость и вместе с тем чудовищнуюзаурядность происходившего. В командных верхах, надо полагать, кто-то все-таки думал о созданииавиации, способной конкурировать с немецкой и в конце концов завоеватьгосподство в воздухе. Нас, уцелевших кандидатов в будущие летчики, нашли инаправили в Москву, а оттуда — в авиационную школу под Горьким. АВИАЦИЯ В последующие годы (1942 — 1944) я учился в авиационных школах, несколькомесяцев был в наземных войсках, служил в различных авиационных полках.Многочисленные мелкие эпизоды, имевшие место со мной в эти годы, дали мнемного материала для литературы. Но в реальности они были чрезвычайнопрозаичными. И в них не было ничего такого, что сыграло бы принципиальнуюроль в моей личной эволюции. Я расскажу лишь о некоторых событиях этих лет,чтобы описать мой образ жизни и мыслей в эти годы. Особыми способностями в летном деле я не могу похвастаться. Но летал явполне прилично. В эти годы рухнуло представление о летчиках как о существахособой [206] породы, так как летать стали обучаться не исключительныеединицы, а массы случайно отобранных людей. Большинству из них пришлосьстать летчиками в силу обстоятельств, а не по призванию. Лишение летчиковореола исключительности сказалось, в частности, в том, что ликвидировалиособую авиационную форму и всякие привилегии. Оказалось, что летать могутнаучиться практически все здоровые люди. Процент неспособных оказалсянезначительным, причем многие симулировали неспособность из боязни попастьна фронт и быть сбитым. Другое открытие сделал я сам. Заключалось оно в том, что процесс обученияможно было сократить буквально до нескольких недель и упростить. Я встречалнекоторых летчиков, которые как-то ухитрились научиться летать на боевыхмашинах, минуя всякие предварительные и промежуточные. Процесс обучениярастягивался в авиационных школах не из-за человеческих возможностей, аиз-за недостатка машин и горючего, а также из-за соображений созданиярезерва летчиков. Как это и характерно для советской системы, бросающейся изодной крайности в другую, к концу войны в стране образовалосьперепроизводство летчиков и из авиации стали увольнять даже опытных изаслуженных офицеров. Я летал на различных типах самолетов, уже к тому времени устаревших. Вконце концов стал летчиком на штурмовике Ил-2. Это была машиназамечательная. Скорость ее, правда, была незначительная — немногим болеечетырехсот километров в час. Зато она имела мощное вооружение, былабронированной в самых важных местах, имела очень высокую степеньвыживаемости. Машина была предназначена специально для борьбы с танками, длябомбежки мостов, железнодорожных узлов и вообще для уничтожения небольшихобъектов, когда требовалось точное попадание бомб. Очень скоро Илы сталигрозой для немцев. Они их прозвали "черной смертью". Илы сбивалисьистребителями, зенитным огнем и даже из танков. Средняя продолжительностьжизни летчиков на фронте была менее десяти боевых вылетов. В наших наземныхчастях их называли смертниками. И. несмотря на это, Илы сыграли огромнуюроль в войне. Они были созданы именно для условий этой войны. После войныони очень скоро были сняты с вооружения.[207] ТРАГИКОМИЗМ ЖИЗНИ Летали мы с перерывами — кончался "лимит" горючего. В перерывах мы велижизнь обычных солдат: ходили в наряды, работали, занимались строевойподготовкой и спортом, изучали теорию полетов и историю партии, ходили всамовольные отлучки, пьянствовали, занимались мелкими махинациями. Мы былимолоды, не голодали в медицинском смысле, не выматывались физически. Нафронтах гибли люди, а мы пока что были в безопасности. Нам предстоялолетать, а не ползать в грязи. Моя озабоченность социальными проблемамиослабла и отошла на задний план. Я встречал людей, подобных мне, и вел сними острые политические разговоры. Некоторые из них были еще болееяростными антисталинистами, чем я. Но эти разговоры не имели никакоговлияния на наше поведение как обычных курсантов. Я не смотрел на это как наподготовку к какой-то будущей деятельности — о будущем вообще не думалось. Яраспропагандировал нескольких курсантов, привив им мои взгляды. Но я неуверен в том, что это влияние было глубоким. Я, конечно, постоянно думал опроисходящем, анализировал, обобщал. Но эта интеллектуальная деятельностьпринимала совсем иной характер, чем в прошлые годы. Она стала болеежизнерадостной и литературной. Приведу пример моего шутовства из тех,которые мне запомнились. Инструктор парашютного спорта объяснял нам, какпользоваться парашютом. Сказал, что, если не открылся главный парашют, нужнодернуть кольцо запасного парашюта. Кто-то спросил, что делать, если запаснойпарашют не открывается. Я тут же ответил за растерявшегося инструктора: надопойти в склад и обменять парашют на исправный. Над этой хохмой долгопотешались потом в школе. Инструктор парашютного спорта взял эту хохму навооружение и в своих занятиях с другими курсантами использовал ее дляоживления лекции. Мои шутки принимали порою довольно острый политический характер. Но в тегоды критическое отношение ко всему все более распространялось и становилосьвсе более заметным. Так что мои шутки обходились без катастрофическихпоследствий. Я не был единственным [208] хохмачом. Были и другие, имевшиебольший успех, чем я. Мои шутки были все-таки слишком интеллигентными. Невсе их понимали. В нашем же звене был парень — прирожденный комический актери импровизатор. Он насыщал свои шутки грубостями, нецензурными выражениями искабрезностями, имевшими особенно большой успех. Я выпускал, повторяю, "боевые листки". Помимо сатирических стихов для нихи фельетонов, я сочинял шуточные и иногда совсем не шуточные стихи простотак, от нечего делать и для развлечения. Все это куда-то потом пропадало. В1942 — 1943 годы я сочинил большую "Балладу об авиационном курсанте". Тогдав школе по рукам ходила другая "Баллада", не знаю, кем сочиненная. Она быласплошь из мата и скабрезных выражений. Я несколько отредактировал ее, ноустранить скабрезности полностью было невозможно. Тогда-то я и сочинил свою"Балладу". Сочинил я ее одним махом, т. е. за одну ночь в карауле. Онаполучилась вполне приличной с точки зрения свободы от мата и скабрезности,но зато явно политической. Я прочитал ее своим друзьям, которым могдоверять. Они посоветовали уничтожить ее во избежание недоразумений. В 1975году я переписал ее заново, припомнив кое-что из первичного варианта.Отрывки из нее были опубликованы в книге "Зияющие высоты", а полный текст вкниге "В преддверии рая" (1979). "Баллада" была написана в духе народного творчества, которое оживилось ввойну. Образцом ее была поэма А. Твардовского "Василий Теркин". В 1942 -1943 годы в нашей авиационной школе циркулировала стихотворная поэма,написанная в подражание поэме Некрасова "Кому на Руси жить хорошо". Поэманазывалась "Кому в УВАШП жить хорошо" (УВАШП — Ульяновская военнаяавиационная школа пилотов). Кто был ее автор, не знаю. Может быть, тот жепарень, который сочинил хулиганскую "Балладу". Эта поэма была сочиненавеликолепно. Сюжет ее был такой. На лестнице в учебно-летном отделевстретились семь курсантов и решили выяснить, кому хорошо живется в УВАШП.Они обошли военнослужащих всех категорий, начиная от моториста и кончаяначальником школы. Оказалось, что [209] у всех было на что жаловаться.Отчаявшись, курсанты пришли в казарму. И тут они увидели, что, спрятавшисьпод матрац, прямо на железной сетке спал курсант — сачок Иванов. Увидев его,курсанты поняли, что нашли того, кого искали, — человека, которомудействительно хорошо, привольно и весело жилось в УВАШП. В той замечательной поэме был создан образ армейского сачка. Но этоявление стало обычным в советском обществе в послевоенные годы и вне армии.Сачок возник как наследник дореволюционного Обломова, но уже в специфическисоветских условиях. В моей книге "Желтый дом" есть такой персонаж — младшийнаучно-технический сотрудник Добронравов, ухитрявшийся хорошо (с его точкизрения) жить на самой низшей должности в институте. Это был сачок болеевысокого уровня, чем тот армейский Иванов. Я много занимался спортом. Некоторое время — боксом. В школе былабоксерская секция. Тренером был мастер спорта по боксу. Однажды я стоял вгруппе зевак, смотревших на тренировку команды школы, готовившейся ксоревнованиям. Тренер предложил мне попробовать побоксировать. Я наделперчатки первый раз в жизни. Тренер приказал мне ударить его. Неожиданно дляменя самого я ударил его левой рукой и нокаутировал. Он не ожидал этого и неуспел защититься. После этого меня приказом по школе включили в команду,освободили от полетов и приказали готовиться к соревнованиям. Я быстроосвоил основы боксерской техники и на соревнованиях гарнизона занял первоеместо: мои противники были такие же "мастера", как и я. Но потом начальниккоманды приказал мне сражаться с парнем из танкового училища, который на двевесовых категории был тяжелее меня, рассчитывая на мою "техничность". И тотпарень, конечно, побил меня, хотя техникой бокса владел еще хуже, чем я.После этого я боксом заниматься бросил. Меня за это не наказали, так как наштренер попал в штрафной батальон за воровство и наша команда распалась. А главное — я научился ценить реальные блага жизни и пользоваться ими.Спать на посту, наворовать картошки и испечь ее в печурке в караульномпомещении, ускользнуть в самовольную отлучку к девчонкам, ухит[210] ритьсяполучить дополнительную порцию еды, достать выпить какой-нибудь одуряющейдряни, что еще нужно солдату?! Пустяковые на первый взгляд явления бытовой жизни давали мне дляпонимания реального коммунизма неизмеримо больше, чем толстые и заумные томасочинений теоретиков. Приведу несколько примеров. Один курсант совершилвынужденную посадку — "обрезал" мотор. Чтобы охранять самолет, создалиособый трехсменный пост. Часовые продавали местным жителям бензин, масло,обшивку самолета. Последняя шла на кастрюли, ложки и вилки. Таким путем занесколько дней буквально ободрали самолет до каркаса. Судили тех, кто стоялпоследним на этом посту. Или другой случай. Один из складов нашей школы былрасположен рядом со складом молочного комбината. Часовые, охранявшие склад,проделали дырку в стене склада молочного комбината и через нее воровали сыр.На этом посту и мне довелось стоять. И мне удалось, просунув в дырувинтовку, наколоть штыком головку сыра. Один такой часовой уронил винтовку.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 шапки детские интернет магазин    
 http://plitkaoboi.ru/plitka/kerama-marazzi/102946/ 

Воровство раскрылось. Судили лишь этого парня, хотя было очевидно, что онодин не мог сожрать по меньшей мере полсотни килограммов сыра. Мы относились к подобным историям как к мальчишеским забавам, а не как кпреступлениям. Ульи, сыр, самолет и т. п. принадлежали обществу, т. е.никому, с точки зрения отдельных индивидов на нашем уровне. Урвать что-то изэтого ничейного источника не означало воровство. Только страх наказанияудерживал и удерживает людей от хищений "социалистической собственности".Наше поведение было типичным для советских людей. Потом нам политруки"разъясняли", что преступники воровали из "общенародного котла". Но мывоспринимали это как чисто идеологическую болтовню. Обещания пропаганды иидеологии, будто при коммунизме сознание людей достигнет такого высокогоуровня, что люди вообще перестанут совершать преступления, мы воспринимали спрезрением и насмешкой. Сейчас уже забыли о том, что в сталинские годы производились регулярноподписки на заем. Это была лишь замаскированная форма снижения заработнойплаты. [211] Подписывались на заем и мы, курсанты. Поскольку деньги нам платилимизерные и один заем следовал за другим, я решил одним ударом отделаться отних; я подписался на тысячу процентов месячной зарплаты. Это означало, чтодесять месяцев я вообще не должен был получать денег. Мой поступокначальство оценило как верх патриотизма, так как остальные курсантыподписались кто на двести процентов, кто на триста, самое большее — напятьсот. Но тут вдруг политрука осенила мысль: ведь если будет новый заем,мне уже не на что будет подписываться и в эскадрилье не будет стопроцентногоохвата курсантов подпиской на заем. Дабы избежать такой перспективы, вподписной ведомости политрук сам стер один нолик в моей сумме. В результатея оказался подписанным лишь на одну месячную зарплату, т. е. на стопроцентов. Это было меньше всех в эскадрилье. Такого рода "шуточками" япотешался неоднократно. Страх наказания был ослаблен сознанием того, что"дальше фронта не пошлют, больше вышки не дадут" ("вышкой" называли высшуюмеру наказания — расстрел). На низших уровнях жизни, так же как и на высших, совершается умышленноеискажение реальности, которое потом воспринимается как бесспорная истина. Внашем звене был один курсант. Подлиза, наушник, трус. Поскольку служба вавиации стала массовой и принудительной, в ней трусов оказалось не меньше,чем в других родах войск. Но этот парень был трус даже среди трусов. Мы попрограмме обучения должны были совершить несколько прыжков с парашютом. Этотпарень наделал в штаны в прямом смысле слова и облевался от страха уже всамолете. А когда его выбросили из самолета, он умер от разрыва сердца. Наземлю он спустился уже мертвым. Слух о том, что один летчик погиб,распространился по городу. Наше начальство решило его похороны использоватьв воспитательных целях. В газете напечатали его портрет и статью, в которойон был изображен пламенным патриотом и отличником боевой и политическойподготовки. О смерти его написали, что он героически погиб при исполнениизадания командования. Похороны его превратились в демонстрацию. Впереди шлимы, курсанты из звена героически обосравшегося пламенного патриота. Шли сполотнищем, на ко[212] тором большими буквами были написаны слова из "Песнио буревестнике" М. Горького: "Безумству храбрых поем мы славу!" Так и вошелэтот трус в "золотой список" школы как образец храбрости. Каюсь, этополотнище было моей затеей. Когда я писал этот лозунг, все присутствовавшиебуквально плакали от смеха. Мы, естественно, жили в атмосфере слежки и доносов. Время от временикакой-либо курсант исчезал. Ходили слухи, что его "взяли за политику". Мыобычно избегали разговаривать в опасном направлении и были осторожны.Выработалось умение сразу определять, с кем и о чем можно было говорить.Кроме того, было ясно, что "органы" работали сугубо формально, т. е.отбирали жертвы более или менее случайно и в соответствии со своимисобственными критериями: им надо было "обозначать" свою деятельность передвышестоящим начальством ("щелкать каблуками"), но так, чтобы не вредитьподразделению, в котором они работали, и самим себе. Им надо было показать,что они "бдят", но что часть является здоровой в идейно-политическомотношении. Имея в изобилии осведомителей и доносы, сотрудники "органов"производили отбор жертв так, что серьезные идейные враги (вроде меня)оставались порою нетронутыми, а в их сети попадали люди, сдуру сболтнувшиелишнее слово. В моих личных взаимоотношениях с "органами" все это время не произошлоничего особенного, если не считать случая с аварией самолета, не имевшейникакой связи с прошлым. "ГУСАРСТВО" После окончания военной школы я принял решение начать бездумную жизнь"гусара" современной армии — рядового летчика без всяких карьеристскихамбиций. Я начал пить водку. Я обнаружил, что могу нравиться женщинам. Мнестало нравиться проводить время в разгульных компаниях, участвовать врискованных приключениях. Все это создало мне репутацию бесшабашного гулякии балагура. За это меня любили на самом низшем уровне армейской иерархии.[213] За боевые вылеты нам давали по сто грамм водки. Мы к ним добавляли ещевсякие одуряющие напитки, добытые на стороне. Мой стрелок был большой мастерпо этой части. Во время войны на такое "гусарство" смотрели сквозь пальцы:лишь бы человек хорошо летал. Но все же это учитывали, ограничиваяприсвоение званий, присуждение наград и повышение в должностях. А я к этомуи не стремился. Я не был исключением: такими было большинство рядовыхлетчиков. С такими пороками я, как и другие, мог бы вполне нормально продолжатьслужбу и даже вознаграждаться за нее, если бы не "политика". В полку уже быллетчик, пострадавший за "политику". Хотя он совершил около ста боевыхвылетов, у него не было никаких наград и не было никакого звания. Он былразжалован, лишен наград и осужден на десять лет за антисталинскиевысказывания. Был в штрафном батальоне, кровью искупил свое преступление ибыл возвращен в полк. Мы с ним почувствовали друг в друге родственные души иподружились. В моей жизни это был самый глубокий антисталинист. В книгах и фильмах многократно прославлена фронтовая дружба. Не спорю,общая опасность сближает людей. Но совсем не так сильно, как принятосчитать. Уже в начале войны я заметил, с каким равнодушием люди относились кгибели товарищей. Погибших забывали очень быстро. Людьми владели другиечувства — страх, стремление к самосохранению, к выгоде хоть в чем-либо.Тяжелые и опасные условия не ослабляли, а усиливали общие принципы поведениялюдей в массе себе подобных. Героические и самоотверженные поступки людисовершали в порядке исключения. В большинстве известных мне случаев люди,слывшие героями, были отобраны на эту роль начальством. Награды выдавалисьтоже в зависимости от решений начальства. Настоящие герои обычно погибали иредко вознаграждались. Коммунистические принципы распределения наград,должностей и даже репутации действовали и в условиях человеческой бойни. Это время было весьма противоречивым. С одной стороны, я все глубжепогружался в трясину "гусарства", а с другой стороны, во мне сталиусиливаться мои соци[214] альные и литературные наклонности. Я принципиальноотказался от всяких попыток выслуживаться и делать карьеру, отдавшись с этойточки зрения во власть обстоятельств. Таких, как я, было много. Служба вавиации располагала к этому. С одной стороны — привилегированные условия,уважение к ним как к смертникам. С другой стороны — возможность быть сбитымв ближайшем же бою и готовность погибнуть в любой момент. Считается, чтоплохие условия жизни способствуют развитию безразличия к жизни и готовностик смерти. Я на основе своих наблюдений убедился, что это далеко не всегдаверно. Я не раз видел, как люди в самом жалком состоянии цеплялись за жизньлюбой ценой и как люди с довольно благополучными условиями отважно шли насмерть. Именно хорошие условия в авиации развивали в нас готовность ксмерти, ибо все равно уклониться было нельзя. Да мы и не стремилисьуклоняться, за редким исключением. Участие в боях делало нас исключительнымиличностями, уклонение же от этого каралось презрением. Я время службы в авиации считаю одним из самых лучших в моей жизни. Самыеопасные для штурмовиков годы войны прошли. Советская авиация завоевалагосподство в воздухе. Нас сбивали, но не так часто, как раньше. Средняяпродолжительность жизни летчика увеличилась с десяти до пятнадцати, а кконцу войны даже до двадцати боевых вылетов. Кормили нас по тем временампревосходно. Одевали по общеармейским нормам, но мы ухитрялись раздобыватьщегольское обмундирование. Плюс летное обмундирование тоже придавало нам видаристократии армии. После полетов нам давали водку официально. Мы добавлялиеще. Вечерами проводили время на танцах. В полку было много девушек -радистки, мотористки, механики. Многие из них были красивыми и имели среднееобразование. Плюс к тому в зенитных батареях, охранявших наши аэродромы,служили в основном девушки. Дело шло к победе. В армии назревало состояние ликования по этому поводу.Это было время наград. Летать стало не так опасно, а награды получать сталолегче. Началась оргия наград. Причем награды как из рога изобилия сыпалисьна начальство и на всех тех, кто вообще в [215] боях не участвовал. Я тогдапроизвел свои измерения и установил, что более семидесяти процентов наградбыли даны людям, вообще не участвовавшим в боях в собственном смысле слова.Много лет спустя, когда признали конкретную социологию, я с удивлениемузнал, что произвел свои те вычисления военных лет вполне корректно. Всямасса людей, от которых зависела наша жизнь, становилась добрее ивеликодушнее. Люди стали свободнее себя чувствовать в смысле выражениямыслей. Я не буду описывать конкретно боевые эпизоды. Это обычно была рутиннаяработа, интересная только опасностью и приятными последствиями, если тыуцелел. Помню лишь общее психологическое состояние, связанное с ними. Долженсказать, что я, как и другие, с удовольствием принимал участие в боевыхвылетах. Настроение было праздничным, приподнятым. Было приятно ощущать себяобладателем мощной боевой машины, было приятно бросать бомбы и стрелять изпушек и пулеметов. Жертвы нашей "работы" мы не видели близко. Онифигурировали в наших отчетах в виде чисел убитых солдат и офицеровпротивника и уничтоженной техники. Иногда мы летали бреющим, т. е. на малойвысоте, расстреливая из пушек и пулеметов мечущихся на земле людей. И этотоже доставляло удовлетворение. По нас, конечно, стреляли зенитки. На наснападали "мессера". И многих сбивали. В этом было мало приятного, но мызнали, что если тебе суждено погибнуть, то "это только раз". Смерть вштурмовой авиации была быстрой и безболезненной. В случае попаданияштурмовик, начиненный бензином, бомбами и снарядами, обычно взрывался ввоздухе или при ударе о землю. Кроме того, немцы летчиков-штурмовиков в пленне брали: убивали на месте. Машина, на которой я летал (Ил-2), была потрясающей во многих отношениях.Я ее считаю самым гениальным изобретением для целей войны. Однажды я долженбыл фотографировать результаты работы эскадрильи по бомбежкежелезнодорожного узла. Я должен был зайти на цель, включить фотопулемет и нив коем случае не маневрировать, т. е. не уклоняться от зенитного огня. Именя основательно изрешетили. Один снаряд угодил в ящик для пулеметных лент,другой — в мотор. He[216] сколько цилиндров вышло из строя. Но я все-такидотащился до ближайшего аэродрома, где "сидел" другой полк, и приземлился.Осматривавшие мою машину инженеры заявили, что в таком состоянии самолеттеоретически не мог лететь. Но я все-таки долетел. НАТУРА ОБЩЕСТВА Одновременно с нарастанием тех благ, о которых я говорил выше,происходило нарастание явлений противоположного характера. Страна оправиласьот шокового состояния поражений и восстановила уверенность в способностивыжить. Объективные закономерности отношений между людьми и их поведениястали заявлять все настойчивее и очевиднее. В условиях поражений,растерянности и перестройки страны в ходе разрушительной войны социальныйаспект жизни отошел на задний план. Теперь же он снова стал заявлятьпретензии на главные роли. Например, награды стали самым циничным образомраспределяться в соответствии с чинами и формальными принципами оценкилюдей, а не в зависимости от личных заслуг. Карьеристы, подхалимы иприспособленцы получили преимущества в продвижении по службе и в получениичинов. Фиктивные дела стали занимать место дел фактических, преувеличениеуспехов в отчетах стало принимать гротескные формы. Однажды я сказал по этому поводу, что если бы в наших отчетах о военныхуспехах была бы хотя бы половина правды, то у немцев уже не должно было быостаться ни одного солдата, ни одного танка, ни одного самолета. О моемвысказывании донесли политруку, и я имел с ним неприятную беседу. Врезультате мою кандидатуру на должность старшего летчика отклонили. Вместоменя назначили только что прибывшего в полк неопытного летчика, которыйуспел стать комсоргом полка и кандидатом в члены партии. Я же былбеспартийным. Такого рода случаи, когда "тыловикам" отдавали предпочтение,становились обычными. А что касается наград, то со мной произошел случай,весьма характерный с этой точки зрения. В один из совершенно безопасныхбоевых вылетов мне вместо стрелка посади[217] ли майора из политотделадивизии. Майору нужно было иметь в своем активе личное участие в боях, чтобыполучить высокую награду. Ко мне его посадили потому, что я считался самым"мягким" (или "плавным") летчиком эскадрильи. Полет был фактически прогулкой- мы бомбили какой-то мирный населенный пункт. Я решил проучить майора. Явел машину специально так, что его стало мутить. К тому же он перед вылетомвыпил для храбрости стопку водки. Он облевал всю кабину стрелка и фюзеляжсамолета. Когда мы приземлились, он чуть живой вылез из самолета и хотелуйти, но я его заставил вымыть кабину и фюзеляж, угрожая пистолетом. Мне заэту выходку дали двое суток ареста. А майора наградили орденом КрасногоЗнамени за участие в боях и "проявленную при этом храбрость". Кроме ареста,я был наказан тем, что меня отстранили от очередной законной награды. О том, до какой нелепости дошла наградная система, говорит хотя бы такойфакт. К нам в воздушную армию прибыла важная комиссия из Москвы. Я былдежурным по полку, когда комиссия должна была прибыть к нам. Зная по опыту,на что обычно обращают внимание в таких случаях, я мобилизовал всех людей,не занятых на аэродроме, на уборку мусора в расположении полка и впомещениях. Я попал, как говорится, в яблочко. В других полках комиссиявозмущалась именно захламленностью территории, окурками в помещениях, плохойзаправкой коек. В нашем полку она была потрясена порядком. За это рядстарших офицеров полка был награжден орденами и медалями, а меня наградилипочетным оружием — немецким пистолетом "вальтер". МОЯ НАТУРА Хотя я вроде бы оторвался от прошлого, я не мог оторваться от своейнатуры. Она постоянно вылезала наружу в репликах, речах, экстравагантныхвыходках. Вместе с тем было общепризнано, что я лучше всех в полку занималсяполитической подготовкой и знал марксистские тексты лучше самого политрука.Когда политруку требовалось процитировать "Краткий курс истории [218] ВКП(б)", он обращался ко мне, и я читал эти места наизусть. Но иногда я точныйтекст забывал, особенно после пьянок. Тогда я импровизировал, причем всегдатак, что отличить мой бред от сталинского было невозможно. Политрук как-тоспросил меня, почему я вел себя так плохо, хотя был хорошо знаком смарксизмом. Я ответил, что именно поэтому. Он сказал, что я опасный человеки что за мной надо смотреть в оба. Но ему это не удалось. На нашем аэродромеприземлился истребительный полк. Некоторое время мы жили вместе. Истребителиоказались еще более распущенными и анархичными, чем мы. Вечером на танцы ониприходили вдребезину пьяные и устраивали дебоши. Наш политрук однаждыприказал одному такому пьяному истребителю покинуть помещение и идти спать.Тот вынул пистолет и пристрелил нашего замполита. В победоносной армии стализамечаться признаки морально-психологического разложения. Почему меня терпели? Во-первых, потому, что я был не один такой и даже нехудший. Были экземпляры и похуже меня. Во-вторых, была война, ядобросовестно выполнял обязанности "смертника". В-третьих, я никому нестановился поперек дороги, никому не мешал. В-четвертых, на мое поведениесмотрели как на мальчишество. Кто мог знать, что я был потенциальным автором"Зияющих высот", если об этом не помышлял и я сам?! Впрочем, в это время я сочинял много стихов. И начал задумываться надтем, чтобы написать повесть или роман. И даже написал кое-что. Но рукописипропали при довольно комических обстоятельствах. Мы перебазировались содного аэродрома на другой. Личные вещи мы погрузили в бомболюки. На новомаэродроме мы не успели разгрузиться, как нам подвесили внешние большиебомбы, не влезавшие в люки, и сразу послали на задание. После обычнойбомбежки объекта нам с земли по радио приказали "продублировать аварийно".Мы бомбы сбрасывали всегда с помощью электросбрасывателя. Иногда онизастревали в бомболюках. Это было опасно: при посадке бомбы могли вывалитьсяи подорвать самолет. Чтобы этого не произошло, мы иногда открывали бомболюкина всякий случай еще и механическими средствами — "аварийно". В этот раз нампри[219] казали это сделать с земли. Я выполнил приказание, и мои личныевещи, в том числе шинель, сапоги и рукописи, улетели в расположениеразбомбленного противника. Шинель и сапоги было жаль — это былидействительно большие ценности. О рукописях я даже не подумал. К тому жехранить их было небезопасно. В то время, когда мы летали, дневальные идежурные по приказанию Особого отдела осматривали наши вещи. Рукописи мнеприходилось прятать, оставляя для осведомителей лишь то, в чем не былоничего криминального. ГЕРМАНИЯ Германия ошеломила нас своим сказочным (сравнительно с нашей российскойнищетой) богатством. Миллионы советских людей вдруг увидели, что тот уровеньжизни, о каком они мечтали как о коммунистическом изобилии, уже был обычнымуровнем в Германии, а значит, так думали люди, и в других капиталистическихстранах. Как мыльный пузырь, лопнул образ капиталистических стран,создававшийся советской идеологией и пропагандой. Достойной насмешки сталамарксистская сказка об обществе изобилия в будущем. Еще более убогой сталавыглядеть российская убогость. Советские люди, придя в Германию, не увиделитого, как добывалось такое изобилие, какую цену люди тут платили за него.Они видели лишь очевидные результаты — дома, дороги, одежду, обувь, посуду идругие вещи, которые до сих пор являются предметом мечтаний и мериломбогатства для советских людей. И то, что они видели, оказывало на нихгораздо более сильное влияние, чем слова идеологии и пропаганды обэксплуатации и каторжном труде. И до сих пор советским людям Западпредставляется как общество изобилия материальных ценностей. До сих порсоветские люди игнорируют то, что за это изобилие западным людям приходитсяплатить высокую цену — цену, которую сами советские люди платить не хотят. Миллионы советских людей вошли в Германию как победители. Массы населенияГермании бежали от советской армии, бросая все свое имущество. Этоусили[220] вало видимость богатства. Причем богатство это было доступно. Онорассматривалось как военные трофеи. Началось организованное и стихийноеразграбление брошенных ценностей. И не только брошенных. Военнослужащие полка стали стремительно "обарахляться". За трофеямиснаряжались специальные машины и команды. Потом трофеи делились в полку всоответствии с чинами и званиями. Началась оргия посылок в Советский Союз.Опять-таки по нормам. Я категорически отказался участвовать в "обарахлении"и в дележе трофеев. Я сказал себе, что, если даже под ногами у меня будутваляться бриллианты, я не унижусь до того, чтобы нагнуться за ними. Я до сихпор горжусь тем, что не взял в брошенных домах даже зубную щетку. Такое моеповедение вызывало недовольство у прочих офицеров полка. Они чувствовалисебя грабителями, глядя на меня. Со мной имел длинный разговор новыйзамполит полка, убеждая меня в том, что трофеи есть законная плата немцев заущерб, причиненный ими нашей стране. Я не оспаривал его мнение, но оставалсяпри своем. Я говорил, что не имею ничего против того, что наши солдаты иофицеры подбирают вещи, брошенные немцами. Я лишь сам не хочу это делатьпринципиально. Подавляющее большинство солдат и офицеров нашей армии вообще не имеливозможности приобретать "трофеи" или получали ничтожные подачки. ГрабежомГермании занималось меньшинство. Но все равно этих "барахольщиков" быломного, и они влияли на общие настроения "барахольства" в армии. У нас вполку было несколько таких хапуг. Их презирали. Настоящими грабителями,однако, были офицеры, сержанты и солдаты частей, обслуживавших боевые части,специальные трофейные команды, старшие офицеры и генералы. Многие грабилиочень практично, умело и со знанием дела. Они вывезли из Германиидействительно огромные ценности. Выше я упоминал об офицере, которыйсимулировал потерю ориентировки и стал адъютантом эскадрильи. Послеокончания войны он сразу же демобилизовался из армии. Уехал он с двенадцатьюбитком набитыми чемоданами. Не знаю, сумел он довезти их до дома или нет. Онувозил вещи на первый взгляд бессмысленные, например швейные иголки икопировальную бумагу для [221] пишущих машинок. Но в то время такие вещибыли дефицитом в России и стоили больших денег. Один из генералов нашейармии, случайно напоровшийся на забытую мину и раненный в ноги, уехал в Союзс двумя вагонами "барахла". В этом "барахле" были дорогие концертные рояли,мотоциклы, зеркала, фарфоровая посуда, серебряные и золотые столовыеприборы, картины, рулоны мануфактуры, ящики вин. Уже находясь в резерве, япознакомился с бывшим офицером трофейной команды. Он уезжал домой "налегке":с мешочком драгоценностей. У этого офицера сложилась забавная судьба. Он был летчиком-истребителем,успешно летал, сбил несколько немецких самолетов, был награжден многимиорденами, был сбит и ранен, после госпиталя допущен к полетам лишь налегкомоторных самолетах, стал летчиком связи при штабе корпуса. Однажды емунадо было доставить политического генерала в штаб армии. Он спьяну потерялориентировку и сел на территорию, занятую немцами. Генерал вылез изсамолета. Летчик увидел немцев, бегущих к самолету. И генерал их увидел. Нолетчик не стал ждать, пока генерал влезет в кабину, дал газ и пошел навзлет. Генерал успел схватиться за руль глубины. Схватился с такой силой,что прорвал обшивку. Так с генералом на хвосте, то подпрыгивая на несколькометров, то плюхаясь обратно на землю, самолет проскочил линию фронта.Генерал все-таки выжил. Летчик оправдался тем, что все-таки спас генералужизнь. Из авиации его отчислили. И он через каких-то друзей устроился втрофейную команду. Германия поразила нас также обилием общедоступных женщин. Практическидоступны были все, начиная от двенадцатилетних девочек и кончая старухами.Сейчас мне иногда приходится слышать, будто советская армия насиловаланемецких женщин. В той мере, в какой мне была известна реальная ситуация, могу сказать,что это утверждение абсурдно. Когда мы вошли в Германию, немецкие женщиныуже почти все были изнасилованы, если они вообще оказывали сопротивление. Ипочти все были заражены венерическими болезнями. В нашей армии заизнасилование судили военным трибуналом, а заболевших венерическимиболезнями [222] отправляли куда-то на принудительное лечение. Я виделоднажды эшелон, полностью набитый такими больными. Вагоны (конечно,товарные) с больными сифилисом были заперты снаружи, окна были затянутыколючей проволокой. В одной деревне нас распределили на ночлег по домам.Хозяин дома, старик, вышел к нам и предложил в наше распоряжение дочь ивнучку. В руках у него был лист бумаги, в котором расписывались те, ктопользовался его "гостеприимством". Немцы чувствовали себя соучастникамиГитлера и виновными в том, что немецкая армия творила в Советском Союзе. Ониожидали нечто подобное и со стороны советской армии. И готовы были услужитьчем угодно, и в первую очередь — женским телом. Надо сказать, что советскиесолдаты эту возможность не упускали. Сколько из них заболело венерическимиболезнями, трудно сосчитать. Моя служба на территории Германии началась с трагикомического случая. Ямог объясняться по-немецки. Поэтому некоторые офицеры, желавшие завестиамурные дела с немками, обращались ко мне за помощью. В их числе оказалсятот самый майор из политотдела дивизии, о котором я уже упоминал. Япознакомил его с очень красивой женщиной, на которой несколько ребятподцепили гонорею. Потом в дивизии потешались над тем, что "Зиновьевнаградил триппером майора К.". Тайну выдал он сам: обнаружив болезнь, онпожаловался на меня в Особый отдел. Однажды в расположении полка задержали мальчика, прокалывавшего шиломшины наших автомашин и мотоциклов. Много лет спустя я рассказал об этом моимаспирантам из ГДР. Один из них покраснел и сказал, что это был не он. Но яподозреваю, что это был именно он, так как он был родом как раз из этогопоселка и по возрасту подходил. Он стал членом компартии и сделал приличнуюкарьеру. ПОСЛЕДНИЕ БОИ Хотя война перенеслась на территорию Германии, немцы воевали сожесточением. Временами нам приходилось туго. Во время одного из боевыхвылетов нем[223] цы сбили сразу четыре наших самолета. В этот вылет подбилии меня. В моей машине насчитали более тридцати пробоин. Около Берлина мы впервые увидели в воздухе немецкие реактивные самолетыМе-262. Они вызвали у нас восхищение, а не страх. Война кончалась, и этичудесные самолеты не могли изменить ее очевидный исход. Мы дваждыподвергались их атакам и оба раза успешно отразили их. В 1982 году в Мюнхенемне позвонил человек, назвавшийся доктором Мутке. Он узнал обо мне отшвейцарского генерала, читавшего мои книги и приглашавшего меня наконференции. Из разговора с ним я узнал, что во время войны он летал наМе-262 как раз на нашем участке фронта. Мы потом встречались не раз иподружились. Он, как и я, сохранил психологию летчика той войны. Из-под Берлина наш полк перебросили в Чехословакию, где мы встретиликапитуляцию Германии. На радости мы бросились на аэродром и расстреляли весьбоевой комплект в ознаменование победы. Но оказалось, что для нас война ещене окончилась. Нам пришлось воевать еще несколько дней. И эти полеты были небезопасными. Один летчик был подбит, сел в расположении противника. Его сострелком сожгли живьем вместе с самолетом. У меня был поврежден рульглубины. При посадке тяга руля совсем оборвалась. Если бы я в воздухе сделалрезкое движение, то гибель была бы неизбежна. ПЕРВЫЕ ДНИ МИРА Война окончилась. Но я и многие другие летчики не испытывали по этомуповоду ликования. Наоборот, мы жалели, что война кончилась. Роль смертникаменя вполне устраивала. В этой роли я пользовался уважением, мне прощалосьмногое такое, что не прощалось тем, "кто ползал". С окончанием войны всепреимущества смертника пропадали. Мы из крылатых богов превращались вползающих червяков. Этот перелом мы почувствовали сразу. Одного заслуженного летчика посадилипод арест и затем судили офицерским судом чести за то, что не отдал честьштабному [224] офицеру, старшему по чину. Судили в назидание другим, так какармия на глазах разлагалась.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 энгри бедс    
 Плитка для ванной Lasselsberger Кураж 3 декор 1641-0056 19,8х39,8 

После нелепого и оскорбительного суда летчикзастрелился. Узнав об этом, я понял, что мне не место в армии мирноговремени, и принял решение при удобном случае демобилизоваться. На банкете в Кремле в честь победы Сталин поднял тост за русский народ.Он имел в виду этнических русских. По поводу тоста я сочинил стихотворение.В 1975 году я восстановил его и включил в книгу "Светлое будущее". А тогда,в 1945 году, мне пришлось отречься от авторства, когда Особый отдел пыталсянайти автора. ИСТОРИЧЕСКИЙ ТОСТ Вот поднялся Вождь в свой невзрачный рост И в усмешке скривил рот. "Поднимаю, — сказал, — этот первый тост За великий русский народ! Нет на свете суровей его судьбы. Всех страданий его не счесть. Без него мы стали бы все рабы, А не то что ныне мы есть. Больше всех он крови за нас пролил.[225] Больше всех источал он пот. Хуже всех он ел. Еще хуже пил. Жил как самый паршивый скот. Сколько всяческих черных дел С ним вершили на всякий лад. Он такое, признаюсь, от нас стерпел Что курортом покажется ад. Много ль мы ему принесли добра?! До сих пор я в толк не возьму, Почему всегда он на веру брал, Что мы нагло врали ему? И какой народ на земле другой На спине б своей нас ютил?! Назовите мне, кто своей рукой[226] Палачей б своих защитил!" Вождь поднял бокал. Отхлебнул вина. Просветлели глаза Отца. Он усы утер. Никакая вина Не мрачила его лица. Ликованием вмиг переполнился зал.. А истерзанный русский народ Умиления слезы с восторгом лизал, Все грехи отпустив ему наперед. СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ За время войны моя юношеская "социологическая болезнь" ослабла, но неисчезла насовсем. Время от времени она давала знать о себе, в особенности всвязи с наградами, присвоением званий, продвижением по службе и прочими"бытовыми" явлениями, включая даже распределение женщин. Общие законыкоммунизма тут действовали с циничной обнаженностью. Конечно, былимногочисленные случаи, когда личные заслуги и способности играли роль. Но вобщей массе их было не так уж много. Я не знаю ни одного случая, чтобымолодой человек за счет личных достоинств поднялся бы выше пол[227] ковника.Стремительные карьеры совершались по законам сугубо социальным, а непрофессиональным. Василий Сталин быстро стал генералом, будучи полнымничтожеством. Такого рода взлеты в карьере, как в Гражданскую войну, в этувойну были исключены. Тогда унтер-офицеры и младшие офицеры молниеносноподнимались на высшие военные должности. Гражданская война была войнойреволюционной. Война же с Германией была войной уже установившегосякоммунистического общества от внешнего нападения. В ней главную роль игрализаконы утвердившегося коммунизма, а не законы революционной эпохи. Несколькоускорились карьеры внутри каждого из трех (грубо говоря) слоев армейскойиерархии — низшего, среднего и высшего. Лейтенанты быстрее продвигались вкапитаны, майоры быстрее продвигались в полковники, генерал-майоры быстреедвигались к званиям генералов армий и маршалов. Это происходило за счетпотерь, расширения армии и общего повышения людей в чинах и званиях. Нопереход из низшего слоя в средний и из среднего в высший в массе почти неускорился. И в подавляющем большинстве случаев такой переход происходил нена основе реальных заслуг людей, а на основе социальных взаимоотношений,ничего общего не имевших с героизмом и талантом. Я этой проблемойинтересовался специально. И если уж война не поколебала стабильность системыпродвижения по служебной лестнице, так думал я, то тем более эта системадолжна стать стабильной в мирное время. Время Наполеонов прошло. О ВОЙНЕ Понимание причин, сущности хода и последствий войны есть один из пробныхкамней западного способа мышления. Мне приходилось вести сотни разговоров натемы прошлой войны с западными людьми самых разных категорий инациональностей. Я был поражен тем, как мало эти люди знали о войне и какизвращенно они ее оценивали. Я не хочу сказать, что все люди на Западетаковы. При желании и тут можно найти знающих и понимающих людей, более илименее объективные кни[228] ги. Я здесь имею в виду состояние массовогосознания, причем в той мере, как мне это удалось заметить. Характерным длянего, на мой взгляд, является игнорирование социальной сущности войны,искажение роли западных стран, недооценка роли Советского Союза и его армии,переоценка интеллекта западных политиков и вклада западных стран в разгромГермании. С методологической точки зрения характерным для западного способамышления обо всем, что касается Советского Союза, является стремление найтинекое сенсационное разоблачение неких секретов, одним махом объясняющих все.Одеревенелость и поверхностность суждений, ползучий эмпиризм и прочиеявления мышления, которые мы в школьные годы называли "метафизическим"способом мышления, оказались вполне реальными свойствами западного массовогопонимания важнейших событий современности. В мою задачу не входит исследование войны, как таковой. Я касался инамерен впредь касаться войны лишь постольку, поскольку она была фактором вмоей жизни, конкретнее говоря, в моем жизненном эксперименте и в моемпонимании советского общества. Лишь с этой точки зрения хочу обратитьвнимание читателя на некоторые уроки войны, которые я извлек лично для себя. Выражение "мировая война" не является научным понятием. Оно обозначаетлишь тот факт, что в войну вовлекаются страны, играющие в соответствующеевремя решающую роль в мировой истории. Но тем самым еще не определяетсясоциальный тип войны. Чтобы охарактеризовать социальный тип войны, нужноохарактеризовать социальный тип стран, участвующих в войне, и их цели. А сэтой точки зрения между Первой и Второй мировыми войнами имеетсясущественное различие. Первая мировая война была войной между социальнооднотипными противниками. Это была война за передел мира. Классически ясноеописание этого типа войны дано Лениным, и я здесь не хочу повторятьобщеизвестные истины на этот счет. Что же касается Второй мировой войны, тотут сложилась прочная традиция умолчания относительно ее социальногохарактера. Советская концепция вносит некоторое разнообразие, рассматриваяэту войну со стороны Советского Союза как войну оте[229] чественную. Нослово "отечественная" нисколько не характеризует социальный аспект войны. Я утверждаю, что Вторая мировая война была социально неоднородной. Онасодержала в себе два типа войн: империалистическую войну в ленинском смысле(войну однотипных капиталистических стран за передел мира) и войнусоциальную, т. е. войну между двумя социальными системами — междукапитализмом и коммунизмом. Война гитлеровской Германии против СоветскогоСоюза была, по существу, попыткой стран Запада раздавить коммунистическоеобщество в Советском Союзе. Причем это не была война одинаково виновных сточки зрения ее развязывания партнеров. Инициатива исходила со стороныЗапада хотя бы по той причине, что Советский Союз к войне подготовиться неуспел. Социальная война как составная часть Второй мировой войны, причем главнаяи фундаментальная ее часть, показала, что коммунистический социальный стройспособен выдерживать трудности и катастрофы эпохального и глобальногомасштаба. Он родился в результате Первой мировой войны как следствиекатастрофальной ситуации в России и как средство преодоления этой ситуации.И в годы после революции, в годы Второй мировой войны и в последующие годыпосле нее он доказал со стопроцентной очевидностью, что он есть социальныйстрой, как будто специально приспособленный для самосохранения страны вусловиях грандиозных трудностей и для преодоления их. В эти годы стало такжеочевидно, что этот социальный строй не способен успешно конкурировать скапиталистическим строем в сфере экономики и поднять жизненный уровеньнаселения выше такового в странах Запада. Но это бесспорное обстоятельствонисколько не колеблет первое, а именно поразительную способностькоммунистических стран выживать в условиях, немыслимых для стран Запада. И сэтим объективным обстоятельством Запад должен так или иначе считаться.Потоком слов, скрывающих это, можно затуманить сознание людей. Но словами неуговоришь историю эволюционировать в том направлении, как хотелось бы. Бесспорно, что страны Запада помогли Советскому Союзу разгромитьгитлеровскую Германию. Но ведь они [230] это сделали не из любви ккоммунизму. Сначала они приложили титанические усилия к тому, чтобынаправить гитлеровскую экспансию на Советский Союз. Стать союзникамиСоветского Союза их вынудили исторические обстоятельства. Важен фактическийрезультат: они помогли. Вторая мировая война переросла в войну социальную.Коммунизм вышел победителем из нее. Инициатива мировой истории перешла ккоммунизму. Капитализм оказался в позиции обороны. Проблема реальногокоммунизма и его исторических перспектив стала главной проблемойсовременности. И никаких иных, более глубоких, "секретов" во Второй мировойвойне нет. Всякого рода "новые" ее концепции касаются лишь хода войны и еевторостепенных событий, а не ее сути, или являются лишь новыми формамифальсификации истории. ЗА ЧТО БОРОЛИСЬ В начале войны несколько миллионов советских военнослужащих оказались вплену у немцев. Многие люди на Западе усматривали и до сих пор усматривают вэтом признак отрицательного отношения к советскому социальному строю. Этомнение абсурдно. В плен сдавались целые подразделения, даже армии. Сдавалисьне из ненависти к коммунизму, а в силу военной безвыходности положения,бездарности командования и других причин, не имеющих ничего общего сотношением людей к своему социальному строю. Под Сталинградом в плен сдаласьармия Паулюса вовсе не из-за того, что немцы вдруг невзлюбилинационал-социализм. Когда в плен сдается целое подразделение, мнениеотдельных солдат не спрашивают. Конечно, многие советские люди сотрудничалис немцами. Но многие ли из них делали это из ненависти к советскомусоциальному строю?! Большинство делало это из шкурнических соображений, изжелания просто выжить, из страха. Среди советских людей шкурников, трусов,подлецов, приспособленцев, двурушников имеется не меньше, чем среди западныхлюдей. Приписывать массам советских людей поступки в силу ненависти ксоциальному строю — значит сильно идеализиро[231] вать их. Можно не любитьсоветский строй и мужественно сражаться на войне за него. Можно любить его ибыть при этом трусом и предателем. Генерал Власов стал предателем, потомучто ему не повезло. Сложись иначе его военная судьба, он вошел бы в числосталинских холуев. Советская официальная концепция войны утверждает, чтовойна была освободительная и отечественная, что советские люди были охваченычувством патриотизма и благодаря этому мы победили. Не спорю, в массе народабыло много патриотов. Но победа в войне была прежде всего победойсоциального строя страны и лишь во вторую очередь победой патриотизма,героизма и прочих общечеловеческих качеств. Абсурдно также мнение, будто советские люди сражались за Родину, а не засоветский социальный строй. Ко времени начала войны коммунистический стройдля большинства советских людей стал их образом жизни, а не политическимрежимом. Отделить его от массы населения было просто невозможно практически.Хотели люди этого или нет, любая защита ими себя и своей страны означалазащиту нового социального строя. Россия и коммунизм существовали не нарядудруг с другом, а в единстве. Разгром коммунизма в России был равносиленразгрому самой России. Победа России означала победу коммунизма. Несмотря ни на какие потери в первые месяцы войны, несмотря напревосходство немцев в технике и организации операций, в моем окружении я невстречал ни одного человека, который не верил бы в нашу победу. Конечно, тутиграла роль боязнь людей высказываться откровенно. Но дело не только в этом.Уверенность в победе базировалась на факторах, которые были очевидны длявсех нас и общеизвестны. Главные из этих факторов суть способность самогокоммунистического социального строя выживать в трудных условиях инеоднородность стран, считавшихся "капиталистическим окружением". Мы знали отом, что западные страны вроде Англии, Франции и США гораздо больше боялисьпобеды гитлеровской Германии, чем нашей. Они были уверены в том, что победаГермании была бы для них катастрофой. Мы были уверены, что страны Запада,враждующие с Германией, рано или поздно присоединятся к нам в борьбе сГерманией и помогут нам разгромить ее.[232] СИЛА И СЛАБОСТЬ Считается, что наши слабости суть продолжения наших достоинств. Но втакой же мере верно и другое: наши достоинства суть продолжения нашихслабостей. Во всяком случае, война обнаружила, что в отношении СоветскогоСоюза было верно как то, так и другое. Нужно было быть слепым, чтобы незаметить, что как сила, так и слабость Советского Союза проистекали изодного и того же источника — из его социального строя. Поражения начала войны обычно сваливают на высшее руководство страной ина Сталина лично. Но ведь уже перед войной в основном сложиласькоммунистическая организация населения страны и система власти и управления,пронизывающая все общество. Уже тогда дала о себе знать низкая степеньделовой эффективности коммунистической системы, причем даже в таком деле,как подготовка к войне. Эта система обнаружила способность сравнительнобыстро поднимать страну из состояния разрухи до некоторого уровня, высокогосравнительно с уровнем разрухи. Но она при этом быстро достигала потолка, ив действие вступали тенденции к застою, к разрастанию бюрократии, кволоките, к очковтирательству и другие явления реального коммунизма, окоторых лишь теперь заговорили в Советском Союзе. Впрочем, и теперь говорято них как о недостатках, которые явились результатом ошибок прошлогоруководства и которые можно преодолеть. Начав "думать по-новому", советскиеруководители так и не рискнули углубиться до объективных законов своегообщества как главной причины уже очевидных всем недостатков. Поражения начала войны вынудили советское руководство к тому, чтобыиспользовать преимущества советского строя, позволяющего мобилизовать всесилы и все ресурсы страны на оборону и использовать их централизованнымобразом. При этом не надо думать, что перед войной и в начале войныпроявились лишь негативные свойства строя, а потом — лишь позитивные. Во всепериоды действовали и те и другие. Просто в различных условиях получалинекоторые преимущества те или другие. В оценке возможностей и способностей коммунистического строя надо бытьдиалектиком в хорошем смыс[233] ле этого слова, т. е. проявлять гибкостьмышления, избегать односторонности и одеревенелости мысли. Это я заметил ужетогда на массе жизненных примеров. Вот . некоторые из них, на которые яобратил внимание еще в годы войны. Перед войной в армии произошла "чистка",было арестовано огромное число командиров всех рангов, особенно высших. Этокатастрофически сказалось на состоянии высшего командного состава армии ивнесло свою долю в поражения начала войны. Но нет худа без добра. Этирепрессии привели к обновлению низшего и среднего командного состава армии.На место малограмотных командиров пришли люди со средним и высшимобразованием. И этот фактор сыграл важнейшую роль в войне. В свое времяБисмарк сказал, что в битве при Садовой победил немецкий народный учитель. Онашей войне можно сказать (разумеется, в том же метафорическом смысле), чтов ней победил советский десятиклассник, т. е. выпускник советской школытридцатых годов. Тысячи летчиков стали готовить с самого начала войны. Готовили медленно,причем не с сознательным намерением замедлить процесс подготовки, а потомучто не могли делать быстрее в силу общих принципов организации всякого дела.Но опять-таки эта медлительность сыграла и свою положительную роль. К концувойны накопили огромные резервы летчиков. Аналогично произошло с самолетами.К концу войны страна имела мощную авиацию. Война шла долго, а между тем никто из тех образованных и способныхмолодых людей не поднялся в ряды высшего командования. Последнее так исохранили за собою люди, ставшие генералами еще до войны и бывшиесталинскими "выдвиженцами". В этом была серьезная слабость советской армии.Не только слабость, но и сила. Война была не просто решением "технических"задач убийства солдат противника. Это было прежде всего социальное сражение.Главным было удержать армию под социальным контролем, а не "технические"военные проблемы. Понимало это сталинское командование или нет, оно действовало в духевремени и возможностей. Вследствие поражений начала войны пришлось самые важные в военномотношении предприятия эваку[234] ировать в глубокий тыл и создавать новые.Волюнтаристские сталинские методы сыграли при этом свою положительную роль всмысле ускорения темпов создания военной промышленности и рационализации ееработы, в смысле преодоления косности бюрократической системы управления.Одновременно сталинистский волюнтаризм становился препятствием в проявленииположительных качеств государственно-бюрократической системы управления. Одним словом, наблюдая предвоенную ситуацию в стране и ход войны спозиций человека, погруженного в самые недра советского общества, я накопилдостаточно материала, чтобы сделать для себя вывод: если я хочу понятьсущность, внутренние механизмы, объективные закономерности грандиозногожизненного потока, я должен снова начать учиться. ЗНАТЬ И ПОНИМАТЬ Невозможно в деталях проследить, какими путями формируется мировоззрениеи характер человека. Хотя я себя в этом отношении делал сам и постояннозанимался самоанализом, все равно многое из того, что когда-то играло роль,испарилось бесследно. Иногда серьезные, казалось бы, события и явления неоказывают никакого влияния на этот процесс. А иногда пустяки производятперевороты в сознании. Еще до войны, работая в секретном отделе полка,дивизии и корпуса, я просматривал немецкие карты и схемы расположения нашихвойск, составленные немецкой разведкой. Эти материалы наша разведка, в своюочередь, как-то раздобыла у немцев. Эти карты и схемы были сделаны лучше,чем наши собственные. Офицеры отдела подшучивали в связи с этим над немецкойаккуратностью. Меня особенно сильно поразил такой факт На одной схемерасположения нашего полка была точно обозначена уборная. Уборная этапереполнилась, ее закрыли и засыпали, и на новом месте построили новую.Через какое-то время мне попалась на глаза новая немецкая схема, и на нейбыло отмечено, куда переместилась уборная. Прислушиваясь к разговорамофицеров отдела, я узнал, что немцы знали о поло[235] жении в нашей стране ив армии лучше, чем само наше руководство и командование Немцы педантичноизучали жизнь нашей страны и фиксировали все до мельчайших деталей вродетой, о которой я упомянул выше И, несмотря на это, они ровным счетом ничегоне поняли в сущности советского строя, допустили грубейшие ошибки в оценкежизненного и военного потенциала страны. Для нас это стало ясно уже к концу1941 года. А еще до войны в тех разговорах о немецкой педантичности я слышалвысказывание о том, что немцы "за деревьями не видят леса". Один изофицеров, посмеявшись над историей с уборной, рассказал историю с немецкойэнциклопедией, в которой педантично проверили весь текст, но прогляделиошибку на обложке: там было написано "Энциклопудия". Не знаю, насколько этотанекдот верен исторически. Но он оказался по существу пророчески верным. Установив для себя, что мне надо учиться понимать общественные явления, ятогда еще не знал, что мне предстояло заново открывать или по крайней мерезаново переоткрывать сами методы понимания. Научиться пониманию было не укого и негде.[236] VIII. МИР НАЧАЛО МИРА Бесспорно, окончание войны было огромной радостью для всего населениястраны. Но плодами победы и достоинствами наступившего мира воспользовалисьдалеко не все. Для большинства русских наступил период, может быть, ещеболее трудный, чем во время войны. Плодами победы воспользовались преждевсего самые ловкие приспособленцы и те, кто по своему положению в обществепопадал в привилегированные слои. Это ощущалось и в армии. Я уже говорилвыше об иерархии в распределении наград и трофеев. Теперь эта оргияпродолжалась с удвоенной силой. После войны те, кто не принимал участия вбоях, но числился находящимся на фронте, был в чинах или был близок к ним,получили во много раз более наград, чем во время войны. Боевые критерииоценки людей, еще имевшие силу на низших уровнях армии, стали уступать местокритериям мирного времени. Теперь главным становилось не то, как тыманеврировал в разрывах зенитных снарядов, как ускользал от "мессеров", какстрелял и бомбил, а то, как ты выглядел внешне, как заправлял койку, каквытягивался перед начальством и щелкал каблуками, как обращался сподчиненными. Меня должны были назначить старшим летчиком. Но командир звена,считавшийся моим другом во время войны и сразу же "перестроившийся" теперь,написал мне в характеристике, будто я не работаю с подчиненными,злоупотребляю алкоголем и имею контакты с местным населением. С подчиненнымия не работал в том смысле, что продолжал сохранять дружеские отношения,[237] какие были приняты во время войны, но стали рассматриваться как"запанибратские" теперь. Пил я не больше моего командира звена, причемобычно в компании с ним. Мои контакты с местным населением заключались втом, что я служил переводчиком для офицеров полка желавших познакомиться снемецкими "бабами". Как бы то ни было, характеристика сработала, и старшимлетчиком назначили недавно прибывшего в полк летчика, который былинструктором в УТАПе (1), но в боях не принимал участия. Я, разумеется, немог не реагировать на такую несправедливость и стал еще более явнодемонстрировать свое пренебрежение к тем порядкам, которые теперь начиналигосподствовать. Открылись возможности для поступления в военные академии, в школы высшегопилотажа и летчиков-испытателей. Места в эти учебные заведенияраспределялись по полкам. Первые счастливчики, однако, как правило, несмогли сдать вступительные экзамены даже на подготовительный курс. В полкуорганизовали своего рода курсы по подготовке к поступлению в академии (влетную и в инженерную). Я стал натаскивать намеченных кандидатов поматематике. В награду за это и меня решили было послать учиться в Академиюимени Жуковского в Москву, считая, что я единственный из кандидатов полкамогу сдать экзамены сразу в академию, а не на подготовительный курс. Но итут вступили в силу неписаные коммунистические правила жизни в мирное время.На меня поступил рапорт командира эскадрильи, в котором сообщалось, что я неизучал опыт Великой Отечественной войны и даже отвергал это в принципе. Вдоносе была большая доля истины. Опыт войны я не изучал, поскольку я егоимел. А то, что считалось изучением этого опыта, было пустой формалистикойдля отчетов начальству. Что касается принципиального отношения к опытувойны, то я действительно однажды открыто высказал следующее. ПослеГражданской войны мы до начала войны с Германией изучали опыт первой. А кчему это привело? Только отказавшись от этого опыта, мы остановили немцев.Надо думать не о прошлой войне, а о будущей. Опыт прошлых войн, как ———————————-1 УТАП — учебно-тренировочныйавиационный полк. [238] правило, бывает негативен. Наши Илы скоро снимут свооружения. Кстати сказать, и на самом деле вместо наших же устаревших машинпоявились новые штурмовики Ил-10. Хотя скорость у них была несколько больше,чем у Ил-2, они тоже были уже прошлым авиационной техники. Немецкие Ме-262показали, в чем состояло будущее авиации. Вот эти мои слова, очевидные длявсех, но лицемерно считавшиеся ложными и вредными ("непатриотичными"), ибыли теперь инкриминированы мне. В академию меня в этот раз не послали. Ябыл этому рад. Но факт сам по себе подействовал на меня все в том женаправлении. Общество проявляло свое враждебное отношение ко мне некакими-то грандиозными действиями, а мелкими укусами со стороны моегоближайшего окружения. Когда мой бывший друг командир звена сказал как-то,что он действовал из дружеских чувств ко мне, я ответил ему старойпословицей: "Избави меня, Боже, от моих друзей, а от врагов я избавлюсьсам". По окончании войны усилилось моральное разложение участвовавшей в бояхармии. Упала дисциплина. Заставить людей, видавших смерть в лицо, безропотноподчиняться начальству и выполнять уставные требования было невозможнопрактически. Стало расти число всякого рода мелких и крупных преступлений.Попытки удержать людей от контактов с местным населением потерпелисокрушительный крах. Началась буквально эпидемия венерических заболеваний.Но самое главное — началось идейное разложение армии. Миллионы людейпосмотрели, как живут в Европе, сравнили с тем, как живут в России, исделали свои выводы. О тяжелом положении в России и о пропагандистской лжистали говорить открыто. Усилилась оргия доносов. Усилилась деятельность"органов". Такую армию, однако, уже нельзя было привести в "нормальный" видникакими мерами. Началась массовая демобилизация, отвод боевых частей в Союзи замена их другими, не воевавшими, замена боевых офицеров тыловиками. Сталидемобилизовывать и боевых офицеров, сделавших во время войны успешнуюкарьеру, привыкших к войне, ставших кадровыми офицерами и надеявшихся напродолжение службы в армии. Это добавило свою большую долю в моральную,психологическую и идеологическую атмосферу [239] того времени. Сталиучащаться случаи самоубийств и серьезных преступлений (вплоть до убийств) напочве психических срывов. РЕШАЮЩИЙ ШАГ В начале мая 1946 года в связи с празднованием 1 Мая и затем годовщинывзятия Берлина, капитуляции Германии и Дня Победы началась вспышка пьянства.Летали мы вследствие этого довольно плохо. В полк приехало высокоеначальство во главе с командиром корпуса стружку снимать, т. е. читатьнотации. Командир корпуса сказал, что если мы не хотим летать, то нас вармии держать не будут, и поставил угрожающий вопрос: "Кто не хочет служитьв армии?" Я поднял руку. Это произвело на высокое начальство совсем не товпечатление, на какое я рассчитывал. Начальство было взбешено. Оно неожидало, что кто-то из нас осмелится на это. Оно предполагало, что мы всебудем цепляться за армию, так как тут была райская жизнь, а на гражданке былголод. Мне приказали подать рапорт с просьбой об увольнении из армии.Подать, как положено, по инстанциям. Я так и поступил. Пока мой рапортдвигался по инстанциям, началось расформирование многих частей оккупационнойармии и массовая демобилизация офицеров.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 лего самолет    
 Плитка для пола Oset Cervion Ficus 15х45 

Расформировали и наш полк.Демобилизовали большинство летчиков, включая самого командира полка. Длямногих это была неожиданная трагедия. А меня вопреки моей просьбе недемобилизовали. Именно потому, что я не хотел служить в армии, меня нехотели отпустить из нее. Мои сослуживцы сильно возмущались по этому поводу.Особенно возмущался мой бывший друг командир моего звена, написавший на меняподлую характеристику-донос. Мой рапорт об увольнении из армии достиг наконец-то самого командующеговоздушной армией генерал-полковника (вскоре он стал маршалом авиации)Красовского. Было приказано откомандировать меня в распоряжение штаба армии.Я решил, однако, уйти из армии, чего бы это мне ни стоило. Но, чтобы жить вМоскве, я должен был передать документы в тот военкомат, в котором япризывался в армию в 1940 году. Но это был военкомат не того [240] района,где я был прописан в Москве. Кроме того, в моем личном деле накопилось многотакого, что могло мне повредить после демобилизации. Поэтому мне пришлосьприложить усилия к тому, чтобы подчистить мой послужной список. В результатемоя военная биография стала сильно обедненной, но зато из нее было изъятовсе то, что могло насторожить заинтересованных лиц в Москве.Предосторожность оказалась не напрасной. Это был все-таки 1946 год. "Органы"занялись основательной проверкой поведения людей во время войны. В моемокружении несколько бывших заслуженных офицеров попали в сталинские лагеряза проступки, которые теперь кажутся смехотворными и неправдоподобными. Надеюсь, читатель не сочтет меня уголовником за те мошенническиепроделки, к которым мне приходилось прибегать неоднократно. От них никто нестрадал. А без них я просто не выжил бы. Я их считал и считаю до сих порморально оправданными. В конце мая меня вызвал командующий воздушной армией генерал Красовский.Он уговаривал меня остаться в армии, обещая назначить командиром звена. Этоон сделал не потому, что я был выдающимся летчиком — я таковым не был, — апотому, что я сам хотел покинуть армию. Я от предложения генерала отказался. После встречи с Красовским меня отчислили в резерв. Жил около Вены. Жилна частной квартире вместе с бывшим летчиком-истребителем Ш-м. Его уволилииз армии за пьянки и дебоши. Никто нас не контролировал, и мы все времяпроводили в Вене, переодевшись в гражданскую одежду. Я полюбил этот городвсей душой. У нас завелись хорошие знакомые. Один раз мы попали в облаву вамериканском секторе. Узнав, что мы советские офицеры, нас отпустили и дажеподвезли до нашей зоны. Если бы об этом узнали наши, нам дали бы, какминимум, по десять лет лагерей. ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ Наконец нас демобилизовали. На границе у меня отобрали почетное оружие,полученное за образцовый сбор окурков и битых бутылок. Это был перст Судьбы.Если [241] бы это не случилось, моя жизнь закончилась бы значительно раньше.Василий, на свою беду, провез трофейный пистолет. В моем наградномсвидетельстве он вытравил мое имя и вписал свое. В то время, кстати,подделка документов приняла такие масштабы, каких еще не знала историяРоссии. В конце июля 1946 года мы с Василием прибыли в Москву с Киевского вокзалаи… нас сразу же остановил военный патруль и отправил в военнуюкомендатуру: оказалось, что мы одеты были не по форме — на нашихгимнастерках были пластмассовые пуговицы. Военная комендатура находилась напроспекте Мира, в десяти минутах ходьбы до дома, где я жил до войны инамерен был жить теперь. В комендатуре таких, как мы, собралось больше стачеловек. Настроение было отвратное. Открыто ругали все на свете, включаявласть и даже самого Сталина. Многие срывали погоны и бросали их под ноги.Мы с Василием поступили так же. Часа через два к нам явился офицеркомендатуры с приказанием военного коменданта города заниматься с намистроевой подготовкой. Мы все единодушно отказались. Все собранные тут былибоевыми офицерами, награжденными многими орденами и медалями за настоящиебои. Многие имели ранения. Так что справиться с такой массой готовых к бунтулюдей было не так-то просто. Нас до вечера держали во дворе комендатуры безеды и воды. Когда возмущение достигло предела, нас отпустили. Самое большее,чем мы могли отомстить за такое унижение, это было то, что мы загадили весьдвор и даже коридоры комендатуры. Когда там хватились и хотели былозаставить нас убирать за собой, было уже поздно: мы прорвались на улицу.Расходясь, офицеры громко кричали, что "этот социалистический бардак надовзорвать к чертовой матери". Они открыто высказали общее настроениедемобилизуемой армии — "перевернуть все дома", "начать жить по-новому". Ноэти умонастроения оказались еще не настолько сильными, чтобы осуществитьэтот переворот сейчас же. Да и условий для переворота еще не было. Вечером мы с Василием пришли в подвал дома номер 11 на Большой Спасскойулице. Наш подвал был в еще более ужасающем состоянии, чем до войны. Вна[242] шей комнатушке жили отец и сестра с мужем. Ночь мы не спали. Раноутром отец, сестра и ее муж ушли на работу, и мы смогли пару часов уснуть наих кроватях. Спали не раздеваясь и даже не снимая сапог. Еще по дороге в Москву мы выработали планы будущей жизни. Василий едет ксебе домой в свою деревню около Орла, оформляет документы (вернее, "делает"их) и через некоторое время приезжает в Москву. Я должен был за это времянайти ему "бабу", т. е. какую-нибудь женщину, готовую за взятку выйти занего замуж и вследствие этого дать ему московскую прописку. Потом Василийнашел бы подходящую работу в Москве. Главное — зацепиться за Москву хотя быодним пальцем, а там он приспособится. Выражение "зацепиться" хотя бы однимпальцем" для нас имело образный смысл: в армии мы научились вскакивать вкузов быстро мчащегося грузовика, цепляясь за борт сначала буквально однимпальцем. Мне о московской прописке думать не надо было. Но это упрощало моипроблемы лишь в ничтожной мере. Я проводил Василия на вокзал. Какдемобилизованный, он мог достать билет на поезд, простояв в очередивсего-навсего часа два. Простые смертные стояли в очередях сутками. Несколько дней у меня ушло на мои дела — военкомат, милиция,продовольственный пункт. Выполнив все формальности, я отправился вМосковский университет. Я уже знал, что МИФЛИ ликвидирован и слит суниверситетом. Я решил поступить на заочное отделение философскогофакультета и попытаться устроиться на работу по моей военной профессии. Нафакультете я узнал, что меня могут просто восстановить без экзаменов, если япринесу справку из архива о том, что в 1939 году поступил в МИФЛИ. В архивемолоденькая девушка нашла соответствующие документы. В списке принятых нафакультет в 1939 году около моего имени было написано, что я был исключенбез права поступления в высшие учебные заведения вообще. Я попросил девочкуне писать этого в справке, мотивируя тем, что "война списала все нашигрехи". Она выполнила мою просьбу. Событие это вроде бы очень маленькое, каки бунт офицеров в комендатуре, но для меня такие "мелочи" были признакомтого, что во время войны в стране наметился пере[243] лом огромногоисторического значения. Пока еще не ясна была суть перелома, но он ужеощущался во всем, проявлялся в бесчисленных житейских мелочах. После университета я направился с письмом генерала Красовского вуправление ГВФ. Там было столпотворение. Не только коридоры здания, но иприлегающие улицы были забиты сотнями военных летчиков, жаждавших получитьхоть какую-то работу в ГВФ. Многие еще были в погонах, особенно старшиеофицеры. Все были в военной форме и во всех регалиях. Мои шансы были близкик нулю. Но я еще надеялся на письмо Красовского. Я с большими усилиямипротиснулся внутрь помещения, поймал какого-то служащего и попросил егопередать письмо Красовского его другу, занимавшему тут высокий пост. Черезчас меня вызвали к этому человеку. Разговор был короткий. Он обещал меня устроить вторым пилотом на небольшом транспортном самолетев отряд, формируемый в Москве и предназначенный для работы на севере России.Но за это я должен был дать ему приличную сумму денег. Денег у меня былонемного, но они все же были: во время войны и службы за границей заработнаяплата летчиков накапливалась в расчетной книжке. И теперь я эти деньги мог использовать. Пришлось дать взятку. В тот жедень мне дали направление в авиационный отряд. Карьера гражданского летчика мне, к счастью, не удалась. Работатьпредстояло в Коми, севернее Сыктывкара. Условия были кошмарными. Летчикибеспробудно пьянствовали и резались в карты. Ни о какой учебе и речи быть немогло. Уже через неделю я уволился и вернулся в Москву. Перевелся на очноеотделение факультета. И уехал в деревню к матери. Встречу с матерью я описал в стихотворении, которое много лет спустя (в1982 году) включил в книгу "Мой дом — моя чужбина" в качестве послесловия: Есть Родина-сказка. Есть Родина-быль. Есть бархат травы. Есть дорожная пыль. Есть трель соловья. [244] Есть зловещее "кар". Есть радость свиданья. Есть пьяный угар. Есть смех колокольчиком. Скрежетом мат. Запах навоза. Цветов аромат. А мне с этим словом Упорно одна Щемящая сердце Картина видна. Унылая роща. Пустые поля. Серые избы. Столбы-тополя. Бывшая церковь С поникшим крестом. Худая дворняга С поджатым хвостом. Старухи беззубые В сером тряпье. Безмолвные дети В пожухлом репье. Навстречу по пахоте Мать босиком. Серые пряди Под серым платком. Руки, что сучья. Как щели морщины. И шепчутся бабы: Глядите, мужчина! Как вспомню, мороз Продирает по коже. Но нет ничего Той картины дороже. Мать готовилась к отъезду в Москву с последними оставшимися с ней двумядетьми. Наша деревня, как и многие другие, прекратила существование. Отнашего некогда богатого дома осталась лишь часть сруба. Мать жила в соседнейдеревне в старом, полуразвалившемся доме. Встречу с матерью я описал вэпилоге к поэме [245] "Мой дом — моя чужбина". Я готов был увидеть нищетурусских деревень. Но то, что я увидел в реальности, превысило всякие мрачныепредположения. Сборы были короткими. Уже через день мы навсегда покинули нашЧухломской район. Билеты на поезд пришлось приобретать за взятку, с черногохода. Да нам еще повезло: начальник станции был наш знакомый. Ехали в Москвуцелые сутки, хотя расстояние было всего шестьсот километров. В конце августа 1946 года наша семья окончательно перебралась в Москву.Теперь в подвале на Большой Спасской улице поселились отец, мать, сестраАнна с мужем, я и мои младшие брат и сестра. Сестре Антонине былоодиннадцать лет, брату Владимиру пятнадцать. Вскоре к нам присоединился братНиколай, демобилизовавшийся из армии. Два брата (Василий и Алексей) служилив армии. Василий был в офицерской школе, Алексей отбывал воинскуюповинность. Он присоединился к нам в 1948 году. У сестры скоро родился сын. Начались годы жизни, которые я называю сумасшедшими. СУМАСШЕДШИЕ ГОДЫ Положение в стране оказалось много хуже того, как мы его представляли послухам, живя за границей в сказочном благополучии. Годы 1946 — 1948-й были вистории страны, может быть, такими же трудными, как годы Гражданской войны ипослереволюционной разрухи. Война все-таки вымотала страну до предела.Миллионы людей были оторваны от нормальной жизни и привыкли к военной, внекотором роде беззаботной жизни. Переход к мирной жизни оказался весьмаболезненным. Мы выстояли эти годы только благодаря тому, что собралисьвместе. Мне как демобилизованному офицеру были положены кое-какие продуктыпитания на целый месяц — хлеб, мука, крупа, сахар. Случилось так, что я смоготовариваться (т. е. получить эти продукты) лишь после переезда матери сдетьми в Москву. Когда я принес это ска[246] зочное богатство домой, у насначалось буквально опьянение от еды. За все годы колхозов и войны мать,младшие братья и сестра даже мечтать не могли о таком хлебе, какой я принес,и о таком сладком чае. Да и остальные члены семьи поголодали основательно. Моя стипендия была мизерная. Так что я должен был подрабатывать. Яработал грузчиком, землекопом, вахтером, маляром, лаборантом на кирпичномзаводе, инженером в инвалидной артели детской игрушки. Подрабатыватьприходилось по вечерам и по ночам — днем я должен был посещать университет.Хотя на посещаемость бывших фронтовиков смотрели сквозь пальцы, пропускизанятий все же были нежелательны с точки зрения интересов учебы. Программабыла чрезвычайно напряженная. Мы изучали математику, физику, биологию,историю, литературу и т. д. И ко всему прочему, надо было выкраивать времяна "культурное" времяпровождение, т. е. на пьянство и развлечения. Эти годы дали мне массу материала для литературной деятельности, но еслибы мне предложили пережить их снова, я отказался бы. Это были годы бытовойнищеты, разочарований и вынужденной преступности. Не хочу лишний разговорить о том, в каких бытовых условиях мы жили. Чтобы как-то улучшить их,мы начали изнурительную борьбу за то, чтобы превратить в жилую комнату длясестры с мужем и ребенком часть подвала площадью в 6 кв. м.,использовавшуюся до войны под склад для дров и картошки. Практически этачасть подвала пустовала. Тут не было пола. И вместо окна была отдушина,через которую лазили кошки. Битва продолжалась почти два года. Мы писализаявления во все органы власти, писали письма депутатам всех уровней, писалиВорошилову, Буденному и самому Сталину. Участие в нашем сражении принялагитатор с избирательного участка, бывший офицер-фронтовик. Тогда ондонашивал военную одежду, ютился в комнатушке вроде нашей, работал накакой-то маленькой должности в каком-то министерстве. Со временем он сделалкарьеру и стал очень важной персоной (кажется, заместителем министра). Но в1946 — 1948 годы он был одним из таких, как мы, и оказал нам помощьогромную. Разрешение на комнатку мы получили. [247] Я сказал, что это были годы вынужденной преступности. Вообще в годы войныи в послевоенные годы (особенно в эти, сумасшедшие) неслыханных размеровдостигла подделка и изготовление всякого рода документов. За большие деньгиможно было купить даже документы на звание "Героя Советского Союза", включаяизготовление фальшивых газет с Указом Президиума Верховного Совета СССР оприсвоении этого звания. По знакомству и за взятки можно было приобрестилюбые справки. Техника подделки справок и вообще документов была обычнопримитивной. Хлором, который в изобилии находился в общественных туалетах,вытравливали один текст и вместо него вписывали другой — документы обычнозаполнялись чернилами или химическим (чернильным) карандашом от руки. Печатиделались на бумаге химическим карандашом или чернилами, переводились накруто сваренный яичный белок и затем переводились на нужную бумагу. Такиеподделки, как правило, не разоблачались потому, что их было слишком много иразоблачение их не имело смысла. Они немного облегчали жизнь людям ифактически выполняли работу, которую, по идее, должно было бы выполнятьгосударство. Разумеется, бесчисленные жулики наживались на этом. И многие изних разоблачались, судились и пополняли ряды заключенных. После войны числорепрессированных стало стремительно расти. Помимо махинаций с документами, люди совершали массу других преступлений,включая спекуляцию, обман и просто воровство. Я приведу несколько примеровиз моей личной жизни. Эти примеры далеко не самые худшие. Но они достаточнонаглядно характеризуют вынужденную преступность в массе обычных людей,совсем не склонных к преступности. Преступность уголовная и преднамереннаявырастала на основе этой безобидной бытовой преступности, была ее крайнейформой. Вечерами я вместе с другими студентами ходил довольно часто нажелезнодорожные станции разгружать вагоны с картошкой, с каким-тооборудованием в ящиках, с дровами и иногда с фруктами и съедобными в сыромвиде овощами. С нами часто расплачивались не деньгами (деньги оставляли себебригадиры и более высокие начальники), а картошкой, яблоками, морковью.[248] Картошку мы уносили домой, а яблоки и морковку поштучно продавали увокзала. Приходилось часть выручки отдавать милиционерам, дежурившим увокзала. Если бы нам платили за работу в соответствии с государственныминормами, работать никто не стал бы. Поэтому наши бригадиры преувеличивали вотчетах сделанное нами во много раз, порою в десять раз. Мы невольностановились участниками обмана. Об этом обмане знали все. Он был нормой.Ненормальными были сами нормы оплаты. Конечно, на этой основе вырастали исерьезные преступления. Однажды мы вдесятером, согласно бумагам, разгрузилиза четыре часа целый эшелон бревен, так и не дошедший до Москвы. Дельцыпродали эти бревна налево, заработав огромные деньги. Их разоблачили исудили. Мы ускользнули от правосудия: мы в таких случаях никогда не называлисвои настоящие фамилии и адреса. Несколько месяцев я работал лаборантом на кирпичном заводе под Москвой.Работал точно так же ночами. Я описал эту работу в "Зияющих высотах". Тучапаразитов из научно-исследовательского института решила усовершенствоватьбезнадежно устаревшую и фактически не поддающуюся улучшению технологиюизготовления кирпича. Для этого на заводе установили множество приборов.Задача лаборантов заключалась в том, чтобы записывать показания приборов.Если бы мы это делали так, как от нас требовали московские паразиты-ученые,мы должны были бы всю ночь напролет бегать высунув язык по цехам завода. А мы все были студенты. К тому же некоторые из нас прошли войну ивыработали в себе находчивость. Мы скоро установили, что показания приборовколеблются около устойчивых величин, и стали записывать показания приборов,не глядя на сами приборы. На это уходило не более получаса. Остальное времямы занимались и спали. Так мы заполняли фиктивными данными сотни томов. Этиданные затем изучали десятки кандидатов и докторов наук в Москве, строястоль же фиктивные теории. Причем эти их теории вообще не зависели от того,какие данные лежали в их основе. Это был коллективный обман, устраивавшийсотни людей в самых различных учреждениях. Уголовно он был ненаказуем и неразоблачен. [249] Участвовал я и в съемках фильма "Сказание о земле Сибирской" — бегал втолпе "татар" в полосатом халате и с деревянной саблей в эпизоде покоренияСибири Ермаком. Был донором — у меня была какая-то очень ценная кровь. Меня подкармливалии платили неплохо, но надо было прекратить пьянство. Я на это пойти не могне из-за безволия, а из принципа. И от выгодной "работы" пришлосьотказаться. Был подопытным кроликом в Институте авиационной психологии. В мою задачувходило решать математические задачи в барометрической камере. Думаю, чтоэти исследования были связаны с подготовкой к космическим полетам. Платилиочень хорошо. Но от моих услуг скоро отказались: я задачи решал одинаковобыстро и верно в любых условиях. Был еще один источник средств существования — спекуляция хлебом. Делалимы это с университетским приятелем так. Он имел связь с женщиной, работавшейв канцелярии факультета. Она давала нам бланки справок, а также бланкиотпускных и командировочных свидетельств. Мы их заполняли на вымышленныхлиц. Я делал штампы и печати, причем достиг в этом деле большогосовершенства. Мы покупали на черном рынке хлебные карточки, со справкамифакультета и отпускными свидетельствами шли в булочную, где отовариваликарточки, т. е. покупали по карточкам хлеб на целый месяц вперед, — это былоразрешено при наличии отпускного свидетельства. Документы оставались вбулочной как оправдание. Затем мы с буханками хлеба отправлялись на рынок ипродавали хлеб. Выручка получалась довольно значительная. С фальшивыми печатями у меня произошла анекдотическая история. Один мойармейский друг, хороший музыкант, решил поступить в консерваторию. Но сдатьвступительные экзамены он не смог бы. Тогда я изготовил ему фальшивыесправки о том, что он в 1946 году поступил на заочное отделение философскогофакультета с такими-то оценками на вступительных экзаменах и что теперь, в1947 году, был студентом второго курса, его приняли без экзаменов. Прошломного лет. Мой знакомый начал делать карьеру, но не в музыке, а попартий[250] ной линии за счет музыки. К ужасу своему, он обнаружил, чтосделанные мною печати со справок исчезли — выцвели. На этот раз мне пришлосьприложить усилия, чтобы поставить на эти старые справки новые настоящиепечати. Этот мой знакомый стал работником аппарата ЦК КПСС и важной фигуройв Союзе композиторов СССР. Это время было насыщено множеством мелких приключений. Каждое из нихмогло стать сюжетом для занимательного рассказа. Некоторые из них я пережилс моим другом Валентином Марахотиным, о котором уже писал выше. Он тожедемобилизовался из армии, стал доучиваться в вечерней школе, работал простымрабочим. Он стал характерным для России искателем некоей правды исправедливости. Принципиально не вступал в партию и игнорировал всякиеобщественные мероприятия, включая выборы в советы всех уровней. Однаждыиз-за этого у нас с ним произошла забавная история. В день выборов мы с нимзагуляли, основательно напились и заявились домой поздно вечером. Дома насждали агитаторы с избирательного участка. Они стали нас уговаривать пойтипроголосовать, так как иначе у них не будет стопроцентного охватаизбирателей. Мы согласились после того, как они нам пообещали устроить постопке водки. Когда мы пришли на участок, там было все приготовлено длякиносъемки… первых избирателей! Утром это было сделать неудобно, так какэнтузиасты-избиратели заблаговременно заполняли избирательные участки иприлегающие к ним дворы и улицы. Так мы с ним попали в кинохронику вкачестве первых избирателей. Наши знакомые, увидев нас в этой роли, долгопотешались над нами. А разгневанный Валентин написал куда-то по этому поводуразоблачительное письмо. КАК СТАТЬ ПИСАТЕЛЕМ Из армии я вернулся с чемоданом рукописей. За довольно большие деньги мнеперепечатали на машинке повесть, которую я считал наиболее законченной ибезобидной. Это была "Повесть о предательстве". Темой повести быловзаимоотношение гражданского долга и [251] личной дружбы. Я приложил немалоусилий к тому, чтобы придать повести официально приемлемый вид. Я свел кминимуму юмористические и сатирические места. Главным героем сделалдоносчика. Его донос на друга изобразил как исполнение долга. И даже изменилназвание: назвал ее "Повестью о долге". Одну копию я отнес К. Симонову,другую — писателю В.И., с которым меня познакомил университетский приятель.Симонов повесть похвалил, но посоветовал ее уничтожить, если я хотелостаться на свободе и в живых. У Симонова я познакомился с человеком, имякоторого не помню. И не знаю, кто он был по профессии. Помню только, что отСимонова мы вышли вместе, зашли в какую-то забегаловку и основательнонапились. Он пролистал повесть, но определенное впечатление себе составил.Он сказал, что самое криминальное в повести — то, что она внешне имеет формуоправдания подлости, и это разоблачает ее сильнее, чем если бы это былаоткровенная сатира. Он отметил также мою способность "смеяться без улыбки ирыдать со смехом". Этот человек дал мне совет, как стать писателем. "Чтобыстать писателем, — говорил он, — надо влезть в писательскую среду и начатькрутиться в ней. Встречаться с писателями, лучше всего — с влиятельными.Делать вид, что ты восторгаешься их сочинениями. Написать что-нибудьсеренькое и безобидное, но актуальное. О войне, конечно, было бы подходящим.О героизме. Показать написанное этим влиятельным писателям, выслушать ихсоветы, учесть замечания. Кто-нибудь из них не устоит и порекомендуетнапечатать в каком-либо сборнике или заштатном журнале. Напечатав первыйрассказик, благодари маститых покровителей. Подари оттиск рассказика свосторгами и благодарностями. Строчи второй рассказик и проталкивай тем жепутем. Теперь рассказик можешь сделать получше, если, конечно, в состоянии.Чтобы было видно, что ты — растущий талант. Через несколько лет сочиниповестушку. Дай ее на обсуждение в толстый журнал. Ну и покровителям,конечно. Терпеливо жди, когда решат напечатать. Самое главное — необнаруживай, что у тебя есть способности. Лучше, если их вообще нет. Еслиспособности есть, но маленькие, считай, что повезло. Большим писателем статьможешь. На[252] печатав повестушку, приложи усилия к тому, чтобы появиласьхорошая рецензия. Не жалей денег на подарки и угощения. Кто-нибудь изпокровителей клюнет и непременно произведет тебя в ранг подающих надежды.После рецензии добивайся вступления в Союз писателей. Лезь во все дыры.Участвуй в комиссиях. Холуйствуй перед всеми. Лижи задницу всем, кто можетбыть полезен. Добивайся авансов и всяческих благ. Чем больше урвешь, тембольше тебя ценить будут. Утвердившись, пиши толстый роман. Если ты всепредыдущие советы выполнишь, роман автоматически получится именно такой,какой нужен для успеха в качестве выдающегося советского писателя". Я здесь изложил совет этого человека в сокращенном виде и так, как сутьего припоминаю теперь. Тогда он говорил долго, несколько часов. Послепопойки я изорвал копию рукописи моей повести, которую мне вернул Симонов, иобрывки рассовал по мусорным урнам на пути домой. Другой писатель, В.И., нашел повесть идеологически порочной. К счастью,он вернул мне рукопись. Придя домой, я сжег все рукописи. Сжег и терукописи, которые сохранил Борис. Едва я успел это сделать, как ко мнеявились с обыском из "органов". Тот, другой писатель, надо полагать, сообщило моем сочинении в "органы". На сей раз я дешево отделался лишь беседой наЛубянке. Из беседы я извлек один положительный вывод: очевидно, архивы"органов" были на самом деле сожжены во время паники, когда немцы подошливплотную к Москве. Иначе мне наверняка припомнили бы довоенные"приключения". ДУШЕВНЫЙ КРИЗИС На мысли о литературной карьере мне пришлось поставить крест, еще неначав ее. В сочетании с другими обстоятельствами это повергло меня всостояние глубокого душевного кризиса. Я решил покончить с собой. С этойцелью уехал к Василию, с которым вместе приехал из армии в Москву,намереваясь воспользоваться его пистолетом. Если бы у меня не отобрали мое"по[253] четное" оружие на границе, я, скорее всего, использовал бы его.Василий мое намерение одобрил. Но предложил перед уходом на тот свет какследует выпить. И мы основательно напились. Намерение застрелиться отпало.Но намерение разрушить себя осталось. В конце 1946 года у меня обнаружиласьязва желудка. Я не стал лечиться, продолжал пьянствовать, в морозы ходилполураздетым, без головного убора. Спал где придется и как придется. Открытоиздевался над всеми советскими святынями и над Сталиным. Я хотел безнадежнозаболеть, быть убитым в пьяной драке или быть замученным в застенках"органов". Но мне почему-то все сходило с рук. Людям, с которыми мнеприходилось сталкиваться, казалось, что я качусь ко дну и к гибели. Мнесочувствовали и любили меня за это. Не знаю, является это общечеловеческимили специфически русским качеством — способствовать падению ближнего ипомогать ему в этом. Когда я потом бросил пить и начал вести здоровый образжизни, мои друзья и знакомые реагировали на это с гневом и ненавистью. Теперь, оглядываясь назад, я спрашиваю себя: в чем была причина тогодушевного кризиса? На первый взгляд объяснение кажется очевидным:возвращение прежних тяжелых бытовых условий, возвращение довоенных явленийсталинизма, крушение надежд на литературное творчество, символизировавшиедля меня тогда "иной мир". Все это играло роль, конечно.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 детские шкафчики для игрушек    
 casa classics 096056 

Но дело не только вэтом. Этот кризис был не первый и не последний. Я его связываю с явлением,которое я называю направлением личности. Это явление можно уподобитьавтопилоту в самолете — прибору, который восстанавливает заданный курс вслучае отклонений самолета от этого курса. Такой "прибор" уже в юностисложился в моей психике. Наметилось и направление будущей жизни — ее курс.Хотя жизнь вольно или невольно шла зигзагами, мой внутренний "автопилот" всеже выводил меня на заданный курс. Но в жизни наступали моменты, когда саммой "автопилот" оказывался не в состоянии восстановить курс или когдаказалось, что терялся сам курс, — терялось направление личности. А я уже немог жить без этого внутреннего механизма. В то время я потерял свойжизненный курс.[254] СУДЬБА РУССКОГО ГЕНИЯ В 1947 году я потерял самого близкого в моей жизни друга — Бориса. Ковремени моей демобилизации он окончил художественное училище. Женился. Имелдочь. Во время войны был в партизанах, сделал серию рисунков обороныСталинграда, за которую был награжден премией ЦК ВЛКСМ. В 1946 году онработал художником в журнале "Вокруг света". Выиграл несколько конкурсов пографике. Знатоки сулили ему будущее большого художника. Это и сгубило его.Нашлись завистники. Они использовали психическую неустойчивость Бориса и егополную практическую беспомощность. Начались интриги и служебныенеприятности. Он тяжело заболел. В конце 1946 года от него ушла жена, забравс собою дочь. Умер отец. Он потерял работу. Нормальные контакты с ним сталиневозможны. На примере Бориса я наблюдал одно из самых гнусных проявлений законовобщества, которые я впоследствии назвал законами коммунальности(массовости). Есть два типа запретов и препятствий для одаренных людей. Однодело — ты что-то сделал, и власти чинят тебе какие-то препятствия. В этоместь своя выгода. Ты все равно известен. Живешь на хорошем уровне. Имеешьрепутацию порядочного человека. Твои достижения преувеличивают вопределенных кругах. На Западе раздувают. Такая полузапретность увеличиваеттвой социальный вес и роль в культуре. История советской культуры полнатаких полузапрещенных персонажей. Они удобны для многих. С ними вроде быприобщаешься к чему-то запретному, но без особого риска. И для средствмассовой информации такие фигуры чрезвычайно удобны. И другое дело — тебе недают проявиться настолько, чтобы стать общественно признанной значительнойфигурой, адекватной твоему таланту. При этом тебе официально не чинятникаких препятствий — это как раз было бы в твою пользу, привлекало бы ктебе внимание. Официально тебя просто игнорируют и отдают на съедение масседругих людей, от которых зависит твоя судьба как человека творческого. Онисразу замечают масштабы твоего таланта и совершают сотни и тысячи мелкихдел, каждое из которых ничтожно, но которые в совокупности могут убить [255]гения любого калибра. И запрета вроде нет. Но тут о тебе умолчали, тутсказали так, что лучше бы не говорили совсем, тут не издали, тут ненапечатали рецензию, тут пустили в ход клевету… И это — изо дня в день, измесяца в месяц, из года в год. Таким путем душат медленно и незаметно, нонаверняка. Пробиться почти невозможно. Только случай или чудо способны тебепомочь. Но если такое чудо случилось и ты обнаружил свои размеры, на тебянаваливаются с еще большим остервенением. И мало кто приходит к тебе назащиту, если вообще приходит. Ты неудобен для всех — для властей, для массыбездарностей, считающихся талантами и гениями, для поклонников,околачивающихся около признанных и полузапретных (особенно около таких)фигур, для прессы. Существует целая система приемов такого постепенногоудушения потенциального гения. Люди овладевают ими с поразительной быстротойи без подсказок. Они действуют даже без взаимного сговора так, как будтополучают указания из некоего руководящего центра. Говорят, будто исторический Сальери был совсем не таким, как в легенде.Но если это и так, легенда все равно ближе к истине. В моцартовское время наодного реализовавшегося Моцарта приходился один Сальери. В наше время наодного потенциального Моцарта находятся тысячи актуальных Сальери,действующих еще более подло и мелко, чем легендарный Сальери. Прогресс! Впоследствии я внимательно наблюдал фактическую ситуацию в культуре всмысле действия критериев оценки деятелей культуры. Есть два рода критериев- критерии социального успеха и критерии реального вклада в культуру иноваторства. Они не совпадают. Их расхождение в наше время стало вопиющим.Критерии социального успеха фактически разрушили критерии успехатворческого. Наблюдение таких явлений было для меня одним из источниковбудущих социологических идей. СУДЬБА РУССКОГО ВОИНА В начале 1947 года в Москву приехал Василий. Я познакомил его с женщиной,с которой я короткое время работал в артели игрушек. Я числился инженером вэтой арте[256] ли. Мои обязанности заключались в том, чтобы подписыватькакие-то бумажки. Я заметил, что это могло плохо кончиться для меня, иуволился. Василий устроился на мое место и женился на женщине, о которой яупомянул. Она была заведующей складом артели. Кстати сказать, женщина быладовольно интересная. Василий, во всяком случае, был ею доволен и невыказывал намерения разводиться. Сначала он пытался работать честно, дажесделал какие-то рационализаторские усовершенствования. Но быстро убедился втом, что честно работать нельзя. Начальство требовало денег, считая артельисточником левых доходов. А встав на путь преступления, он, как и многиедругие бывшие фронтовики, покатился по нему до конца. В артели обнаружилиськрупные хищения. Василию грозил большой срок тюрьмы. И он застрелился изтого "почетного" оружия, документ на которое он подделал из моего наградногодокумента. Мне удалось добиться того, чтобы его похоронили как героя войны, а не какподлежавшего суду преступника. Он был, как оказалось, награжден более чемдесятью орденами и множеством медалей. Жулики из артели все-таки свалили всювину на него и, как говорится, вылезли сухими из воды. Впоследствии я смотрел фильм "Судьба солдата в Америке". Фильмпрекрасный, не спорю. Но то, что происходило в нашей стране, давало материалдля десятков фильмов и книг гораздо более сильных. Но эта возможность так иосталась неиспользованной: изображение явлений такого рода было запрещенострожайшим образом. И это касалось не только послевоенных лет, но всейсоветской истории вообще. После смерти Сталина было дозволено писать орепрессиях. Но самые основы жизни общества так и остались нетронутыми.Думаю, что мои "Зияющие высоты" явились первой в русской литературе большойкнигой, имевшей сознательной целью анализ реальных прозаических буднейсоветского общества как основы всего общественного здания. ПЬЯНСТВО Моральная деградация общества началась еще во время войны. Но в войну онаприкрывалась и даже сдерживалась высокими целями защиты Родины. После войны[257] этот сдерживающий фактор исчез. Коррупция, карьеризм,приспособленчество, пьянство, сексуальная распущенность и прочие негативныеявления стали с циничной откровенностью доминирующими факторамипсихологической, моральной и идеологической атмосферы тех лет. Япринципиально отверг все это для себя лично, за исключением пьянства.Пьянство я считал морально оправданным. Более того, я относился к нему как кявлению неизбежному в условиях России, причем как к явлению социальному, ане медицинскому. В моих книгах есть много страниц на эту тему, в особенностив "Евангелии для Ивана" и в "Веселии Руси". Приведу для примера одностихотворение: Напрасно на нас, словно зверь, ополчилося Наше прекрасное трезвое общество. Полвека промчалось. А что получилося? С чего оно начало, там же и топчется. Нас крыли в комиссиях. Били в милиции. С трибуны высокой грозили правители. А мы устояли, не сдали позиции. Мы клали с прибором на их вытрезвители. Чтоб строить грядущее им не мешали мы, Рефлексы по Павлову выправить тщилися. И все ж по звонку перегаром дышали мы, А не слюною, не зря ж мы училися. Уколы кололи. Пугали психичками. Даже пытались ввести облучения. И само собой, нас до одури пичкали Прекрасными сказками Маркса учения. Но пусть эта муть хоть столетие тянется. Нас не согнуть никакой тягомотиной. Друзья-алкаши! Собутыльники! Пьяницы! Зарю человечества встретим блевотиной! Иначе строители нового рьяные Во имя прогресса совсем перебесятся. И трезвые даже, не то что мы, пьяные, Завоют с тоски и от скуки повесятся. Физиологической склонности к алкоголю у меня никогда не было. Мой отец,мать и все братья и сестры были трезвенниками. Я начал употреблять алкогольпо[258] тому, что это было принято, и потому, что нам выдана ли спирт иводку за боевые вылеты. Я пил с отвращением, заставляя себя пить. Этоотношение к алкоголю у меня было неизменным всю жизнь. Оказавшись на Западе,я получил возможность пить лучшие алкогольные напитки мира. И мне иногдаприходилось их пробовать. Но я всегда это делал через силу и с отвращением.В мои "пьяные" годы я без всяких усилий прекращал пить на несколько месяцев,а иногда на год и более. В 1963 году я вообще перестал пить и почти двадцатьлет не выпил ни капли спиртного. С 1982 года я начал вновь выпивать, ноочень редко и исключительно ради компании. Так что я никогда не былмедицинским алкоголиком. Я был чистым примером пьянства как явлениясоциального и национального русского. В России алкоголь никогда не был элементом обычной пищи, как во многихдругих местах планеты. Он был всегда элементом государственной политики.Главными причинами пьянства всегда были бедность и убожество жизни, а такжепсихологические драмы, порожденные безвыходностью положения и отчаянием. Впервые послевоенные годы пьянство приняло такой размах, какого не было завсю прошлую историю России. Не было средств на хорошую еду и одежду. А напьянство хватало. Оно было дешевле. Люди пережили неслыханные лишения игоре. В пьяном виде это на время забывалось. Жизнь становилась немногокрасочнее и веселее. Отношения с людьми становились душевнее. Властиумышленно поддерживали пьянство как средство отвлечь внимание людей от ихтяжелого положения. Алкогольные напитки продавались повсюду. На вечерахотдыха, которые регулярно устраивались во всех учреждениях и предприятиях,непременно работал буфет. Больше половины студентов нашего курса оказались бывшими военнослужащими.Первый же день занятий мы отметили тем, что направились в забегаловку,расположенную между университетскими зданиями. Мы ее называли "Ломоносовкой"в честь Ломоносова, который, как известно, "был выпить не дурак". Эта"Ломоносовка" была большим соблазном для студентов. По настояниюуниверситетского начальства ее закрыли и снесли с лица земли в 1948 году. Поповоду ее закрытия мы уст[259] роили поминки по ней в скверике, сделанном наее месте. Кончились эти поминки тем, что половина участников оказалась вмилиции за дебош в общественном месте, а другая половина — в вытрезвителе. Наши пьянки принимали мальчишески увеселительные формы. Мы как будто бывернулись обратно в нашу раннюю юность и спешили таким варварским путемнаверстать потерянное. Вспоминаю некоторые забавные случаи. Идя надемонстрацию 1 Мая 1947 года, мы решили выпивать по сто грамм водки у каждойпитейной точки, которые были в большом числе на всем маршруте нашей колоннывплоть до подхода к центру города. Закуска была бедная, а водка — визобилии. Когда мы дошли до того места, где собирались строить ДворецСоветов, мы дружно легли посредине улицы. Милиция оттащила нас за забор, гдебыла заброшенная стройка Дворца Советов. Мы там отоспались до вечера. Авечером продолжали пьянствовать в праздничной компании, какие тогда былиобычными. Другой случай — соревнование по пьянству в кафе на углу улицыГорького и проезда Художественного театра. В соревновании участвовалочеловек двадцать от разных факультетов университета. Наш факультетпредставляли Владимир Семенчов, бывший штурман бомбардировочной авиации, ия. Зрелище было грандиозное. Мы просили не убирать пустые пивные и водочныебутылки. Масса народа толпилась вокруг наших столов и у окон на улице.Заключались пари, как на ипподроме. Первое место занял парень сгеологического факультета, даже не служивший в армии. Он был действительнобольшой, прирожденный талант по части выпивки. Второе место занял ВолодяСеменчов, отставший от него всего лишь на бутылку пива. Я занял пятое илишестое место. Этот Володя был на редкость хорошим собутыльником, добрым, щедрым иумным. Ритуальное пьянство на всю жизнь стало его призванием. Хотя онокончил университет, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, сталпрофессором и заведующим кафедрой, он в душе остался пьяницей техпослевоенных лет. Мы с ним довольно часто организовывали массовые попойки, а такжепьянствовали вдвоем. Он организовывал выпивки со вкусом, как говорится, "сосмаком", с [260] маленькими приключениями и длинными разговорами. Егострастью были проходные дворы. Их тогда в Москве было много. И онидействительно порою были очень интересными. Однажды мы с ним в поисках такихприключений забрались во двор какого-то секретного учреждения с железнымидверями и решетками на окнах. Нас задержали на много часов, выясняя, кто мытакие. Во время наших попоек мы вели разговоры о сущности нашего общества ио сталинизме. Он понимал мои убеждения и добавлял от себя кое-что. У него небыло никаких иллюзий. Но он не принимал происходящее близко к сердцу. Онхотел лишь комфортабельно устроиться в жизни и продолжать поведение пьяницыпо призванию. Во время наших попоек постоянно велись разговоры о войне, о загранице, оположении в стране. Аналогичные разговоры происходили в тысячах другиханалогичных компаний. В этих разговорах проскальзывали критические реплики,рассказывались острые анекдоты, высказывались невольно откровенные затаенныемысли. Шла незаметная и вроде бы незначительная работа многих тысяч людей поподготовке базы для будущего антисталинистского движения и десталинизациистраны. Из моих собутыльников тех лет хочу упомянуть также Василия Громакова,бывшего капитана и командира батальона, и Владимира Самигулина, бывшегостаршего лейтенанта и командира роты. Громаков впоследствии стал секретаремпартийного бюро факультета, защитил диссертацию по работам Сталина о ВеликойОтечественной войне. Вместе с тем он был отличным товарищем и собутыльникоми самым лучшим знатоком политических анекдотов, за которые полагался срок. ОЖИВЛЕНИЕ АНТИСТАЛИНИЗМА В эти годы началось усиление репрессий не только за бесчисленные мелкие икрупные уголовные преступления, но и за "политику". Возвращалась обстановкаконца тридцатых годов. Летом 1948 года я ездил на работу в колхоз состуденческой бригадой факультета. Положение в колхозах было еще хуже, чем довойны. По возвращении из колхоза один член нашей бригады, бывший офи[261]цер-фронтовик Том Тихоненко высказал несколько критических фраз о колхозах.Его осудили на десять лет по 58-й статье. Тихоненко учился на курс старшеменя. Свои мысли о колхозах он высказал в своей группе. О его осуждении яузнал лишь постфактум. Если бы он был на нашем курсе, я бы не удержался иподдержал его из солидарности. Уже после того, как Тихоненко отбыл срок ибыл освобожден в хрущевские годы, он сказал, что донос на него написалсокурсник и что последний выступал свидетелем на суде. В этом же году былосужден на большой срок только что поступивший на факультет Виктор Красин,впоследствии ставший диссидентом. Его осудили вместе с группой другихстудентов за занятия буддизмом. Многочисленные случаи арестов происходили внашем непосредственном окружении. Сталинизм с новой силой проявлял своюнатуру. Мой несколько ослабевший в годы войны антисталинизм тоже возродилсяи стал осмысленнее. Я начал вести систематическую антисталинистскуюпропаганду. Я с моим антисталинистскими умонастроениями не был исключением. Такиенастроения в то время были у многих. Дело тут было не в знании каких-тонегативных фактов сталинизма и не в способности иронизировать по их поводу,а в том, как человек переживал эти факты, какое влияние знание о нихоказывало на его идеологическое и нравственное состояние и на его поведение.Мы в наших компаниях издевались и потешались над "научным коммунизмом"Маркса так, как его не критиковали никакие враги марксизма и коммунизма. Ноу многих ли из нас это превращалось в смысл и в программу нашей жизни?!Другой мой университетский друг уже тогда коллекционировалантикоммунистические анекдоты. Но он не стал антикоммунистом. Он стал дажеспециалистом по "научному коммунизму". Организаторы сталинских репрессийлучше, чем кто бы то ни было, знали правду о сталинских концентрационныхлагерях. Но они от этого не стали антисталинистами. Я не могу утверждать, что мне уже тогда была ясна сущность сталинизма. Яеще не был подготовлен для этого профессионально. Да и сам феноменсталинизма еще не изжил себя как исторически преходящее явление. Он был ещев расцвете сил и казался вечным. Для [262] меня, как и для других, он ещебыл социализмом (коммунизмом), как таковым, а не историческим периодом иисторической формой эволюции социализма (коммунизма). Мне это стало яснолишь после смерти Сталина. Война, как мне стало ясно впоследствии, нанесла удар по сталинизму всамих основах общества, удар по существу. Она обнаружила дефекты сталинизмаи создала условия для развития в стране феноменов, сделавших его со временемизлишним и даже опасным для существования общества. Но война вместе с темукрепила сталинизм в его поверхностных проявлениях, укрепила по форме.Страна победила в войне отчасти благодаря сталинизму, но отчасти вопрекиему. Сталинизм же все отнес на свой счет. Да и население страны в массесвоей полагало, что победили благодаря Сталину и всему тому, что онолицетворял. Сталин и сталинисты во всей стране торжествовали победу.Возродились все довоенные ужасы сталинизма. Потребовалось еще почти десятьлет, прежде чем сталинизм сошел со сцены истории. Проходят годы. Исчезают конкретные исторические обстоятельства. И многоев прошлом начинает казаться бессмысленным. Сейчас, через тридцать пять летпосле смерти Сталина, многие критикуют его и выглядят героями. А ведькритиковать сейчас Сталина — все равно как критиковать Чингисхана, ИванаГрозного или Гитлера. А в 1946 — 1948 годы это было смертельно опасно. Явстал на путь активного антисталинизма не из расчета прослыть героем. Я ненадеялся выжить. Я лишь хотел как можно больше причинить ущерба сталинизму.А репутацию героя на этом тогда нельзя было приобрести даже в глазах тех, скем я вел опасные разговоры. Разговоры же я вел бесчисленные. Они на многолет стали фактически главным делом моей жизни. В основном это былиимпровизации. В них я не столько убеждал моих собеседников в чем-то, скольковырабатывал для самого себя понимание явлений, о которых шла речь.Конкретное содержание разговоров, конечно, не запомнилось. Оно никак и нигдене фиксировалось. В них делались важные открытия без претензии на авторствои без всякой возможности удержать его за собой. Авторство сохранялось лишь водной форме — в форме доносов.[263] ТАЙНЫЙ АГИТАТОР Я учился, зарабатывал на жизнь, вел вроде бы обычную жизнь. Но эта жизньимела стержень: это была нелегальная агитационная деятельность. Основное еесодержание составляла антисталинистская агитация, переходившая в критикувсех аспектов нашего общества. Ко мне, очевидно, перешли какие-тоспособности от матери разговаривать с людьми. Только эти способностиобратились на проблемы идейные. Я распропагандировал многие десятки моихсобеседников. Они, конечно, помалкивали о том влиянии, какое на нихоказывали разговоры со мною. Когда стало возможным признать это влияние, ониэто не сделали уже из других соображений. Лишь очень немногие признавали,что эволюцией своего мировоззрения были обязаны мне. Таким оказался КарлКантор. Осенью 1947 года он демобилизовался из армии и поступил на нашфакультет. Карл стал одним из тех, с кем я мог говорить с полнойоткровенностью, причем, как говорится, "на полную железку". И это несмотряна то, что он был искренним сталинистом. В разговорах с ним я оттачивал своисобственные взгляды. Наши разговоры были полемикой, но такой полемикой,которая лучше любого согласия. Карл родился в семьереволюционеров-марксистов и вырос искренним марксистом-ленинцем. Думаю, чтои остался таковым до конца. И я уважаю его за это. Со временем он стал однимиз крупнейших советских теоретиков искусства. Очень много работал в областитехнической эстетики, тогда еще совершенно новой в Советском Союзе областиэстетики. Разговоры с людьми вообще в моей жизни играли роль огромную. ВРоссии в силу обстоятельств в те годы появлялось довольно много людей, длякоторых разговоры становились чуть ли не призванием. Были мастераразговоров. Мы могли разговаривать часами, испытывая интеллектуальноенаслаждение от самого процесса разговора. В этих разговорах я вырабатывалдля себя принципы и опыт моей интеллектуальной эстетики — эстетики мысли. Ведя свою агитацию, я вовсе не имел целью побуждать людей на какие-тоактивные действия. Я просто разговаривал с людьми, как они того и хотели, ивы[264] сказывал им все то, что знал сам и что надумал. Я просто раздаваллюдям содержание своего интеллекта и души. А к каким последствиям в ихэволюции это вело, я об этом вообще не думал. Более того, я даже не имелсознательной целью определенного рода агитацию. Последняя получалась самасобой, непроизвольно, просто потому, что я людям отдавал то, что имел, аиного у меня не было. РИСКОВАННЫЙ СМЕХ Студенческие годы были для меня веселыми, несмотря ни на что. Шутками ихохмами было заполнено все время, включая самые серьезные лекции и семинары.Приведу два характерных примера на этот счет. Во время одной лекции, в которой речь шла о теории условных рефлексовПавлова, я предложил мою интерпретацию этой теории, перевернув отношениесобак и экспериментатора. Преподаватель растерялся, так как теория Павловасчиталась приложимой и к человеку. Тогда же я пустил в оборот другую шутку,сказав, что Павлов изгнал идеализм из его последнего убежища с помощьюсобак. Это была словесно незначительная переделка официально принятогоутверждения. Я быстро усвоил алгоритм сочинения марксистских текстов, так что мог ихвоспроизводить сам, даже не читая их, зная их по намекам. На одном изэкзаменов мне попался вопрос о работе Сталина "О трех особенностях КраснойАрмии", которую я не читал. Отвечая, я изобрел десять особенностей и мог быизобрести еще десять, если бы меня не остановили. Мой ответ был оценен каклучший в группе. ТРЕЗВОСТЬ Годы 1948 — 1951-й для меня были трезвыми как в прямом, так и впереносном смысле слова. Я прекратил прежнее безудержное пьянство. Передлетними каникулами я прошел медицинскую комиссию в военкомате. Никакихследов язвы желудка обнаружено не было. Я был при[265] знан годным к службев авиации и даже к полетам на современных самолетах. Летнее время я проводилна военных сборах. Летал на спортивных самолетах. Цель полетов заключаласьне только в том, чтобы подкреплять наши летные навыки, но и в том, чтобынатренировать для полета в лозунгах "Слава КПСС!" или "Сталину слава!" навоздушном параде. Некоторым из нас предложили вернуться в армию. Частьбывших летчиков, отчаявшихся устроиться на гражданке, согласились на этопредложение. Я отказался. Я уже выкарабкался из душевного кризиса и ужеприобрел вкус к учебе. С начала учебного года я стал подрабатывать на жизнь, работая учителем вряде школ. Преподавал логику и психологию. Один год я преподавал логику дажев Пожарной академии. Одновременно начал посещать механико-математическийфакультет университета. Хотел перевестись на него, но начать учиться сразуна третьем курсе я не мог, а терять два года не хотелось. Кроме того, нафилософском факультете я получил право свободного посещения, т. е. могпропускать какие-то лекции. На механико-математическом факультете это былоневозможно, так что я не смог бы зарабатывать на жизнь. Теперь я мог позволить себе снимать жилье частным порядком. В ужасающейтесноте на Большой Спасской жить стало невозможно. Я выработал стиль жизни,позволявший мне достойно жить на мизерные средства. Этот стиль жизни касалсяодежды, питания и прочих трат. Все мое имущество я мог унести с собой вруках при перемене места жительства. Я не покупал книг, беря их в библиотекеили у знакомых. Я был беспартийным. Принципиально не принимал участия вобщественных мероприятиях, если не считать стенных газет, которые я делал судовольствием. Я не читал газет и не слушал радио из соображений "умственнойгигиены". Короче говоря, я вел исключительно упорядоченный и аскетическийобраз жизни. До 1954 года ни разу не обращался к врачам. При всякойвозможности занимался спортом. Разработал свою систему утренней зарядки.Делал эту зарядку регулярно, не считаясь ни с какими условиями. И продолжаюделать до сих пор. Снимал я часть комнат у пожилых людей и отдельные комнаты, в которыхникто, кроме меня, жить не [266] отваживался. Зато эти комнаты были дешевле.Одна из них была всего 6 кв м., не имела окна и туалета. Мне приходилосьпоэтому пользоваться общественным туалетом и ближайшими дворами. Другаякомната, наоборот, была огромная — больше 100 кв м. Это был цементныйподвал, залитый водой. Лишь перед окном был деревянный настил, на котором яи жил. Я этой "комнатой" был доволен, но меня из нее выжили крысы. Учился я легко и успешно. Выручала память. На те предметы, которые ясчитал несущественными для моего образования, я тратил минимум времени,иногда — лишь дни, отведенные на подготовку к экзаменам. За два-три дня япросматривал кипы книг, запоминая с одного просмотра огромное количествосведений. Сдав экзамен, я встряхивал головой и тут же забывал все это,освобождая голову для нового материала. Кроме того, я изобретал свои методыупорядочения и запоминания материала. Это была хорошая тренировка к будущейисследовательской работе Впрочем, я об этом будущем применении моейгимнастики ума не думал. В школах я преподавал с удовольствием. Я оказался прирожденным педагогом,причем — на привилегированном положении. Уроков логики и психологии в каждойшколе было мало. Я числился почасовиком в пяти или шести школах сразу. Непосещал никакие педагогические советы. К логике и психологии все относилисьс пренебрежением, так что я был совершенно свободен в своем учительстве.Главное — сохранять дисциплину в классах во время уроков. Я превращал своиуроки в развлекательные концерты или в лекции на жизненно интересные темы.Многие истории военных лет, вошедшие впоследствии в мои книги, я отработална этих уроках. Работа в школе дала мне хорошую подготовку к моим будущимлекциям в высших учебных заведениях и к публичным лекциям. С точки зрениявладения аудиторией на любой теме и на любом материале я достиг виртуозногосовершенства. В послевоенные годы советская школа изменилась во многих отношениях и помногим причинам. Среднее и даже высшее образование утратило характерисключительности Колоссально возросло число школ. Окончание школы пересталобыть гарантией поступления в [267] институт. Выросло число учителей иизменился тип учителя. Профессия учителя перестала быть такой уважаемой, какдо войны, и утратила обаяние. В учителя пошли самые посредственныевыпускники школ. Вырос образовательный уровень общества и семей. Изменилосьположение в семьях.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 анжелика гандылян    
 Напольная плитка Ape Испания 

Дети через семьи стали получать многое такое, что раньшедавала лишь школа. Колоссально выросли возможности удовлетворять культурныепотребности вне школы. Исчезли идеологические иллюзии. Резче обозначилисьсоциальные контрасты. Социальные отношения охватили и школу.Дифференцировалась система образования. Усилились социальные различияучебных заведений и различие в уровне подготовки. Очевиднее стало иусилилось расхождение привилегированных и непривилегированных учебныхзаведений. Исчез романтизм и появился практицизм в детской и юношескойсреде. Изменился тип ученика. Изменилось отношение к школе. Школа пересталаиграть роль светлого храма и роль двери в прекрасное будущее обществовсеобщего благополучия. Свою долю в этот процесс добавило влияние Запада,которое, несколько улучшив практическую эффективность образования,способствовало ослаблению и деградации всех положительных качеств советскойсистемы образования. Начавшийся в хрущевские годы кризис системы образованияеще более углубился к концу брежневского периода и достиг апогея вгорбачевские годы УХОД В ЛОГИКУ По личному указанию Сталина, как об этом сообщили нам, ввели преподаваниелогики в средней школе и в некоторых высших гуманитарных учебных заведениях.Для меня это нелепое сталинское "новаторство" явилось благом. Уже на первомгоду обучения в университете стало ясно, что историческим материализмом и"научным коммунизмом" занимаются самые глупые и бездарные преподаватели,сгуденты и аспиранты. Интеллектуальный уровень диалектического материализматоже оказался невысоким. Философия естествознания, история философии ипсихология меня мало интересо[268] вали. Так что с третьего курса я сталзаниматься логикой с намерением специализироваться в этом направлении. Темболее логика считалась беспартийной наукой, что соответствовало моейбеспартийности и аполитичности. Даже в самой примитивной форме логика быласродни математике, и я увлекся ею. В 1948 году на факультете состоялась дискуссия по вопросу о соотношенииформальной и диалектической логики. Выражение "диалектическая логика"несколько раз встречается в работах Энгельса и Ленина. В условиях общегооживления в стране нашлись энтузиасты, которые решили проявить творческоеноваторство за счет этих слов. Это было тоже характерно для советскойфилософии тех лет — творить в рамках цитат из классиков марксизма. Я, хотя и был лишь студентом, чувствовал себя уже начитанным в логике ипринял участие в дискуссии. Я высказал точку зрения, которую не приняли ни"консерваторы", ни "новаторы". Я всегда стремился идти своим путем. "Делообстоит не так, — говорил я, — будто где-то лежит некая готоваядиалектическая логика, и нам остается лишь заметить ее и признать. Такойнауки нет, и выражение "диалектическая логика" является многомысленным. Надона проблему взглянуть иначе, а именно так. Никто не сомневается в том, чтоесть диалектический способ мышления, диалектический подход к проблемам. Этотподход реализуется в каких-то формах, приемах. Само собой разумеется, чтопри этом используются логические формы, описываемые в формальной логике. Ноиспользуются и другие средства, позволяющие нам ориентироваться в сложной,изменчивой и противоречивой (в диалектическом смысле) реальности. Вот этисредства, которыми практически оперирует диалектически мыслящий человек, инадо сделать предметом внимания логики. А назовем мы такую науку особойдиалектической логикой или сделаем ее частью логики формальной, роли неиграет". Мое заявление было разумным, и я от него не отказываюсь и сейчас. Нотогда оно вызвало возмущение у всех. Впрочем, и сейчас я в этом отношении невстречаю понимания ни у кого. Я же, отстаивая свою точку зрения в спорах сдругими студентами и преподавателя[269] ми, определил для себя направлениемоих научных интересов на целых восемь лет. Я решил построить такую науку,которая охватила бы все проблемы логики, теории познания, онтологии,методологии науки, диалектики и ряда других наук, имевших дело с общимипроблемами языка и познания. Но охватила бы не в качестве различныхразделов, объединенных под одним названием и под одной обложкой, а вкачестве единого объекта исследования. Я решил начать строить эту науку так,чтобы все упомянутые проблемы естественным образом распределились вразличных ее частях в зависимости от ее принципов построения и возможностей.Как назвать эту науку, было для меня делом второстепенным. Термин"философия" не годился, так как советские философы сразу усмотрели бы в моейпретензии покушение на привычное состояние философии. Исключительно изтактических соображений я решил не выделять свой замысел из рамок логики ине афишировать его в общей форме. Со временем, когда я сделал достаточномного в отношении реализации этого замысла и когда ситуация для логики всоветской философии стала на редкость благоприятной, я стал употреблятьвыражение "комплексная логика", чтобы хоть как-то отличить делаемое мною отвсего того, что делали другие. НАКАНУНЕ "ОТТЕПЕЛИ" В 1951 году я окончил философский факультет с дипломом "С отличием". Моюдипломную работу оппоненты рекомендовали опубликовать, а ученый совет принялрешение рекомендовать меня в аспирантуру. Хотя я был беспартийным иаполитичным, хотя имел репутацию "политически неустойчивого", меня все жеприняли в аспирантуру на кафедре логики. Поворот страны в сторону "оттепели"уже ощущался в массе мелочей. На мою беспартийность смотрели сквозь пальцы.Как отличник и участник войны, я входил в "золотой фонд" университета.Репутация человека, критически настроенного по отношению к сталинизму,кое-кому даже импонировала. Плюс ко всему формальная логика была признананаукой второстепенной и беспартийной. [270] Важную роль сыграл мой тогдашний друг Василий Громаков, ставший к этомувремени секретарем партбюро факультета. Он был прекрасно осведомлен о моихумонастроениях. Он не разделял их, но и он был захвачен нарастающимстремлением к переменам и свободомыслию. Он был вполне ортодоксальныммарксистом-ленинцем, членом партии еще с войны, специализировался по"научному коммунизму". Еще будучи студентом, стал секретарем партбюрофакультета. Это много значило в сталинские годы. От него зависело, примутменя в аспирантуру или нет. И несмотря ни на что, он высказался в моюпользу. Наши отношения — характерный пример тому, что психологическая,моральная и идейная ситуация в те годы была не такой уж простой. Не было техрезких разграничительных линий, которые стали примысливать потом. Этот жечеловек, которого потом кое-кто зачислил в "недобитые сталинисты", дал мнерекомендацию в партию, зная меня как антисталиниста. Всеобщее стремление к обновлению, к переменам проявлялось в стране не впрямых требованиях социальных реформ, а в бесчисленных мелких делах, которыеказались локальными и частными. О радикальных переменах в системе власти и вобразе жизни коллективов открыто не говорил никто. Да и вряд ли ктоосознавал необходимость и возможность таких перемен. Потребность в нихощущалась именно в частностях. И в частностях они казались возможными. Те,кто стремился к ним и ратовал за них, делали это целиком и полностью врамках принятых норм жизни и идеологии. Все ратовали за лучшее исполнениеволи высшего руководства и лично товарища Сталина. На нашем факультете эта общая тенденция проявилась в своеобразном бунтестудентов, аспирантов и молодых преподавателей против низкого уровняфилософской культуры и против застоя в философии, в борьбе за дальнейшееразвитие марксизма-ленинизма. Тем не менее это был бунт. Дух бунтарствазахватил и ряд профессоров старшего поколения. Заседания кафедр и ученыхсоветов стали превращаться в очень острые баталии. Они продолжались затем вовсякого рода забегаловках.[271] ДИССЕРТАЦИЯ Темой моей диссертации был метод восхождения от абстрактного кконкретному на материале "Капитала" К. Маркса, т. е. логический анализструктуры "Капитала". Этот метод был открыт и в общей форме описан Гегелем изатем Марксом как "технический" (логический) прием, удобный для исследованияи понимания таких сложных и изменчивых предметов, каким являетсячеловеческое общество. Этот метод и был не чем иным, как логическим аспектомдиалектического метода. В моей диссертации я осуществил анализ этого метода и описал егосоставные элементы, такие, например, как изолирующая и конкретизирующаяабстракции, абстрактные модели, клеточка целого, переход от отдельногоявления к множеству однородных взаимодействующих явлений. Короче говоря, я вдиссертации установил, что диалектический метод мышления есть просто научноемышление в условиях, когда, по словам Маркса, приемы эмпирического иэкспериментального исследования должна заменить сила абстракции, а такжетеоретических допущений и дедукции применительно к сложному, изменчивомупереплетению связей и процессов. В прошлой истории философии еще до Гегеляпопытка описания такого метода была предпринята Дж. С. Миллем, но еепочему-то никто не ставил в связь с диалектикой. В России об этом методеписал Чернышевский, переводивший сочинения Милля на русский язык. На многих студентов и аспирантов моя диссертация произвела сильноевпечатление. Диссертацию размножали во многих копиях. Это организовал Г.Щедровицкий, который в те годы был моим последователем. Но она былавраждебно встречена руководителями советской философии. И это не случайно.Превращение марксизма в господствующую государственную идеологиюсопровождалось превращением диалектики из орудия познания сложных явленийдействительности в орудие идеологического жульничества и оглупления людей.Всякая попытка описать диалектический метод мышления как совокупностьособого рода логических приемов [272] (а именно такой была ориентация моейработы) была обречена на осуждение в силу сложившегося в советской философиипонимания диалектики как некоего учения об общих законах бытия. На основеидей моей диссертации образовалась небольшая группа. В нее, помимо Г.Щедровицкого, входили Б.Г. Грушин, М. Мамардашвили и другие, но через парулет группа распалась. СТАЛИНСКИЕ КАМПАНИИ Сталинские кампании (против космополитизма, например) коснулись моихмыслей и чувств лишь как материал для шуток и анекдотов. Мое отношение ксталинизму имело место совсем в ином разрезе жизни. Все эти кампанииказались мне явлением на поверхности, а не в глубине потока жизни. Но все жеи меня они зацепили. На одной студенческой вечеринке я потешал собравшихсяшуточными импровизациями, которые зашли слишком далеко. В результате яудостоился вызова в деканат факультета. В беседе участвовали руководителифакультета и активисты курса. Я вспылил и наговорил много такого, за чтотогда следовало исключение из университета и еще более суровое наказание. Нокак это ни странно, меня выручила именно моя резкость и искренность. Крометого, мой друг Василий Громаков был секретарем партбюро курса и членомпартбюро факультета, а один из студентов нашей группы (Петр Кондратьев) сталдаже секретарем парткома университета. С ним я вместе поступал в МИФЛИ в1939 году. Он помнил мою скандальную историю. Во время войны он сталполитруком, затем заместителем начальника политотдела крупного авиационногоподразделения (не то дивизии, не то корпуса), получил чин майора. Мы бывалив одних и тех же дружеских компаниях. Он был осведомлен о моихумонастроениях, но солидарность бывших фронтовиков оказалась сильнее. Обаони поручились за меня лично, и меня оставили в университете. Случай этотхарактерен для общей ситуации в стране: репрессии имели место одновременно сявным сопротивлением им со стороны бывших фронтовиков. [273] По моим наблюдениям, сталинские кампании не вызывали особого энтузиазма унаселения страны и породили множество анекдотов, чего раньше не было. Мы встенной газете факультета рисовали карикатуры по поводу раздувания русскойфилософии, по поводу поисков основных законов в различных сферах природы иобщества (в подражание "открытому" Сталиным "основному закону социализма"),по поводу превращений одних видов животных в другие (сатира на идеиЛысенко). И как это ни странно, нам все это сходило с рук. Кампания против космополитизма, имевшая целью возродить русскоенациональное самосознание, обнаружила бесперспективность русскогонационализма. Ему сразу же придавали уродливые формы, и потому он становилсяпредметом нападок как со стороны представителей других национальностей, таки властей. СМЕРТЬ СТАЛИНА Умер Сталин, Но я не был этому рад. Исчез мой эпохальный враг, делавшиймою жизнь осмысленной. Мой антисталинизм терял смысл. Мертвый Сталин не могбыть моим врагом. Состояние было такое, как после окончания войны. Ведяантисталинистскую пропаганду, я чувствовал себя как на войне. Каждый острыйразговор угрожал доносом и арестом. Я переживал его, как боевой вылет. И вотничего подобного теперь не будет. Конечно, на место Сталина придет другойвождь. Но у меня к нему не может быть такого отношения, как к Сталину. Прощаться со Сталиным я не пошел. И в Мавзолей, куда на короткое времяпоместили труп Сталина, я не пошел принципиально. Большинство моих знакомыхпереживали смерть Сталина как искреннее горе. Мой тогдашний друг Э. Ильенковрыдал, возлагал надежды на Мао. При этом он готовился разоблачить вместе совсеми сталинскую вульгаризацию марксизма. Его реакция была характерной. СоСталиным сжились настолько, что он стал не только символом эпохи, но ичастью личной жизни. Все чувствовали, что эта эпо[274] ха окончилась. Игоревали поэтому. Все чувствовали, что эта эпоха навечно ушла в прошлое. Ирадовались этому. Моя мать вырезала из газеты фотографию Сталина и вложила ее в Евангелие.Я спросил ее, зачем она это сделала. Ведь Сталин был злодей! Она ответила,что Сталин взял на свою душу грехи всех других, что теперь его все будутругать и что кто-то должен за него помолиться. И вообще нельзя знать, чегобольше вышло из его дел — добра или зла. И неизвестно, что сделал бы на егоместе другой.[275] IX. ЮНОСТЬ КОММУНИЗМА МОЙ АНТИСТАЛИНИЗМ Мой антисталинизм возник как реакция на тяжелые условия жизни окружавшихменя людей. Все зло жизни я персонифицировал в личности Сталина. Это -обычное с психологической точки зрения явление. Необычным тут было то, чтосамый страшный и самый могущественный человек в стране стал предметомненависти для мальчика, жившего на самом дне общества. К семнадцати годаммоя ненависть лично к Сталину достигла апогея. Я готов был ценой жизни убитьего. Одновременно я начал подозревать, что причины зол коренятся не стольколично в Сталине, сколько в самом социальном строе. Во время странствий постране в 1939 и 1940 годы мое подозрение переросло в уверенность. Зародилосьинтеллектуальное любопытство к самому социальному строю страны, желаниепонять его механизмы, порождающие зло. Но Сталин и его сообщники ещеоставались для меня олицетворением советского социального строя. Этопродолжалось вплоть до смерти Сталина. Ведя тайную агитацию, я не столькостремился нанести ущерб лично Сталину, сколько уяснить самому себе иразъяснить другим сущность реального коммунизма. К концу сталинского периодая понял, что сталинизм был исторической формой возникновения новогообщества, его юностью. В моей агитационной деятельности сыграло роль и то, что она была опасной.Я чувствовал себя тайным борцом против зла, заговорщиком. Теперь, со смертьюСталина, эта ситуация, казалось, исчерпала себя. Встал вопрос, [276] какдальше жить. Жить так, как жили прочие нормальные люди, т. е.приспосабливаться к обстоятельствам и начинать мелочную борьбу за жизненныеблага, я уже не мог. Интуиция подсказывала, что судьба уготовила мне что-тодругое, что я должен просто ждать, и ход жизни сам собой подскажетнаправление дальнейшего пути. В наступившей суматохе надо было прежде всеговыбраться из толпы, уйти в сторону и обдумать пережитую эпоху. В 1953 — 1956годы я выработал свою концепцию сталинской эпохи. Она осталась неизменнойдля меня на всю жизнь. Она не была связана ни с какой конъюнктурой и неподлежала влиянию времени. Впоследствии я посвятил Сталину, сталинизму исталинской эпохе много страниц своих книг. К тридцатилетию смерти Сталинанаписал книгу "Нашей юности полет". Но при этом я лишь записал и предалгласности идеи тех лет. МОЙ ПОДХОД К ЭПОХЕ Сталинская эпоха есть явление чрезвычайно сложное и многостороннее. К нейможно подходить с самых различных точек зрения и с самыми различнымикритериями. Но не все подходы равноценны. Я прочитал множество сочинений наэту тему. Но ни одно из них не могу считать адекватным предмету. И сочиненияА. Солженицына в том числе. Во всех этих сочинениях выделяются лишьотдельные аспекты эпохи, раздуваются сверх меры и подгоняются под априорныеустановки. Чаще всего это борьба Сталина за личную власть и массовыерепрессии. Однако при этом целостность исторического процесса исчезает иневольно получается односторонне ложная его картина. Историческая эпохарассматривается либо со стороны, т. е. в том виде, как она представляетсязападному наблюдателю, либо сверху, т. е. в том виде, как она представляетсяс точки зрения деятельности партий, групп, отдельных личностей. И потомуполучается поверхностное и чисто фактологическое описание. Основноесодержание эпохи, т. е. все то, что происходило в массе населения ипослужило базисом для всех видимых сверху и со стороны явлений, почти непринимается во внимание. Главным [277] объектом описания становится неглубинный поток истории, а его поверхностные завихрения и пена. Явленияпрошлого вырываются из их конкретно-исторического контекста. К нимприменяются чуждые им понятия и критерии оценок, взятые из нашего времени. Врезультате сталинизм представляется лишь как обман масс населения и какнасилие над ними, а вся эпоха — как черный провал в истории и как сплошноепреступление. Поведение вождей представляется как серия глупостей исвоекорыстных поступков. Это удобно многим. Не нужно большого ума, чтобыпонимать банальности "мыслителей". И любой дурак чувствует себя мудрецом всравнении со сталинскими недоумками, а любой прохвост — образцомморальности. Не составляет на этот счет исключения и советская наука и идеология. Онивынуждаются на полуосуждение и полупризнание эпохи, в лучшем случае — напризнание "отдельных ошибок" Сталина и фактов репрессий, а в худшем случае -на бессовестные спекуляции за счет безответного и безопасного прошлого.Горбачевские "смельчаки", размахивающие кулаками после окончившейсядавным-давно драки, заслуживают лишь презрения. И еще большего презрениязаслуживают те люди на Западе, которые восхищаются кривляньями горбачевскихклоунов. В наше время настоящее мужество нужно для того, чтобы судить осталинской эпохе по ее фактическому {вкладу} в эволюцию человечества. Сталинская эпоха прошла. И если я не хотел заостряться в моей внутреннейэволюции на уже сыгравшем свою роль прошлом, если я хотел двигаться вперед,я должен был с полной ясностью отдать самому себе отчет в том, что на самомделе было, что исчезло навсегда, что осталось в силу исторической инерции ичто осталось навечно. Когда эта проблема встала передо мной, я уже имелпрофессиональную подготовку для ее решения. Понять историческую эпоху такого масштаба, как сталинская, — это незначит (так думал я) описать последовательность множества ее событий и ихпричинно-следственную связь. Это значит понять сущность общественногоорганизма, созревавшего в эту эпоху. Сталинская эпоха была эпохойстановления нового, коммунистиче[278] ского общества. В эту эпоху сложилсясоциальный строй нового общества, его экономика, система власти иуправления, идеология, культура, образ жизни миллионов людей. Это былаюность нового общества. Первым делом я отбросил оценку сталинской эпохи как преступной. Понятиепреступности есть понятие юридическое или моральное, но не историческое и несоциологическое. Оно не применимо к историческим периодам, к целым обществами народам. Сталинская эпоха была страшной. В ней совершались бесчисленныепреступления. Но нелегко говорить о ней в целом как о преступлении. Нелепотакже рассматривать как преступное общество, сложившееся в эту эпоху, какимбы плохим оно ни было. О ТЕРМИНОЛОГИИ Новое общество строилось из данного человеческого материала и в рамкахисторически данных возможностей. Оно строилось людьми, а не богами.Строилось методами, которые были доступны в то время. Эти методы отчастидостались в наследство от прошлого, отчасти навязывались обстоятельствами,отчасти явились продуктом свободного творчества масс и воли вождей. Многоеиз того, что изобреталось и использовалось при этом, изжило себя, былоотброшено и стало достоянием истории. Но многое сохранилось, вошло в самоетело нового общества, превратилось в постоянно действующие методывоспроизводства общественного организма. Что считать сталинизмом? То, чтоотброшено ходом истории, или то, что сохранилось? Но и это еще не все. Как втом, что отброшено, так и в том, что сохранилось, имеется два аспекта: то,что связано с личными особенностями Сталина, и то, что от них не зависело,но что точно так же ассоциировалось с именем Сталина. Как тут произвестиразграничение? Что отнести к сталинизму и что нет? Когда над такимивопросами задумаешься, то обнаруживаешь, что выражение "сталинизм"оказывается не таким уж ясным, каким оно кажется на первый взгляд. Плюс ктому сталинизмом можно называть и определенную совокупность идеологическихпринципов, причем [279] не только высказанных публично, но и замалчиваемыхпо тем или иным соображениям. За долгие годы после смерти Сталина никакойясности в определение этого понятия не было внесено. Наоборот, было сделаномного, чтобы превратить его в идеологическую пустышку, служащую средствомзамутнения мозгов, запугивания и дискредитации неугодных. Аналогично обстоит дело с выражением "сталинист". Этим словом называютчеловека из сталинской правящей группы, типичного руководителя сталинскойэпохи, активного проводника сталинской политики, сталинского идеолога иапологета. Сталинистами называют также партийных и государственныхруководителей, склонных к методам руководства сталинских времен. К какой категории, например, отнести Хрущева, бывшего верным соратником иподручным Сталина, а после смерти последнего возглавившего десталинизациюстраны и проводившего ее сталинскими методами? Как называть с этой точкизрения горбачевцев, нападающих на Сталина на словах, но на деле во многомследующих сталинским образцам руководства и поведения? К какой категорииотнести человека наших дней, который положительно оценивает какие-тодействия Сталина? Можно ли его считать сталинистом? Можно ли считатьсталинистом человека, который оценивает Сталина как великого историческогодеятеля? Соответственно неопределенны и выражения "антисталинизм","антисталинист", "антисталинский", "антисталинистский". В употреблении ихдоминирует субъективное отношение ко всему, связанному с именем Сталина, иэто усиливает неопределенность словоупотребления. Например, человек можетсчитать виновником зол сталинского периода самого Сталина, хотя Сталин былтут ни при чем. Человек может быть противником лишь того, что специфическисвязано со сталинизмом. Так что, называя человека антисталинистом, мы темсамым еще не определяем его позицию достаточно точно. Я был антисталинистом,но я счел бы оскорблением для себя, если бы меня зачислили в одну категориюс нынешними "антисталинистами". Терминологическая неопределенность, о которой я говорил, не есть лишьрезультат отсутствия общепринятого соглашения. Тут действуют факторы,исключающие [280] мирное соглашение. Возьмем, например, горбачевскую критикуСталина. Она служила средством маскировки тенденции самих горбачевцев кволюнтаризму сталинского типа и к сталинским методам обращения с массами.Горбачевцы обвинили в сталинизме брежневское руководство и нынешних"консерваторов". А между тем, если разобраться по сути дела, именнобрежневизм явился самозащитой советской системы власти от хрущевскойтенденции к сталинскому волюнтаризму. Именно консерваторы в горбачевскомруководстве были противниками сталинских методов управления, а нереформаторы. Так что рассчитывать на терминологическую ясность тут неприходится. Ее избегают умышленно. В кругах теоретиков, пишущих на темы,связанные со Сталиным, действуют другие многочисленные причины, точно так жеисключающие четкость и однозначность терминологии. Чтобы избежать недоразумений, я здесь буду употреблять такие выражения.Сталинизмом историческим (или просто сталинизмом) я называю ту историческуюформу, в которой новое коммунистическое общество создавалось в СоветскомСоюзе в результате сознательных и волевых усилий самого Сталина, егосоратников и вообще всех тех, кто исполнял их волю и действовал в духе ихидей и распоряжений (этих людей можно назвать историческими сталинцами).Коммунистическое общество не является произвольным изобретением Сталина исталинцов. Оно формировалось в силу объективных социальных закономерностей.Но эти закономерности действуют и проявляются в субъективной деятельностилюдей, влияющей на то, в какой форме они реализуются. И в этом смысле Сталини сталинцы наложили свою печать на исторический процесс. Если бы Ленинпрожил еще двадцать лет и удержался бы у власти, историческая формапостроения нового общества была бы несколько иной, хотя суть дела была бы таже самая. И эта форма вошла бы в актив ленинизма. Если бы на месте Сталинаоказался другой человек, он дал бы ей свое имя. Сталинским или сталинистскимтипом (или методом) руководства процессом построения коммунистическогообщества и руководства построенным обществом я называю тип руководства,обладающий су[281] щественными чертами исторического сталинизма. Этот типруководства можно наблюдать и в других коммунистических странах. Попытки егоповторения имели место и у Хрущева, и у Горбачева. Говорить о сталинистскомтипе руководства обычно избегают, одни — претендуя на то, что они "сами сусами", другие — желая избежать аналогий со Сталиным (Горбачев, например).Но первооткрывателем этого типа руководства был Сталин. Приверженцев такоготипа руководства можно было бы назвать сталинистами, если бы имела местоисторическая справедливость в отношении признания авторства. Ниже я краткоохарактеризую основные черты сталинской эпохи, исторического сталинизма исталинского типа руководства. СОЦИАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ При Ленине произошла политическая революция, расчистившая путь новомуобществу. Но само это общество сложилось при Сталине. Социальная революция всобственном смысле слова, т. е. изменение социального положения и социальнойструктуры многомиллионных масс населения, произошла при Сталине и под егоруководством. Это исторический факт. Отрицание и замалчивание его, как этоделалось во все послесталинские годы и делается теперь, есть фальсификацияистории, какими бы благородными намерениями при этом ни руководствовались.Социальная революция заключалась не в том, что были ликвидированы классыкапиталистов и помещиков, что была ликвидирована частная собственность наземлю, на фабрики и заводы, на средства производства. Это были лишь условиядля социальной революции. Это был лишь негативный, разрушительный аспектполитической революции. Сама же социальная революция, как таковая, в еепозитивном, созидательном содержании означала создание новой стандартнойструктуры, новой организации масс населения. Это был грандиозный ибеспрецедентный процесс объединения миллионов людей в коммунистическиеколлективы с новой социальной структурой и новыми взаимоотношениями междулюдьми, процесс образования мно[282] гих сотен тысяч социальных клеточек,объединенных в единое социальное целое.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 бассейны надувные каркасные    
 керамическая плитка bolonia, mainzu 

Причем этот процесс заключался нестолько в переорганизации того, что досталось в наследство от прошлого, но всоздании новых социальных ячеек, по сравнению с которыми перестроенные изпрошлого материала оказались в незначительном меньшинстве. Какими бы целямини руководствовались строители нового общества, их политика коллективизациии индустриализации в огромной мере способствовала этому процессу исоставляла его часть. Главный результат деятельности Сталина и всех тех, ктопод его руководством строил новое общество, заключался именно в созданииновой социальной организации населения. И он совершенно выпал из полявнимания всех, кто писал на тему о Сталине и сталинизме. Этот главныйрезультат оказался заслоненным ужасами и нелепостями коллективизации,индустриализации, массовых репрессий. Легко творить воображаемую историю, сидя в кабинете в окружении сотен итысяч томов ученых книг. Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны,сказал поэт. Реальная история — не Невский проспект, писал Н.Г.Чернышевский. В реальной истории обычное дело, когда люди не ведают того,что творят, когда получается не то, что хотели, когда добрые намеренияоборачиваются злом. Верно, что во всем том, что делалось в сталинские годы,было много нелепого, ошибочного, преступного. Но во всем этом неуклонносовершался один великий исторический процесс — процесс образования клеточекнового общества, процесс роста их числа, процесс объединения их в болеесложные группы, процесс обучения и тренировки людей на жизнь в этих новыхобъединениях. Сталинские годы были прежде всего годами созданиякоммунистических коллективов и годами обучения людей правилам жизни в этихколлективах. Причем сами эти правила в подавляющей части вырабатывалисьзаново. Это были годы грандиозного исторического творчества миллионов людей,а не исполнением злых и коварных замыслов тиранов. В отношении к прошлому любой дурак может выглядеть умником и любой трус -смельчаком. В представлении умников и смельчаков нашего времени прошлая[283] советская история выглядит так. Был добрый и умный Ленин. Он ввел НЭП,и люди стали хорошо жить. Власть захватил злой и глупый Сталин, отменил НЭП,загнал крестьян силой в колхозы, велел арестовать миллионы людей. Эти умникии смельчаки (задним числом) создали такую идейную атмосферу, что всякийпротест против такого идиотизма в оценке русской трагической историиизображается ими как апологетика сталинизма. Но в реальности ленинский НЭПвовсе не был тем, как его изображают его нынешние поклонники и запоздалыеантисталинисты. НЭП не был отменен, от отмер сам, не дав желаемогорезультата. Колхозы выдумал не Сталин и даже не Ленин. Идеи такого родавозникали в России уже до революции в связи с проблемами крестьянскойобщины. Коллективизация была не злым умыслом, а трагической неизбежностью.Процесс бегства людей в города все равно нельзя было остановить.Коллективизация ускорила его. Без нее этот процесс стал бы, может быть, ещеболезненнее, растянувшись на несколько поколений. Дело обстояло вовсе нетак, будто высшее советское руководство имело возможность выбора пути. ДляРоссии в исторически сложившихся условиях был один выбор: выжить илипогибнуть. А в отношении путей выживания выбора никакого не было. Сталинявился не изобретателем русской трагедии, а лишь ее выразителем. Сейчасреабилитировали Бухарина и заговорили о его идеях, противопоставляя их какмудрость сталинской глупости. Бухарин не был "врагом народа". Но это незначит, что он был мудр. Он был такой же исторический кретин, как и егонынешние поклонники, стремящиеся возвыситься за счет фальсификации истории вдискредитации предшественников, действовавших в реальной, а не воображаемойистории. Моя мать, действительно пострадавшая от коллективизации и пережившая всеее кошмары, чувствовала разницу между глубинным потоком и пеной историигораздо правильнее, чем все критики Сталина и его эпохи, вместе взятые. Онахранила в Евангелии портрет Сталина. Но она же благословила меня, когда явстал на путь бунта против Сталина, угрожавший мне гибелью. Сталин стал моимпринципиальным врагом. Но я этого врага все-таки уважаю неизмеримо больше,чем [284] всех нынешних умников и смельчаков, воюющих против призраков уженеуязвимого прошлого. Он был для меня врагом эпохальным и историческим, а неконъюнктурно выгодной темой, как для нынешних "антисталинистов". Индустриализация советского общества так же плохо понята в советской изападной литературе, как и коллективизация. Важнейший аспект ее, а именноаспект социологический, совсем выпал из поля зрения как апологетов, так икритиков советского общества. Вот что говорил мне один из деятелейсталинских времен, осужденный при Сталине, реабилитированный при Хрущеве, нооставшийся убежденным сталинистом до конца жизни. "Возьмем любое, казалось бы, бессмысленное мероприятие тех времен, -говорил он, — и я вам покажу, что оно оправдало себя, несмотря ни на какиепотери. Вот мы строили завод. Экономически и технически стройка оказаласьнелепой. Ее законсервировали и потом о ней забыли совсем. Но это былграндиозный опыт по преодолению трудностей, по организации больших масслюдей в целое, руководству. Сколько людей приобрело рабочие профессии!Многие стали высококвалифицированными мастерами. Сколько инженеров итехников! А ликвидация безграмотности многих тысяч людей! И уроки, уроки,уроки. Знаете, как нам все это пригодилось в войну? Не будь такого опыта,мы, может быть, не выиграли бы войну. Какое руководство без такого опытарискнуло бы эвакуировать завод, имеющий военное значение, прямо в безлюднуюстепь! И через несколько дней завод стал давать продукцию, важную дляфронта! Буквально через несколько дней! Что же — все это не в счет?!Игнорировать это несправедливо по отношению к людям той эпохи и историческиложно". Этот сталинист, как и многие другие, понимал, что политикаиндустриализации была прежде всего формой организации жизни людей и лишь вовторую очередь явлением в экономике, в индустрии. Он не употреблял, конечно,понятий социологии. Но социологически он был неизмеримо ближе к истине, чемнынешние образованные спекулянты за счет безответного прошлого.[285] ВЛАСТЬ И УПРАВЛЕНИЕ В эти годы происходило, с одной стороны, объединение разбросанных поогромной территории различных народов в единый социальный организм, а сдругой стороны, происходили внутренняя дифференциация и структурноеусложнение этого организма. Этот процесс с необходимостью порождалразрастание и усложнение системы власти и управления обществом. А в новыхусловиях он породил и новые функции власти и управления. Именно в сталинскуюэпоху была создана та система партийно-государственной власти и управления,которая существует сейчас в Советском Союзе. О ней я специально будуговорить дальше. Сейчас же остановлюсь лишь на одной особенности сталинскойэпохи с этой точки зрения. Современная советская система власти и управления появилась на свет несразу после революции. Нужны были многие годы на ее создание. Но странануждалась в управлении с первых же дней существования нового общества. Какже она управлялась? Конечно, до революции существовал государственныйаппарат царской России. Но он был разрушен революцией. Его обломки и опытработы потом использовались для создания новой государственной машины. Ноопять-таки нужно было что-то еще другое, чтобы это сделать. И этим другимсредством управления страной в условиях послереволюционной разрухи исредством создания нормальной системы власти явилось рожденное революциейнародовластие. Употребляя выражение "народовластие" или "власть народа", я не вкладываюв них никакого оценочного смысла. Я не разделяю иллюзий, будто власть народа- это хорошо. Я имею здесь в виду лишь определенную структуру власти вопределенных исторических обстоятельствах и ничего более. Вот основные чертынародовластия. Подавляющее большинство руководящих постов с самого низа досамого верха заняли выходцы из низших слоев населения. А это миллионы людей.Вышедший из народа руководитель обращается в своей руководящей деятельностинепосредственно к самому народу, игнорируя официальный аппарат. Для народныхмасс этот аппарат представляется как нечто враждебное им и как помеха ихвождю-руководителю. Отсюда волюнтарист[286] ские методы руководства. Потомувысший руководитель может по своему произволу манипулировать чиновникаминижестоящего аппарата официальной власти, смещать их, арестовывать.Руководитель выглядел народным вождем. Власть над людьми ощущаласьнепосредственно, без всяких промежуточных звеньев и маскировок. Народовластие есть организация масс населения. Народ должен бытьопределенным образом организован, чтобы его вожди могли руководить им посвоей воле. Воля вождя — ничто без соответствующей подготовки и организациинаселения. Были изобретены определенные средства для этого. Это прежде всеговсякого рода активисты, зачинатели, инициаторы, ударники, герои… Массалюдей в принципе пассивна. Чтобы держать ее в напряжении и двигать в нужномнаправлении, в ней нужно выделить сравнительно небольшую активную часть. Этучасть следует поощрять, давать ей какие-то преимущества, передать ейфактическую власть над прочей пассивной частью населения. И во всехучреждениях образовались неофициальные группы активистов, которые фактическидержали под своим наблюдением и контролем всю жизнь коллектива и его членов.Руководить учреждением без их поддержки было практически невозможно.Активисты были обычно людьми, имевшими сравнительно невысокое социальноеположение, а порою — самое низкое. Часто это были бескорыстные энтузиасты.Но постепенно этот низовой актив перерастал в мафии, терроризировавшие всехсотрудников учреждений и задававшие тон во всем. Они имели поддержку вколлективе и сверху. И в этом была их сила. Характерным для народовластия было непосредственное обращение руководствак массам, возбуждение энтузиазма масс и провоцирование всякого рода"починов" снизу. При этом массам в качестве врагов противопоставлялись некие"бюрократы" и "консерваторы", засевшие в бесчисленных управленческихучреждениях. Вожди всех сортов и рангов выступали в роли защитников "народа"в борьбе против этих актуальных и потенциальных врагов. Хотя в сталинскиегоды репрессиям подвергались миллионы "простых" людей, главное остриерепрессий как средства управления было направлено именно против всякого роданачальников и начальничков. [287] Для сталинского периода было характерно своеобразное двоевластие. Нарядус народовластием, под его защитой и вместе с тем в борьбе с ним вырасталасистема партийно-государственной (государственно-бюрократической,нормативно-законной) власти и управления. Она вырастала из самой социальнойорганизации населения. Тут имело место живое историческое противоречие.Сталинизм способствовал созданию ее, использовал ее, укреплялся на ееоснове. Вместе с тем он боролся против нее, стремился сдержать ееразрастание и рост ее силы. Постепенно народовластие с его системой вождей иактивистов, с волюнтаризмом, призывами, массовым энтузиазмом, насилием,репрессиями и прочими атрибутами стало уступать решающую роль официальной,нормативно-законной, партийно-государственной власти с ее бюрократизмом,иерархией начальников и подчиненных, рутиной, профессионализмом и прочимичертами. Народовластие было эффективно в условиях полной разрухи и бедности,когда все заводы, стройки, учреждения можно было запомнить одному человеку,когда функции управления и контроля были сравнительно примитивны. Развернувграндиозное строительство и начав великую культурную революцию, сталинизмтем самым подписал себе смертный приговор, создаваемое им детище не моглоуместиться в его утробе и функционировать по его примитивным правилам.Сыграло роль и изменение человеческого материала. Тот человеческий материал,на котором держался сталинизм и который сам держал сталинизм, в значительноймере был уничтожен, поредел, постарел, утомился, переродился. Конечно, былипополнения из молодежи. Но это уже было не то. Все равно это были уже другиелюди по психологии, образованию, условиям жизни. Хотя масса новых людей былапослушна и делала все то, что нужно (одобряла, клеймила, разоблачала,аплодировала), это все-таки в самой основе была другая масса. И сказалосьэто, в частности, в том, что был нанесен сокрушительный удар по ролисамодеятельного актива, о котором я уже говорил. Над активистами сталиоткрыто издеваться. Доносы утратили былую эффективность. Многих самыхзаядлых и активных сталинистов стали проваливать на выборах в комсомольскиеи партийные бюро. [288] К концу сталинского периода государственно-бюрократическая система властии управления разрослась до такой степени и приобрела такую фактическую силу,что народовластие оказалось излишним и даже опасным для существованиясоциального строя страны. Ослабление его и превращение в подсобное орудие"нормальной" власти явилось актом самосохранения общества. СВЕРХВЛАСТЬ В системе власти и управления советского общества уже в сталинские годыможно было различить два аспекта: 1) отношение власти и управления кподвластному и управляемому обществу; 2) внутреннее расчленение самойсистемы власти и взаимоотношения внутри ее. Во втором аспекте речь идет отаком элементе в самой системе власти, который позволяет контролироватьсамое систему власти и заставлять ее функционировать как единое целое, — осверхвласти или о власти над самой системой власти. Последняя здесьразрастается до такой степени, что превращается в своего рода сверхобщество,в свою очередь нуждающееся в управлении. Эти аспекты переплетаются самымпричудливым образом. Отношение их меняется в смысле изменений личного иинституционного состава сверхвласти и их взаимоотношений с прочими членами иинститутами системы власти. Функционирование сверхвласти внутри системывласти переплетается с функционированием последней в обществе. В сталинскиегоды аппарат сверхвласти сложился из сочетания элементов народовластия ипартийно-государственного аппарата. Он образовался из личной канцелярииСталина, группы близких ему помощников и сообщников (правящей мафии), такназываемой номенклатуры и органов государственной безопасности. ОРГАНЫ Органы государственной безопасности в сталинские годы игралиисключительно важную роль, выходящую за пределы карательных функций. Онибыли инструментом [289] сверхвласти, связывавшим вождя и массы и позволявшимдержать в своих руках аппарат государственной власти. Органы государственнойбезопасности пользовались высшим доверием народных масс. Им верилибезусловно. Им помогали. Одной из задач "органов" было поддержание такого орудия народовластия,как система разоблачений врагов (обычно воображаемых), открытых и тайныхдоносов, репрессий. Сейчас много критикуют тайное доносительство в то время.Но открытое доносительство и разоблачительство было распространено ещеболее, приносило еще больший эффект. Причем эти доносы и разоблачения немогли оставаться без последствий, иначе они утратили бы силу. Эта системадоносительства и разоблачительства была естественной формой проявленияподлинно народной демократии. Это была самодеятельность масс, поощряемаясвыше, поскольку высшая власть была властью народной и стремилась остатьсяею. Эта система ослабла в теперешнее время, поскольку кончилась эпохарасцвета народовластия. НОМЕНКЛАТУРА Хотя советское общество является самым интересным, самым значительным ивместе с тем самым трудным для понимания социальным феноменом нашеговремени, на Западе до сих пор преобладает стремление отделаться на этот счетнесколькими универсальными словечками, одним махом и без всяких усилийобъяснить все происходящее в советском обществе. О чем бы ни зашла речь,вездесущие и всеведущие словечки вроде "тоталитаризм", "репрессии", "ГУЛАГ","партократия" немедленно появляются в разных комбинациях, претендуя наисчерпывающее объяснение. К их числу относится и словечко "номенклатура",якобы раскрывающее секрет советской системы власти. Что такое номенклатурана самом деле? В сталинское время это был один из рычагов системы управленияобществом. В номенклатуру входили особо отобранные и надежные с точки зренияцентральной власти партийные работники, осу[290] ществлявшие руководствобольшими массами людей в различных районах страны и различных сферах жизниобщества. Ситуация руководства была сравнительно проста, общие установкибыли ясны и стабильны, методы руководства были примитивны и стандартны,культурный и профессиональный уровень руководимых масс был низок, задачидеятельности масс и правила их организации были сравнительно просты и болееили менее единообразны. Так что практически любой партийный руководитель,включенный в номенклатуру, мог с одинаковым успехом руководить литературой,целой территориальной областью, тяжелой промышленностью, музыкой, спортом.Главная задача руководства такого рода состояла в том, чтобы создать иподдерживать единство и централизацию руководства страной, приучитьнаселение к новым формам взаимоотношения с властью, любой ценой решитьнекоторые проблемы общегосударственного значения. И эту задачуноменклатурные работники сталинского периода выполнили. В послесталинский период, когда завершилось формирование современнойсоветской системы власти, институт номенклатурных работников в сталинскомсмысле почти полностью исчез. Осталось слово "номенклатура". Но теперь онообозначает важные должности в системе власти и управления, назначение накоторые контролируется и утверждается партийными органами власти различныхуровней (общесоюзного, республиканского, краевого, областного, районного).Номенклатурой данной партийной инстанции являются не определенные люди, апосты в органах власти и управления, которые находятся вне этой инстанции иназначение на которые контролируется и утверждается этой инстанцией. Теперьот лиц, назначаемых на посты, требуется некоторый уровень профессиональнойкомпетентности. Категория номенклатурных работников, профессия которых -быть в номенклатуре, практически уже не существует как важный элементсистемы власти советского общества. Слово "номенклатура" теперь играет рольсредства дезинформации, скрывающей реальную структуру советского общества иего системы власти.[291] КУЛЬТ СТАЛИНА На эту тему написаны тонны книг. Скажу лишь несколько слов. Культ Сталинабыл элементом народовластия. Он рос главным образом снизу, хотя насаждался исверху. Сталин был народным вождем в самом строгом смысле слова. Гораздоболее народным, чем Ленин и все преемники Сталина. Все культы вождей посленего создавались аппаратом власти и средствами пропаганды сверху, безподдержки в массах населения. Они все были карикатурными с самого начала.Замечу также, что Запад в огромной степени способствовал культу Сталина. О ДОНОСАХ Пару слов о доносах. Ходили слухи, будто после хрущевского доклада былорешено уничтожить архивы "органов". Я готов в эти слухи поверить: хозяевамобщества надо было уничтожить следы своих прошлых преступлений. Во всякомслучае, Хрущев сам ухитрился ликвидировать все материалы, касающиеся егодеятельности в качестве одного из активных сталинских палачей. Те, кто помогХрущеву в этом, были щедро вознаграждены. В частности, в Киеве, где самыестрашные репрессии проводились под руководством Хрущева, было широкоизвестно, что этим делом занимался заведующий партийным архивом,награжденный за это Ленинской премией и избранный в члены-корреспондентыАкадемии наук, хотя он был полным ничтожеством в науке даже по украинскимкритериям. Но я очень сожалею о том, что доносы и вообще документы такого рода былиуничтожены. Дело в том, что они имели колоссальную ценность ссоциологической точки зрения. Мне случайно повезло в течение целой неделипросматривать десятки папок с доносами перед тем, как их должны былиуничтожить (так мне сказали). Тут я в концентрированной форме и в огромныхмасштабах увидел, чем на самом деле живут люди в фундаменте общества, каковымотивы и цели их деятельности. Я буквально почувствовал, какую роль играюттак называемые ничтожные явления. Уничтожение доносов — [292] огромнаяпотеря для науки. Тысячи людей, не подозревая об этом, в течение многих летсобирали уникальный материал для научных обобщений. И все впустую. НАСИЛИЕ, ПРАВО, МОРАЛЬ О сталинских репрессиях сказано также достаточно много. Ограничусь лишькраткими замечаниями в духе моей концепции сталинизма. В систему насилия были вовлечены миллионы людей. Сваливать вину за это нагорстку сталинцев, на органы государственной безопасности и на Сталина личноесть грубая фактическая и историческая ошибка. В основе насилия сталинскойэпохи лежала массовая добровольность. Насилие явилось средством организациистихии добровольности. Точнее говоря, насилие сверху явилось организациейстихии насилия, поднявшейся снизу. Считается, что в сталинские годы имело место систематическое нарушениенекоей законности. Это мнение есть исторический абсурд. В те годыпроисходило формирование специфических коммунистических правовых отношений.Нарушать какие-то правовые нормы было просто невозможно, поскольку они ещене вошли в практическую жизнь. Написанные на бумаге правовые нормы ещенельзя считать реальными правовыми нормами. Они скорее играли роль средствидеологии, пропаганды, а не роль норм, практически регулировавших жизньлюдей. Лишь к концу сталинского периода сложились более или менее устойчивыеправила поведения людей, допускавшие интерпретацию в понятиях права, да и толишь отчасти. Бессмысленно рассматривать судебные процессы тех лет в юридическихпонятиях. Они были явлениями вне правовых отношений. Они лишь принималивидимость правовых, чтобы произвести нужное впечатление на Западе ивоздействовать на свое население в желаемом для правящей клики духе. Этиявления имели свои нормы, ритуалы и процедуры, похожие на правовые, но малочто общего имевшие с последними. Обвинения людей сталинского периода в аморальности точно так же лишеносмысла. Дело тут не в том, что они [293] были моральными (они, как правило,не были такими) или руководствовались какой-то другой моралью. Дело в том,что они были поставлены в условия, в которых для принципов морали просто неосталось места. Правила морали вообще не всеобъемлющи. Часто ли политики,бизнесмены, генералы и другие категории людей на Западе следуют правиламморали?! Так что можно требовать от людей на низших уровнях иерархии,оказавшихся к тому же в жутких и непривычных обстоятельствах?! СТАЛИНСКИЙ ТИП РУКОВОДСТВА В сталинскую эпоху обнаружились огромные возможности коммунистическойвласти манипулировать массами. Власть присвоила также те функции, которыераньше выполняли частные владельцы и предприниматели. Это привело кбеспрецедентной гипертрофии волюнтаристского аспекта власти. Кроме того,коммунизм обнаружил способность быстро поднимать общество из состоянияразрухи на сравнительно высокий уровень. Возникла иллюзия неограниченныхвозможностей в развитии общества и способности власти использовать их,заставить общество стремительно прогрессировать во всех отношениях.Стремление высшей власти заставить общество жить и развиваться так, как тогохочет высшее руководство во главе с вождем, стало характерной чертойсталинизма как типа власти. Сталинизм еще не успел столкнуться в ощутимыхмасштабах с тем, что как само общество, так и его власть ограниченыобъективными закономерностями самого социального строя страны. Лишь Хрущевиспытал на себе границы системы власти, а Брежнев — социальной организациинаселения. Вторая важнейшая черта сталинского типа руководства — создание аппаратасверхвласти, стоящего над аппаратом партийно-государственным. Благодаря емувождь с его кликой мог обращаться к массам непосредственно, минуяпартийно-государственный аппарат и изображая его в глазах масс как одну изпричин недостатков и трудностей. Обе черты сталинского типа руководства можно отчетливо видеть внамерениях горбачевского руководства. Об этом я еще буду говорить в разделео горбачевизме.[294] КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ Сталинский период советской истории был периодом беспрецедентной вистории человечества культурной революции, коснувшейся многомиллионных массвсего населения страны. Это был сложный, многосторонний и противоречивыйпроцесс. Культурная революция была абсолютно необходимым условием выживаниянового общества. Человеческий материал, доставшийся от прошлого, несоответствовал потребностям нового общества во всех основных аспектах его: впроизводстве, в системе управления, в армии. Требовались миллионыобразованных и профессионально подготовленных людей. В решении этой проблемыновое общество продемонстрировало свое колоссальное преимущество: самымлегкодоступным для него оказалось то, что было самым труднодоступным дляпрошлой истории, — образование и культура. Оказалось, что гораздо легче датьлюдям хорошее образование и открыть им доступ к вершинам культуры, чем датьим приличное жилье, одежду, пищу. Доступ к образованию и культуре был самоймодной компенсацией за бытовое убожество. Люди переносили такие бытовые трудности, о которых теперь страшновспоминать, лишь бы получить образование и приобщиться к культуре. Тягамиллионов людей к этому была настолько сильной, что ее не могла остановитьникакая сила в мире. Всякая попытка вернуть страну в дореволюционноесостояние воспринималась как страшная угроза этому завоеванию революции. Бытиграл при этом роль второстепенную. И казалось, что образование и культураавтоматически принесут бытовые улучшения. И это происходило на самом деледля многих, что вселяло надежды на будущее. Культурная революция шла по трем основным направлениям: 1) ликвидациябезграмотности и повышение образовательного уровня взрослого населения; 2) создание колоссальной сети учебных заведений всякого рода для новыхпоколений; 3) централизованная и систематическая просветительскаядеятельность, создание публичных библиотек и читален, издание книг длямассового читателя, кинофильмы, театры, концерты, ра[295] дио. Заслугасталинизма в организации этого процесса бесспорна. И до сих пор не сделанони одного фундаментального исследования этого процесса. За кратчайший срокбыло подготовлено такое огромное число образованных людей и всякого родаспециалистов, что Советский Союз провел войну с Германией, не испытываяострого дефицита в людях в этом отношении. В частности, после сталинских"чисток" в армии и после первых поражений в войне с Германией удалосьудовлетворить потребности в офицерах. Выпускники школ буквально за несколькомесяцев благодаря образованию становились гораздо более лучшими офицерами,чем их малограмотные предшественники, прослужившие много лет в армии. ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ Все пишущие о сталинской эпохе много уделяют внимания коллективизации,индустриализации и массовым репрессиям. Но в эту эпоху произошло еще однособытие грандиозного масштаба, о котором пишут мало или умалчивают совсем, аименно — идеологическая революция. С точки зрения формирования новогообщества эта революция, на мой взгляд, не менее важна, чем все остальное. В сталинские годы определилось содержание идеологии, определились еефункции в обществе, методы воздействия на массы людей, наметиласьсовременная структура идеологических учреждений и выработались правила ихфункционирования. Кульминационным пунктом идеологической революции был выходв свет работы Сталина "О диалектическом и историческом материализме".Существует мнение, будто эту работу написал на самом деле не сам Сталин, акто-то другой или другие.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 peg perego 3 в 1    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/york/charleston/92738/ 

Так что периоды моей жизни совпадали с периодамиистории страны в смысле изменения моих умонастроений и форм борьбы завыживание и сохранение в качестве автономной личности.[310] ПОСЛЕ СМЕРТИ СТАЛИНА Сталин умер. Но в стране ничто не изменилось как непосредственноеследствие его смерти. Те изменения, которые происходили в стране, былинезависимы от Сталина и его смерти. Они начались при Сталине. Формальныепреобразования высших органов власти еще при жизни Сталина нисколько неменяли существа власти. После смерти Сталина они были ликвидированы, былавосстановлена прежняя структура высших органов власти, что тоже не изменилоничего по существу. На Западе этим ничтожным, на взгляд советских людей, изменениям в органахвласти придали огромное значение, как сейчас здесь преувеличивают значениегорбачевской суеты. Но даже среднеобразованные советские люди понимали (какони понимают и теперь), что все махинации в высших органах власти былисвязаны с борьбой за власть в правящей верхушке, и вообще игнорировали их.От того, что высший орган власти стал бы называться Президиумом ЦК КПСС, ане Политбюро ЦК КПСС, его статус и роль в системе власти не изменились бы. Вскоре после смерти Сталина у меня состоялся разговор с В. Громаковым,тогда секретарем партбюро факультета. Он сказал, что мне следовало бывступить в партию, что начинается такое время, когда мои антисталинскиенастроения могут быть полезными для страны, что, находясь в партии, я могусделать более, чем оставаясь беспартийным. Его слова мне показалисьубедительными. Он был одним из тех, кто дал мне рекомендацию. Другуюрекомендацию дал мне друг-враг Э. Ильенков. Не помню, кто дал третью. Осенью1953 года я был принят кандидатом в члены КПСС. Громаков оказался прав в том смысле, что после смерти Сталина в партийныхорганизациях учреждений и предприятий началась острая борьба. В этой борьбеприняли активное участие миллионы членов партии. Сталин умер, но остались сталинисты и образ жизни, сложившийся при нем. Асталинисты — это не горстка высших партийных руководителей, а сотни тысяч(если не миллионы) начальников и начальничков на всех постах грандиознойсистемы власти, сотни тысяч активис[311] тов во всех учреждениях ипредприятиях страны. Годы 1953 — 1956-й превратились в годы ожесточеннойборьбы с этим наследием Сталина. По форме это не была борьба, открытонаправленная против сталинизма. Никакой определенной линии фронта и никакогочеткого размежевания лагерей не было. Борьба проходила в форме бесчисленныхстычек по мелочам — по поводу кандидатур в партийные и комсомольские бюро,назначения на должности, присвоения званий и т. д. Но по существу это былаборьба против негативных явлений сталинского периода и сталинского режима.Вот некоторые особенности этой борьбы. Бывшие сталинисты все, за редкимисключением, перекрасились в антисталинистов или, по крайней мере, перестализаявлять о себе как о сталинистах. Лишь немногие потеряли посты и власть илибыли понижены. Большинство осталось. Многие даже сделали дальнейшие успешныешаги в карьере. Эта борьба происходила главным образом как перерождениемассы сталинистов в новую форму, соответствующую духу времени. Нопроисходило это под давлением массы антисталинистов, которые отчасти открытостали проявлять свои прежние тайные настроения, но главным образом появилисьтеперь, в новых условиях, когда исчезла острая опасность бытьантисталинистом и когда роль борца против сталинизма становилась более илименее привлекательной. Это не значит, что эта роль не имела своих неприятныхпоследствий. Но эти последствия уже не были такими, какими они могли бытьранее. Антисталинистское давление снизу становилось таким, что с ним нельзяуже было не считаться. Никакой четкой линии фронта в борьбе, повторяю, небыло. Она была распылена на бесчисленное множество стычек по конкретнымпроблемам, каждая из которых по отдельности была пустяковой, но суммакоторых составила проблему грандиозного исторического перелома. В этойборьбе порою бывшие сталинисты поступали как смелые критики отжившихпорядков, а антисталинисты выступали как реакционеры. Имела место мешанинаслов, действий и настроений. Но в ней вырисовывалась определеннаянаправленность, результировавшаяся потом в решениях XX съезда партии. Борьбашла внутри партийных организаций и органов власти и управления, что было неде[312] лом случая, а проявлением сущности самого социального строя, егоструктуры, роли упомянутых феноменов. О том, насколько еще силен был сталинизм, говорил тот факт, что ближайшиесоратники Сталина оставались на высотах власти. Сталина набальзамировали иположили в Мавзолее рядом с Лениным. Но уже ощущалось, что сталинизм изжилсебя и потерял былую силу. Репрессии прекратились. По поводу помещенияСталина в Мавзолей рассказывали анекдоты. Например, такие. Один журналистпосетил Мавзолей и спросил Ленина, как он себя чувствует после того, какСталина положили рядом с ним. Ленин ответил: "Не думал, что ЦК подложит мнетакую свинью". Другой анекдот. Два грузина пришли в Мавзолей. Сталина они,конечно, узнали. Один из них спросил другого, указывая на Ленина, кто этотакой лежит рядом со Сталиным. А другой ответил, что это — сталинский орденЛенина. За эти анекдоты не сажали. Начали появляться многочисленные"правдивые" рассказы о Сталине, имевшие характер анекдотов. Борьба, о которой я говорил, послужила основой и подготовкой хрущевского"переворота". Десталинизация страны началась еще до доклада Хрущева на XXсъезде партии. Доклад Хрущева был итогом этой борьбы. Фактическаядесталинизация страны произошла бы и без этого доклада и без решений XXсъезда партии, произошла бы явочным порядком. Хрущев использовал фактическиначавшуюся десталинизацию страны в интересах личной власти. Придя к власти,он, конечно, отчасти способствовал процессу десталинизации, а отчастиприложил усилия к тому, чтобы удержать его в определенных рамках. Ему неудалось до конца довести ни то ни другое, что потом послужило одной изпричин его падения. Десталинизация страны была сложным историческимпроцессом. И нелепо приписывать ее усилиям и воле одного человека синтеллектом среднего партийного чиновника и с повадками клоуна. И тем болеенелепо сравнивать роль Хрущева с ролью Горбачева. Хрущевский и горбачевскийпериоды имели противоположную социальную направленность. Хрущев осуществлялдесталинизацию страны, приведшую к брежневизму. Горбачев осуществляетдебрежневизацию страны, ведущую к новой форме волюнтаризма сталинского типа.[313] Но Громаков оказался не прав в отношении моего личного участия в этойборьбе. Я оказался человеком беспартийным по натуре, абсолютно непригодным квнутрипартийной борьбе. И в моих услугах и поддержке, как выяснилось, никтоне нуждался. Но я не жалею о том, что вступил в партию. Это открыло мневозможность лучше наблюдать жизнь советского общества, ибо наиболее активнаясоциальная жизнь в этом обществе протекает именно в партийных организациях.Благодаря пребыванию в партии я смог лучше разобраться в том, как устроена икак функционирует специфически коммунистическая система власти и управления.Я говорю так, глядя назад с точки зрения того, что мне удалось сделать многолет спустя. А тогда, в пятидесятые годы, я рассматривал вступление в партиюкак ошибку. Впрочем, я скоро к этому привык и рассматривал свое пребывание впартии как чистую формальность. На мою научную карьеру это не оказалосущественного влияния. Я был не единственным антисталинистом, вступившим в партию после смертиСталина. После смерти Ленина масса людей вступала в партию с намерениемпродолжать дело Ленина. Это был "ленинский призыв" в партию. Люди,вступившие в партию в "ленинский призыв", стали затем опорой сталинизма.После смерти Сталина масса людей вступила в партию с сознательным намерениембороться против сталинизма. Трудно сказать, в какой мере они способствовалидесталинизации страны. Летом 1953 года я проходил очередные военные сборы. На этот раз онипродолжались целых три месяца. В середине сборов вдруг отобрали летчиков,которые были кандидатами или членами партии, и на военном транспортномсамолете доставили на военный аэродром под Москвой. Формально мы должны былилетать в отряде самолетов, которые должны были образовать в небе слова"Слава КПСС!" во время предстоявшего воздушного парада. Я должен был летатьв букве "П" в слове "КПСС". Но потом выяснилось, что это был лишь предлогсосредоточить вокруг Москвы надежных военнослужащих, которых можно было быиспользовать против попытки захвата власти Берией. Последний начал стягиватьк Москве подчиненные ему войска МВД. В это время мой брат Алексей служил вКантемировской (или в Таманской, точно сейчас не [314] помню, в какой из нихименно) дивизии, располагавшейся в восьмидесяти километрах от Москвы. Ихдивизию подняли ночью по тревоге и ввели в Москву. Они окружили все зданияМВД, включая Лубянку. Все это было сделано быстро, так что москвичи почтиничего не заметили. О событиях в высшем руководстве ходили всякие слухи, в частности — будтоМолотов или Жуков лично застрелили Берию в Кремле. Мы не верили в ихнадежность и были в общем и целом равнодушны к ним. Это были верхушечные,"генеральские" дела. А у нас были другие интересы, другая жизнь, другаяориентация сознания. Солдаты не знают забот генералов. В ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ КРУГАХ В наших идеологических и философских кругах характер происходившей борьбыобнаружился особенно отчетливо. Тут были сосредоточены самые чудовищныемонстры сталинского периода. После смерти Сталина далеко не сразу потерялсвое положение в ЦК КПСС махровый сталинец Г.Ф. Александров (где-то после1956 года). Понизился академик М.Б. Митин. Но он остался академиком, занималбольше десяти различных постов и везде получал деньги. На посту редакторажурнала "Вопросы философии" остался М. Каммари, автор огромного труда о ролиСталина в истории. Теперь он срочно переписывал свой холуйский труд в новомдухе. И уже через год он вышел в свет с названием "Роль народных масс вистории". Я по этому поводу написал для стенгазеты стихотворение, в которомбыли слова от имени Каммари: "Я воспевать теперь намерен роль личности…тьфу, извиняюсь, масс". И за это я жестоко поплатился. После Каммариредактором журнала стал Митин. Кстати сказать, он был лучшим редакторомжурнала, чем сменившие его "либералы". Продвинулись по служебной лестницесталинисты П.Н. Федосеев и Ф.В. Константинов. Они по очереди былидиректорами института и академиками-секретарями Отделения АН СССР, сталиполными академиками. Федосеев стал вице-президентом Академии наук. Оба онизанимали одновременно множество руководящих постов. Короче говоря, всекрупнейшие [315] фигуры в идеологии сталинского периода сохранили в своихруках руководство идеологией. Десталинизация идеологии происходила под ихруководством. Один из самых гнусных сталинистов М.А. Суслов стал главойсоветской идеологии и со временем одной из главных и зловещих фигур всоветском руководстве. Но эти зубры идеологии были где-то наверху. Нам приходилось иметь дело состалинскими монстрами рангом поменьше. В Институте философии этих монстроввозглавляла Е.Д. Модржинская, бывшая начальником личной канцелярии Берии иполковником "органов". Она была необычайно энергичной и фанатичнойкоммунисткой. Во всяком случае, она претендовала на такую роль. Личность онабыла в высшей степени колоритная. В моей книге "Желтый дом" она послужилапрототипом для "Суки Тваржинской". МОЯ ЖИЗНЬ Весной 1954 года я сдал свою диссертацию на обсуждение на "малом" ученомсовете. Обсуждение превратилось в настоящее сражение, длившееся более шестичасов. Профессора обвиняли меня во всех возможных отступлениях отмарксизма-ленинизма. Студенты и аспиранты моей группы громили их ивысмеивали их невежество. На обсуждение пришло много людей с другихфакультетов и даже извне университета — слух о необычной диссертациираспространился по Москве. Пришел, в частности, молодой кинорежиссер Г.Чухрай с группой своих артистов. Потом мы стали друзьями. С Чухраем меняпознакомил мой друг Карл Кантор, о котором я уже упоминал. Ученый совет решил не выпускать диссертацию на защиту на "большом" ученомсовете. После обсуждения мы с Карлом и Чухраем пошли к М. Донскому, одному изведущих тогда советских кинорежиссеров, надеясь на то, что тот сможет мнепомочь. Наши надежды оправдались. Тогдашний заведующий отделом пропаганды ЦККПСС Г.Ф. Александров, бывший одним из ближайших идеологических советниковСталина, был другом М. Донского. Последний позвонил Александрову, [316]рассказал о решении ученого совета не допускать диссертацию на защиту.Александров пообещал уладить дело. Буквально через день мне сообщили, чтоученый совет пересмотрел свое решение путем личного опроса членов совета, имоя диссертация была допущена к защите. Таким образом, один из самых заядлыхбывших сталинистов поддержал работу бывшего антисталиниста, даже непосмотрев ее. Такие явления в сталинские годы были возможны. Я уверен в том,что в послесталинские "либеральные" годы такие книги, как "Тихий Дон"Шолохова и "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" Ильфа и Петрова, не былибы напечатаны — не допустили бы сами писатели. Опять-таки один из парадоксовсоветской жизни: если бы сталинисты во главе с Г. Александровым удержалисьеще три-четыре года, моя немарксистская диссертация о Марксе была бынапечатана, я сразу стал бы доктором наук и профессором, а может быть, былбы даже назначен на высокий пост. Несмотря ни на что, у сталинистов былобольше пиетета к таланту, чем у "либералов". Защита диссертации тоже превратилась в манифестацию. Многие выступавшиетребовали напечатать ее. Это напугало философское начальство. Степенькандидата мне присудили, но потом четыре года не утверждали:покровительствовавший мне Александров потерял все свои позиции. Диссертациюизъяли из открытого фонда Библиотеки имени В.И. Ленина и из Библиотеки имениГорького (последняя — университетская библиотека). Выдавали ее читать толькопо особому разрешению. Насколько мне известно, этот запрет сохранился вплотьдо выхода "Зияющих высот". Один из моих почитателей попытался в 1977 годуполучить разрешение, но ему отказали. Одна характерная деталь, связанная с диссертацией. Пока Сталин был жив, япринципиально не хотел ссылаться на него, как это по обязанности делали все.Мой научный руководитель не хотел выпускать главы диссертации на обсуждениена кафедре из-за этого. После смерти Сталина сразу же прекратились ссылки нанего. Я из духа противоречия включил работу Сталина "О диалектическом иисторическом материализме" в список использованной мною литературы. Мойнаучный руководитель на сей раз был категорически против. Стали[317] низмпустил корни в души людей настолько глубоко, что сталинисты начали предаватьсвоего кумира сразу же. как только предательство становилось неопасным идаже выгодным для них. Последующая история страны дала бесчисленные примерытакого рода. Шут Хрущев, плясавший и кривлявшийся по приказу Сталина,превратил критику Сталина в личное оскорбление и окарикатуриваниепоследнего. ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ В декабре 1954 года я был принят на работу в Институт философии Академиинаук СССР. Произошло это при довольно комичных обстоятельствах. В Институтефилософии уже знали обо мне и о моей диссертации. Институтские монстры воглаве с Модржинской были категорически против принятия меня на работу винститут. Модржинская специально приходила на факультет наводить обо мнесправки. Она сколотила целую группу с целью предотвратить мое поступление винститут — у нее был нюх старой чекистки, она чуяла, что я — "не нашчеловек". Так что никаких шансов поступить в Институт философии у меня небыло. Но вот однажды я присутствовал там на ученом совете, на которомзащищалась докторская диссертация. Диссертант, бывший сталинист, теперьстал, как и многие другие бывшие сталинисты, антисталинистом. Меня этовозмутило. Я выступил и охарактеризовал поведение диссертанта как типичнуюподлость. Я сказал тогда в заключение восточную пословицу: "Мертвого льваможет лягнуть даже осел". Директором института был Ц.А. Степанян, бывшийсталинист. Услышав мое выступление, особенно последнюю фразу, он молча вышелиз зала и отдал приказ зачислить меня в институт на должностьмашинистки-стенографистки — это была единственная свободная ставка. Так япопал в Институт философии АН СССР. Через несколько месяцев меня перевели вмладшие научные сотрудники. Забавно, что со мной и на этот раз серьезно беседовали представителирайкома партии и "органов". Они тоже восприняли мое выступление как защитуСталина [318] и расценили его как противоречащее новой генеральной линиипартии. Важно было не то, что ты говорил по существу, а то, насколькоговоримое тобою соответствовало общей установке. Важно было не то, кудаименно шла масса людей, а то, чтобы и ты шел в ногу с нею. Еще в сталинскиегоды рассказывали такой анекдот один старый большевик в пункте анкеты, вкотором спрашивалось, колебался ли он в проведении генеральной линии партии,написал, что он колебался вместе с генеральной линией партии. Этот анекдотрассказывали открыто, над ним открыто смеялись, но за это почему-то несажали. АНТИСТАЛИНИСТСКОЕ ДВИЖЕНИЕ Я пришел в Институт философии АН СССР в конце 1954 года, когда там ужесуществовала влиятельная антисталинистская группа. Эта группа — явление,характерное для того времени. Такого рода группы возникали тогда повсюду втой или иной форме. Хотя они и не объединялись в единое антисталинистскоедвижение с четко сформулированными лозунгами, все же есть основания говоритьв данном случае о них как об элементах массового движения. Организационноеединство исключалось условиями коммунистического общества. Но оно и нетребовалось. Однообразие условий и проблем во всех подразделениях советскогообщества тех лет обусловливало одинаковую направленность такого рода групп иотдельных личностей. У нас в институте антисталинистскую группу возглавлял В П. Доброхвалов -личность, заслуживающая огромного уважения и памяти потомков. Заслуживающая,но, увы, не удостоившаяся. По образованию Доброхвалов был биологом,защитившим кандидатскую диссертацию еще до войны. Во время войны былофицером, потом фронтовым журналистом, стал полковником. После войны работалв газете "Красная Звезда". В институт попал как человек, интересующийсяфилософией естествознания. Он был человеком умным и мужественным. Вместе стем был опытным во всякого рода внутрипартийных делах. В группу Доброхваловавошли [319] молодые сотрудники и аспиранты. Мы в нем единодушно призналисвоего лидера. Он действительно был прирожденным вождем сталинского периода.Но его способности вождя оказались направленными в другую сторону — противсталинизма. Доброхвалов возглавлял борьбу против сталинистских монстров в течениепяти лет. Надо сказать, что эта борьба была далеко не безопасной.Прекратились массовые сталинские репрессии, но в ход пошли другие методы. Вотношении меня, например, с первого дня работы в институте была организовананастоящая травля. Мою диссертацию не утверждали. Мои статьи не печатали.Редактор "Вопросов философии" Каммари заявил, что, пока он жив, ни одно моесочинение не будет нигде напечатано. Он сдержал слово. Печататься я началлишь после его смерти, причем сначала в Польше и Чехословакии и лишь затем усебя дома. Нескольких молодых сотрудников уволили из института. СамогоДоброхвалова в конце концов выжили из института, испортив всякого родаклеветническими измышлениями всю его последующую жизнь. Причем это сделали"либералы" при поддержке сталинских монстров. Я восхищаюсь этим человеком ипользуюсь случаем, чтобы воздать ему должное. Тактика Доброхвалова заключалась в следующем расколоть сталинистскихидеологов и философов на две группы, вынуждая "левую" их часть, имевшуюформальную власть, бороться против "правой" части, имевшей фактическоевлияние в коллективах. Тактика эта полностью оправдала себя. В течение этихпяти лет удалось добиться того, что из института уволили несколько десятковнаиболее гнусных сталинских монстров и на их место набрали молодых людей,гораздо лучше образованных и более "либеральных" в своих воззрениях инастроениях. Сталинским зубрам вроде Митина, Федосеева, Константинова,Юдина, Иовчука, Степаняна и других навязали роль десталинизации советскойидеологии и философии. Это были годы неутомимой и последовательной борьбы, выражавшейся втысячах мелочей. Наша институтская стенная газета стала органом и орудиемборьбы. Она приобрела широкую известность, не раз была при[320] чинойбольших скандалов, не раз обсуждалась на уровне партийных органов вплоть доЦК КПСС, не раз запрещалась. Вокруг газеты сложилась группа художников,фельетонистов, поэтов. Выпуск стенгазеты превращался в праздничное событие.Мы с Э. Ильенковым рисовали карикатуры, выдумывали подписи. Потом к намприсоединились художники Б. Драгун и Е. Никитин. Великолепные сатирическиестихи сочинял Лев Плющ, бывший старший лейтенант. Жизнь его потом сложиласьпечально. Он был одним из тех, кто послужил прообразом поэтов в моих книгах.Несколько позднее в газете стал участвовать другой поэт Э. Соловьев, ставшийавтором ряда книг по философии, имевших успех. Фельетоны для газеты писализвестный советский философ А. Гулыга. Он был долгое время редакторомгазеты. Замечу между прочим, что газета играла в институте выдающуюся рольвплоть до начала семидесятых годов. А в первые послесталинские годы ее рольбыла особенно эффективной. Другими формами нашей борьбы было участие в партийных собраниях,заседаниях ученых советов и кафедр, в симпозиумах и конференциях. Почти всеони превращались в маленькие и порою серьезные битвы. Борьба шла за каждуюмелочь — за формулировки резолюций собраний, за кандидатуры в партийныебюро, за премии, за рекомендации в печать книг или за отклонения.Модржинскую, например, каждый раз кто-то выдвигал в партийное бюроинститута, и каждый раз мы проваливали ее. Расширялись и умножалисьфилософские учреждения. Стремительно росло число выпускников учебныхзаведений. Они просто численно стали подавлять сталинистов, не говоря уж олучшей образованности и раскованности. Как я уже говорил, после смерти Сталина мой антисталинизм потерял дляменя прежний смысл. То, что происходило в сталинские годы, вызывало у меняпротест, гнев, возмущение. А то, что стало происходить в послесталинскиегоды, стало вызывать у меня презрение. Появилось осознанное стремлениевыработать свой жизненный путь. Мое участие в институтской "фронде" сталоопределяться просто качествами характера, дружескими отношениями,сатирическим отношением к [321] философской среде и еще тем, что мой путьвременно совпал с путем послесталинских антисталинистов и либераловпреуспевающего хрущевизма. БЫТ Первый раз я женился в 1943 году. Это был случайный брак военноговремени. От этого брака у меня сын Валерий (родился в 1944 году), с которыму меня были всегда хорошие отношения. Они и остаются такими до сих пор. Этотбрак расторгнут вскоре после войны. Вторично я женился в 1951 году надевушке, с которой учился на одном курсе в университете. В 1954 году у насродилась дочь Тамара. Мы с трудом нашли комнату. Снимать комнату в советскихусловиях — это совсем не то же самое, как снимать жилье в странах Запада. Жильцы квартир, сдающие комнаты или части комнат (угол, койку), неявляются собственниками квартир и комнат, хотя и живут в них постоянно ипередают детям. Сдают они часть своей жилой площади практически нелегально.И стоит это для людей с малой зарплатой очень дорого. С детьми пускаютнеохотно. И весьма ограничивают в бытовом поведении. Жена имела право нагодичный отпуск, но за свой счет. Моя стипендия была мизерная. Приходилосьподрабатывать. В школах я уже не работал: преподавание логики и психологии вшколах после смерти Сталина отменили. Но теперь я мог подрабатывать болеелегкими путями: вел занятия в вечернем университете марксизма-ленинизма,рецензировал курсовые работы слушателей Высшей партийной школы, отвечал написьма в журнале "Коммунист". Больше всего я заработал, помогая сочинитьдиссертацию какому-то грузинскому чиновнику. Так что мы с грехом пополаммогли существовать. Через год жена стала получать на работе зарплату ииногда гонорары за статьи. Мне в институте стали платить зарплату младшегонаучного сотрудника. В 1956 году жене дали от работы комнату размером 8 кв.м. Мы были счастливы. Я в моем институте не мог рассчитывать на получениежилья: когда меня брали на работу, с меня взяли подписку, что я не будупретендовать на это. В этой комнатушке мы прожили до 1961 года. [322] Семейная жизнь по многим причинам не ладилась. Жена работалажурналисткой, много времени проводила в газете, часто дежурила по ночам иразъезжала по стране. Дочь родилась больная — с дефектом ноги ипозвоночника. На меня обрушилось горе. Болезнь дочери сыграла в моей жизнироль очень значительную. Вылечить ее во что бы то ни стало превратилось,наряду с научными интересами на работе, на много лег в одну из главныхжизненных целей. Я должен был проводить с дочерью все свободное от работывремя, выходные дни, отпуска. Я разработал для нее свою систему лечения.Научил ее плавать, скрыв от тренеров ее болезнь. Уже в десять лет онапринимала участие в серьезных спортивных соревнованиях и занимала призовыеместа. Дома я сделал для нее ящик с песком, в котором она "ходила" каждыйдень по нескольку раз, в общей сложности до часа. Несколько раз ездил с нейдикарем в Крым, где заставлял ее часами плавать и ходить по песчаному берегуморя иногда более десяти километров в день. Слово "дикарем" означает, что мыобо всем должны были заботиться сами, в том числе должны были часами стоятьв очередях, чтобы поесть. Регулярно ходил с дочерью в туристические походыпо Подмосковью, таская на себе еду на несколько дней и ночуя в палатке. Всеэто вырывало меня из нормальных общений с другими людьми, обрекало наодиночество. Для меня это было мучительно, так как по натуре я всегда былсклонен к коллективистской жизни. Я был склонен к разговорам, которые былидля меня формой уяснения проблем для самого себя, а тут я был обречен намолчание и на диалог с самим собою. Но в этом вынужденном молчании иодиночестве были и свои плюсы. Я был вынужден вести упорядоченный образжизни, занимался спортом. В эти годы я выработал все свои основные идеи, касающиеся пониманияобщества и принципов жизни. Дочь выздоровела полностью. В 1964 году медицинская комиссия вЦентральном институте ортопедии установила, что она совершенно здорова. Помнению врачей, это был уникальный случай. Он был даже описан в какой-токниге (кажется, в докторской диссертации заведующего отделением).Разумеется, врачи приписали заслугу себе. Но меня это нисколько не обидело.Я уже [323] привык к этому времени к тому, что люди охотно присваивают себерезультаты чужого труда. И к тому же я не претендовал на вклад в медицину. Мои надежды на нормальную семейную жизнь не оправдались. Наш бракпревратился в пустую формальность и источник неприятностей. Лишь долг переддочерью и практическая невозможность жить раздельно поддерживали его. Удочери рано обнаружились способности к рисованию. И мне приходилосьпроводить с ней время не только в бассейне, но и в кружках рисования иживописи. Посвящать свою жизнь служению чему-то и кому-то стало чертой моегохарактера. В том же 1956 году получили отдельную трехкомнатную квартиру моиродители, братья и сестра. В одной комнате стали жить мать, отец и сестраАнна с мужем и сыном.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 ночные сорочки для детей    
 Плитка для ванной La Platera Passione 

В другой комнате — брат Алексей с женой и двумядетьми. В третьей брат Владимир с женой и дочерью. Но это было колоссальнымблагом для них. Хотя у них было тесно по нынешним критериям, я часто ночевалтам, особенно после семейных ссор. И мне там были рады. Вечером обычно всесобирались в комнате родителей и сестры. Хотя еда была скудная и очень редкопоявлялось вино, мы были веселы. Жизнь явно улучшалась. Братья учились иделали хотя и маленькие, но все же успехи в работе. И общее настроение встране было на подъеме. ХРУЩЕВСКИЙ "ПЕРЕВОРОТ" Говоря о хрущевском "перевороте", как и о любом другом значительномсобытии и периоде советской истории, надо различать его внешние признаки,специально обнаруживаемые и подчеркиваемые для общественного сознания изаметные для любого, даже самого невежественного и глупого наблюдателя (т.е. заметные для всех), и глубинные явления, образующие социальную сущностьэтого явления и обнаруживаемые лишь в результате серьезногопрофессионального исследования. Этот общий принцип познания сложныхсоциальных явлений игнорируется как в Советском Союзе, так и на Западе.Игнорируется по разным причинам, но игнорируется. Во-первых, увидеть по[324]верхностные и специально пропагандируемые признаки легко, а докопаться доскрытых не так-то просто. Для этого мало проглядеть газеты и послушатьрадио. Нужны усилия, нужна специальная подготовка, нужны методы, которые неимеются в наличии или отвергаются специалистами (как это имеет место вотношении познавательных приемов диалектики). А во-вторых, в истинезаинтересованы лишь одиночки. Множество людей, в чьих руках находится делопознания и средства массовой информации, имеют совсем иные интересы, ничегообщего не имеющие со служением истине. Они вольно или невольно прилагаютусилия к тому, чтобы помешать объективно-научному пониманию социальныхявлений определенного рода. Так было и так обстоит дело со всеми важнейшимиявлениями советского общества и его истории, включая хрущевский период. Социальную сущность явлений, о которых идет речь, образуют не некиесекреты Кремля и закулисные махинации, которые стремятся разгадать западныеразведывательные службы и кремленологи и которые становятся сенсациями всредствах массовой информации Запада. Такие секретные и сенсационные явлениясуть еще в большей мере пена исторических процессов, чем любые другие.Сущность интересующих нас явлений образуют точно так же обыденные, доступныенаблюдению эмпирические факты. Но чтобы понять, что именно они образуютсущность видимых явлений, нужны особые методы исследований всей совокупностиявлений реальности, нужно следовать определенным принципам научной этики,нужно иметь мужество пойти против общепринятых мнений и быть готовым к тому,что мир не встретит с восторгом твои открытия. Внешне хрущевский "переворот" выглядел так. Хрущев зачитал на XX съездепартии доклад, разоблачавший "отдельные ошибки периода культа личности".Доклад зачитали во всех партийных организациях. Никакого обсуждения не было.Просто предлагалось принять его к сведению. Одновременно всем партийныморганам были даны инструкции, что делать. Убрали портреты, бюсты и памятникиСталина. Прекратили ссылки на него. Позднее выбросили труп Сталина изМавзолея. Сделали кое-какие послабления в культуре, особенно в литерату[325]ре и кино. Заменили каких-то деятелей сталинского периода в руководстве.Стали предавать гласности кое-какие неприглядные факты прошлого. На Сталинаначали сваливать вину за тяжелое положение в стране и за потери в ходевойны. Все эти и другие факты общеизвестны. Совокупность этих фактов иназывают десталинизацией советского общества. Что означала эта десталинизация по существу с социологической точкизрения? Сталинизм исторический как определенная совокупность принциповорганизации деловой жизни страны, принципов управления и поддержания порядкаи принципов идеологической обработки населения сыграл свою великуюисторическую роль и исчерпал себя. Он стал помехой для нормальной жизнистраны и дальнейшей ее эволюции. В силу исторической инерции он еще сохранялсвои позиции. Миллионы людей, которые были оплотом сталинизма, привыкли и неумели жить по-иному, сохраняли свои руководящие позиции и влияние во всехподразделениях общества. Вместе с тем в стране отчасти благодаря сталинизмуи отчасти вопреки ему созрели силы и возможности его устранения. В годывойны и в послевоенные годы предприятия и учреждения страны уже во многомстали функционировать не по-сталински. Благодаря культурной революцииизменился человеческий материал, и потери в войне не остановили этотпроцесс. В массах населения назрела потребность жить иначе, назрел протестпротив сталинских методов, ставших бессмысленными. В сфере управления обществом сложился государственный чиновничий аппарат,который стал играть более важную роль сравнительно с аппаратом сталинскогонародовластия и сделал последний излишним. В сфере идеологии сталинскийуровень идеологии перестал соответствовать интеллектуальному уровнюнаселения и его настроениям. В стране выросли огромные кадры идеологическиподготовленных людей, которым сталинские идеологи казались примитивными имешали делать то же дело лучше, чем раньше. Десталинизация страныпроисходила вопреки всему и несмотря ни на что, происходила объективно,явочным порядком. Происходила как естественный процесс созревания, роста,усложнения, дифференциации социального организма. Так что [326] хрущевский"переворот" означал приведение официального состояния общества всоответствие с его фактическими тенденциями и возможностями. Хрущевский "переворот" имел успех лишь в той мере, в какой он былофициальным признанием того, что уже складывалось фактически. Он имел успехлишь в той мере, в какой нес облегчение и улучшение условий жизни широкиммассам населения. Он был прежде всего в интересах сложившегося к томувремени мощнейшего слоя руководящих работников всех сортов и уровней(начальников и чиновников), которые стремились сделать свое положениестабильным, обезопасить себя от правящей сталинской мафии, опиравшейся наорганы государственной безопасности и массовые репрессии, и от мафий такогорода на всех уровнях социальной иерархии. Этот правящий слой больше всех былподвержен произволу народовластия. Он стал господствующим фактически и хотелиметь личные гарантии своего привилегированного положения. НАША РЕАКЦИЯ Доклад Хрущева на XX съезде партии читался у нас в институте на закрытомпартийном собрании. Но содержание его не было секретом. Он произвелвпечатление тем, что был сделан на высшем уровне и одобрен высшимипартийными органами и теми конкретными данными, какие в нем приводились. Нопринципиально нового он для нас ничего не содержал. Все продолжалось так,как уже наметилось до этого. Как я уже сказал, убрали лишь портреты и бюстыСталина, запретили ссылки на его сочинения. Когда уносили огромный бюстСталина из зала заседания института в подвал, его уронили на лестнице иразбили. Завхоз института, бывшая восторженной сталинисткой, сказала поэтому поводу: "Туда ему и дорога!" У меня такого рода явления вызывалиотвращение и возмущение тем, что в них проявлялись гнусные качествасоветского человека. Особенно противно было видеть, как бывшие сталинскиехолуи начали изображать из себя жертв "культа личности" и циничноиспользовать новую конъюнктуру в своих корыстных интересах. Это явление,[327] как выяснилось впоследствии, стало характерным для советскогочеловека. В горбачевские годы многие ловкачи, процветавшие при Брежневе,тоже стали изображать из себя жертв брежневизма, поскольку это оказалосьчрезвычайно выгодным. В хрущевские же годы такое массовое хамелеонство былоновостью. В среде людей, с которыми мне приходилось тогда сталкиваться, ходил слух,будто зачитанный Хрущевым доклад был подготовлен еще помощником Берии, будтоБерия сам собирался его зачитать, и это якобы было главной причиной того,что его убрали. Несколько лет спустя я встретил человека, который утверждал,будто этот доклад был приготовлен для самого Сталина, будто Сталин самсобирался выступить в роли освободителя от террора, который без его ведомаучинили его соратники. Сейчас невозможно установить, насколько правдивы былитакие слухи. Это и не важно. Важно то, что в них проявлялось убеждение вобъективной предрешенности крушения легенды сталинизма и десталинизациистраны. ОПТИМИСТИЧЕСКИЕ ГОДЫ При Хрущеве в наших кругах началась веселая, радостная и даже разгульнаяжизнь. Мы были молоды. Начинались первые успехи. Защищались диссертации.Печатались первые статьи и книги. Присваивались первые звания. Делалисьпервые шаги в служебной карьере. Началась оргия банкетов. Успехи былидостаточно ощутимы, чтобы создать общий оптимистичный тонус жизни. Они ещебыли не настолько заметны, чтобы соображения карьеры и стяжательства сталиразделять нас на разные социальные категории. Так что в наших компанияхучаствовали пока еще на равных правах самые различные личности: работник ЦКи известный журналист А. Бовин; будущие диссиденты и эмигранты Б. Шрагин, А.Пятигорский и Н. Коржавин (Мандель); будущий редактор журнала "Вопросыфилософии", помощник высшего партийного чиновника Демичева, академик ипомощник Горбачева, член Политбюро ЦК КПСС И. Фролов; будущий директорИнститута психологии В. Давыдов; будущий известный философ Э. Ильенков,который бу[328] дет членом комиссии, подготовившей судилище надо мною вИнституте философии (по поводу "Зияющих высот"), будущий редактор журнала"Коммунист" Н. Биккенин; будущий помощник высокого партийного чиновника иоколодиссидент Ю. Карякин; будущий скульптор и эмигрант Э. Неизвестный имногие другие лица, ставшие известными в брежневские годы. В эти годы началосвою успешную карьеру поколение всякого рода карьеристов, составивших затеминтеллектуальную элиту брежневского руководства и всплывших на поверхность вгорбачевские годы. Многие из них появлялись в наших кругах, наши путипересекались в частных компаниях, на бесчисленных заседаниях, на банкетах. Наше единство (если тут уместно это слово) определялось не какими-тообщими принципами и единством цели. Ничего подобного не было изначально. Мывсе с самого начала видели наши различия, знали, кто и что есть. Оноопределялось просто тем, что нам приходилось сталкиваться друг с другом поработе и по сфере активности вообще, и мы испытывали друг к другу какие-тосимпатии. Общая атмосфера в стране для нас была такая, что наши различия ещене разъединяли нас принципиально. Будущие сотрудники партийного аппарата ещевыглядели потенциальными деятелями культуры. Актуальные сотрудники КГБ итого же партийного аппарата еще пьянствовали вместе с деятелями культуры,изображая покровителей наук и искусств. Короче говоря, начинались годы нетолько политического, но и идеологического, и психологического, икарьеристического либерализма. Они описаны мною в "Зияющих высотах". Надо сказать, что отличие этих лет от сталинских было весьма ощутимым. Имы все понимали это, чувствовали это и, естественно, использовали это. Намказалось, что пришло именно наше время стать важными фигурами если не вполитической, то, по крайней мере, в идейной и культурной жизни страны. Во второй половине пятидесятых годов Институт философии АН СССР, где яработал, стал превращаться в один из ведущих идейных центров страны, а сточки зрения свободы мысли — в самый значительный центр свободомыслия. Втесной связи с институтом были журнал "Вопросы философии", редакция"Философской эн[329] циклопедии" и философский факультет университета.Директором института был бывший сталинист П. Федосеев, а затем — Ф.Константинов, редактором "Вопросов философии" бывший сталинист И. Митин,редактором энциклопедии — бывший сталинист Ф. Константинов. Но тон задавалимолодые и сравнительно молодые (в районе сорока и более лет) философы, вбольшинстве окончившие образование уже в послесталинские годы. Возникломножество журналов и издательств, тяготевших к Институту философии как кидейному центру и поставщику авторов. Появилось довольно большое числоэнтузиастов, сделавших много для оздоровления идейной атмосферы в философиии околофилософских кругах, а через них — в интеллектуальной и творческойсреде вообще. Среди этих людей были такие, которые впоследствии приобрелиизвестность, например П. Копнин, Э. Ильенков, В. Давыдов, П. Гайденко, Э.Соловьев, Э. Араб-Оглы, М. Мамардашвили, А. Гулыга, И. Нарский, А.Богомолов, Ю. Замошкин, Н. Мотрошилова, Б. Грушин, Шубкин и многие другие.Но большинство осталось неизвестными, хотя их фактическая роль воздоровлении идейной ситуации в стране была неизмеримо значительнее, чем этостало известно. Эти люди были работниками невысокого ранга. Но от нихзависела публикация книг и статей. Они консультировали начальников болеевысокого ранга, готовя им статьи, книги и доклады. Хочу в этой связиупомянуть имя Г. Гургенидзе, долгие годы работавшего в "Вопросах философии".Это был человек редкостных моральных качеств, фронтовик, настоящий коммуниств том смысле, о каком я говорил выше. Он, оставаясь в тени, сделал дляпубликации в журнале молодых авторов и для повышения интеллектуальногоуровня журнала больше, чем кто бы то ни было. Мои статьи в "Вопросахфилософии" стали публиковать благодаря его усилиям. Первую мою статью онопубликовал под псевдонимом, чтобы обмануть бдительность редактора. Хочуотметить также большую роль, которую сыграли старые профессора, сохранившиедостоинство в сталинские годы, в особенности такие, как Асмус, Бакрадзе,Лосев, Маковельский. Одним словом, хрущевские годы были годами десталинизации советскойидеологии, философии, культуры, во[330] обще — духовной жизни страны. Этобыл длительный и болезненный процесс. Он оказался весьма ограниченным. Нокогда он начался, он породил оптимизм и энтузиазм, выходивший за рамкипотенциальных возможностей социальной системы. Кое-кто воспользовался этим ипошел настолько далеко, насколько позволяли его личные способности итворческие амбиции. Я эту ситуацию в стране использовал максимально. Япрорвался благодаря ей. Вместе с тем тогда с самого начала давали о себе знать объективныефакторы нашего общества, отрезвлявшие общее опьянение. Мы все понимали, чтодля закрепления и усиления жизненных успехов нужно было избрать один из двухвозможных путей: либо настоящий вклад в культуру, либо действия по законамприспособления и карьеры. Большинство пошло по второму пути, используя своималенькие способности и более или менее приличное образование как средство.Но лучшие сравнительно с людьми сталинского периода способности иобразование, а также "либерализм", придававший им видимость оппозиционеров,породили у этих людей непомерно высокое самомнение, ставшее затем одной изчерт горбачевизма: они сами вообразили себя идейными лидерами общества истали изображать из себя "диссидентов у власти". Пройдя школу разврата видейных бардаках хрущевских и брежневских лет, эти люди, выбравшись наповерхность, стали изображать идейное и творческое целомудрие. Нам всем ссамого начала было ясно, что нужно было окунуться в трясину, болото ипомойку советской реальности, чтобы действительно приобщиться к правящей изадающей тон жизни элите общества. Встав на этот путь, "лучшие люди"хрущевских лет сами заглушили загоревшийся было энтузиазм и превратились ктому моменту, когда они смогли сказать "Остановись, мгновенье!", в одно изсамых гнусных порождений советской истории. ДРУЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ Хрущевские годы были годами расцвета дружеских взаимоотношений в техкругах, в которых мне приходилось вращаться. Во всяком случае, я не могупожаловать[331] ся на недостаток таких отношений. Я не могу здесьперечислить всех людей, с которыми у меня были дружеские отношения в этигоды, так как их было очень много. Я не могу назвать никого, с кем у менябыли бы лично плохие отношения. Ко мне лично прекрасно относились даже те,кто причинял мне зло. В этом смысле моя ситуация была чисто социальной, дотакой степени социальной, что трудно было понять, откуда исходило зло.Бывший заведующий кафедрой логики В. Черкесов, который написал на меня доносв экспертную комиссию, утверждавшую ученые степени, много раз заявлял, что ябыл самым способным логиком в советской философии. Упоминавшаяся вышеМодржинская устраивала мне возможность подрабатывать в вечернем университетемарксизма-ленинизма. С моими коллегами, провалившими мою книгу, мыотправились после этого в ресторан и весело отметили это радостное событие.Чтобы понять, почему и как это было возможно, надо вспомнить о тех качествахи принципах поведения, которые я вырабатывал в себе с детства. Я к людямотносился всегда сугубо лично, игнорируя исполняемые ими социальные роли иследствия этих ролей в моей судьбе. Я никого и никогда не считал моим личнымврагом, хотя многие воспринимали сам факт моего существования как личнуюугрозу. Вообще должен сказать, что в хрущевские годы и в первые годы брежневскогоправления (до семидесятых годов) жизнь в наших кругах была интересной,динамичной и веселой, несмотря ни на что. Спад начался в конце шестидесятыхгодов, в особенности после подавления чехословацкого "бунта". Думаю, чтосоветское руководство испугалось возможности аналогичного "бунта" у себядома. Ведь в Чехословакии все началось с философских кругов! У нас начали постепенно "закручивать гайки". РАБОТА Годы 1955 — 1956-й я работал над идеями моей кандидатской диссертации. Яхотел придать им логически завершенную форму. При этом я вышел за рамкиматериала "Капитала" Маркса и решил иллюстрировать приемы [332] методавосхождения от абстрактного к конкретному (в моем понимании -диалектического метода) на материале анализа советского общества. В 1956году я закончил книгу и представил на обсуждение в сектор диалектическогоматериализма (сектора логики еще не было). Книгу разгромили, причем несталинисты, а "либералы" во главе с заведующим сектором П.В. Копниным. Копнин был характерным и ярко выраженным "либералом" хрущевского ибрежневского периода. Мы с ним дружили с 1938 года. Вместе поступали в ИФЛИ.Во время войны он как-то избежал армии и фронта. Когда я демобилизовался изармии, он уже защитил кандидатскую диссертацию. Когда я попал на работу вИнститут философии, он был уже в докторантуре. Вскоре он защитил докторскуюдиссертацию и стал заведующим нашим сектором. Он был человеком приятным вобращении, легким, веселым и остроумным. И чрезвычайно ловким вкарьеристическом отношении. Вот один из его "трюков". На каком-то важномсовещании идеологических работников речь шла о творческом подходе кмарксизму. Он сказал, что в марксизме многое нуждается в пересмотре. Хотя инаступил "либеральный" период, но до такой смелости дело еще не дошло. Взале наступила мертвая тишина. И тогда Копнин, выдержав паузу, сказал, чтоэтот пересмотр марксизма уже осуществлен: это сделал Ленин. Зал вздохнул соблегчением и разразился бурными аплодисментами. Копнин сделал блестящую карьеру. Стал директором Института философии вКиеве, членом Академии наук Украины, членом-корреспондентом АН СССР и затемдиректором нашего института. Если бы он не умер сравнительно молодым (ему небыло пятидесяти), он наверняка стал бы одной из ведущих фигур в советскойидеологии. Став директором института, Копнин первым делом дал всем понять, что неимеет со мной ничего общего, и завел дружбу с бывшими сталинистами Иовчуком,Федосеевым, Константиновым и даже Митиным. Он поступал в соответствии справилами делания большой карьеры. Дружба со мной могла ему повредить. При обсуждении моей книги он уличил меня в логическом позитивизме,предложил не рекомендовать книгу к печати и посоветовал мне обратитьсяполностью к логике. И я ему благодарен за это. [333] Книгу я тогда уничтожил. Но от идей ее не отказался. Впоследствии я ихчастично опубликовал в ряде статей и параграфов в других книгах, но уженезависимо от марксизма, а как общефилософские и общелогические идеи. В судьбе моей книги сыграло роль еще одно обстоятельство. Произошлиизвестные "венгерские события". Моя аспирантка Правдина Челышева выступилана партийном собрании с протестом против поведения советского руководства вотношении Венгрии. Ее исключили из партии и из института и выслали вКазахстан. Конечно, этот мужественный поступок не имел резонанса ни встране, ни тем более на Западе. До диссидентского движения еще было далеко.Я выступил против исключения Правдины из института, за что мне былопоставлено на вид. Я отделался дешево, хотя я неоднократно высказывал своесочувствие восставшим венграм. Не исключено, что имя Правдина в формированииэтой мужественной женщины сыграло какую-то роль, как фамилия Зиновьев — вмоем. Одновременно я занимался логикой, причем в ее современной форме"математической" логики. Я организовал в институте "партизанским" путем (т.е. без ведома начальства) семинар по логике. Его хотели запретить, но меняспас польский логик и философ К. Айдукевич, посетивший Москву. Он был у меняна заседании семинара и пришел в восторг. Потом он говорил об этом семинарев президиуме Академии наук и опубликовал о нем очень хвалебную статью. Исеминар признали официально. С докладами в моем семинаре выступали такиеизвестные ранее или впоследствии личности, как Э. Кольман, С. Яновская, А.Есенин-Вольпин, С. Шаумян, Г. Поваров и другие. На основе семинара мы с П.В.Таванцом создали группу логики, которую затем официально превратили в особыйсектор. Заведовать официально стал П.В. Таванец, предоставивший мне полнуюсвободу действий. Из докладов на моем семинаре был подготовлен сборникстатей, опубликованный лишь в 1959 году после длительных баталий со всякогорода "консерваторами". Сборник сыграл большую роль в официальном признанииматематической логики. В печать мои работы до 1958 года вообще не выпускали. Сталинисты тут былини при чем. Это делали "ли[334] бералы", многие из которых считались моимидрузьями. Они упорно стремились сделать из меня такого же типичногосоветского философа, какими были сами, я столь же упорно не поддавалсяэтому. Я хотел результаты моих собственных размышлений предавать гласностикак мои личные, а не приписывать их классикам марксизма и не изображать ихкак развитие марксизма. Первые мои работы были опубликованы в Польше и затемв Чехословакии в 1958 году. Лишь после этого было разрешено напечататьнекоторые мои статьи в советских журналах и сборниках статей. В 1958 году в институте состоялась конференция по проблеме логических идиалектических противоречий. Конференция была локальной. Наши выступлениябыли отпечатаны в нескольких экземплярах и соединены в сборник длявнутреннего пользования, не для печати. Копии этого сборника валялись безнадобности на канцелярском шкафу в нашем секторе. Институт посетиладелегация западных философов. Они поинтересовались нашей конференцией. Яотдал им одну копию никому не нужного сборника выступлений. Через некотороевремя (в 1959 г.) в каком-то журнале на Западе появилась статья Н. Лобковицао разногласиях в советской философии. Обо мне он писал, будто я "имелмужество свергать диалектические противоречия". Меня, конечно, вызывали вКГБ по поводу передачи материалов конференции на Запад. А тот факт, что яякобы отвергал диалектические противоречия, стал предметом нападок на менясо стороны институтских защитников чистоты марксизма. Упоминание обо мне Н.Лобковицем было первым в западных журналах. Почти через двадцать лет (в 1978г.), когда встал вопрос о моей высылке из Советского Союза, профессор Н.Лобковиц был ректором Мюнхенского университета. Он пригласил меня вуниверситет гостевым профессором. Под этим предлогом меня и выслали изстраны. ЗАБАВНЫЙ КУРЬЕЗ В институт я был принят на должность машинистки-стенографистки, хотя япечатать на машинке не умел и до сих пор не умею. На первых порах мнепоручили ра[335] ботать с сумасшедшими, которые десятками осаждалиидеологические учреждения. Я отвечал на их письма, читал. рецензировал ихсочинения, беседовал с ними. Хотя я скоро был переведен на должностьнаучного сотрудника, эта обязанность работать с сумасшедшими оставалась замною в течение многих лет. Впоследствии я использовал опыт этой работы вмоих литературных произведениях, в особенности в книге "Желтый дом",основанной на фактах жизни Института философии АН СССР. Один из моих"психов" свихнулся на теме индивидуального террора. Это был оченьинтеллигентный и милый инженер. Он пришел в институт и спросил сотрудников,толпившихся на лестничной площадке и от безделья занимавшихсязубоскальством, кто в институте интересуется проблемами индивидуальноготеррора. Все не сговариваясь назвали ему меня. Стоило ему взглянуть на меня,как он сказал, что я и есть тот человек, какой ему нужен, и проникся ко мнеполным доверием. Он посвятил меня в свои планы. А планы были далеко идущие:взорвать Лубянку или какое-либо правительственное здание. Последнеежелательно взорвать, когда там будет проходить какое-либо торжественноезаседание и все члены Политбюро ЦК КПСС будут в сборе. В качестве объектавзрыва фигурировал и Мавзолей Ленина. Техническую сторону дела он брал насебя. От меня требовалось философское обоснование необходимости покушения. Этот сумасшедший (я назвал его Террористом) посещал меня в институте,узнал мой домашний адрес и приходил домой, ловил меня в самых неожиданныхместах. Однажды он пришел к нам в сектор. Институт находился неподалеку отКремля. Мой Террорист начал развивать идеи насчет транспортировки взрывчаткина Кремль по воздуху, направляя устройство из окна института. Нашу беседуподслушал один из сотрудников сектора, сидевший за шкафом, так что мы его незаметили. Он немедленно донес в КГБ. Моего Террориста после этого я невидел. За мной пришли два человека с Лубянки. Лишь после объяснения вдирекции, что беседа с такими сумасшедшими была моей служебной обязанностью,меня оставили в покое. Среди моих "психов" были самые разнообразные типы. Когда много лет спустяпоявились диссиденты и до меня [336] дошел слух об их идеях, ничего новогодля меня в этом не было: все диссидентские идеи мне высказывали мои "психи",только в гораздо более ясной форме. За исключением, правда, одной идеи:никто из них не помышлял об эмиграции. ШУТОВСКАЯ ФОРМА НАУЧНОЙ ТЕОРИИ Уже в школьные годы у меня наметилась склонность к шуткам и злословиюнасчет марксизма и социального аспекта жизни общества. В годы армии и войныэта склонность усилилась, а в хрущевские и брежневские годы обрела чертыроли, которую я принял для себя в разговорах с отдельными людьми и вкомпаниях. Оказалось, что я имел способности к этому, как другие имелиспособности петь, играть на музыкальных инструментах, плясать, рисовать,руководить людьми. Высмеивать святыни марксизма и основы коммунизма сталомоим призванием и, употребляя западное словечко, хобби. Но высмеивать со смыслом. Например, согласно Сталину, марксизм — недогма, а руководство к действию. Я это утверждение несколько "исправил":марксизм — не догма, а руководство к ней. Это была шутка, стоившая мненеприятных разговоров с ответственными лицами. Но эта шутка выражаласерьезную научную истину, а именно такую: идеология действительно играетроль руководства к действию, но лишь в догматической форме. В этой роли она касается лишь больших исторических периодов, эпохальныхпроблем, устойчивых явлений. Идеология требует конкретно-историческогоподхода к явлениям, но она не является мелочно-конъюнктурной. Для нее этотконкретно-исторический подход есть лишь приспособление к зигзагам истории ииспользование их в интересах некоей генеральной линии истории.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 трехколесная коляска-трость baby born    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/prima-italiana/villa-doria/126438/ 

Дело не втом, что в самой реальной истории такая генеральная линия есть. Дело в том,что идеология в се роли руководства к действию есть установка на такоеповедение в сложной ситуации мировой истории, как будто бы такая генеральнаялиния есть на самом деле. И надо признать как факт, что с точки зрениябольших исторических перспектив такая идеологическая установ[337] ка удобнадля руководства страной. Она есть своего рода алгоритм для движения влабиринте истории. Другой случай произошел еще при Маленкове. Были опубликованы виды наурожай в том году. Я в шутливом разговоре на эту тему предсказал, чтореальный сбор зерна будет, по крайней мере, в два раза меньше. После снятияМаленкова было сообщение, подтвердившее мое предсказание. А я своепредсказание сделал, введя коэффициенты системности. В прогнозах позитивныевеличины надо было делить на эти коэффициенты, а негативные — умножать.Негативный пример получился, когда я утроил предполагавшиеся затраты настроительство нового здания университета, и это предсказание тожеподтвердилось. Мои шутки принимали обычно гротескно-сатирические формы. Но самоеудивительное заключалось в том, что именно эта форма мысли была наиболееблизкой к научной истине: она включала в себя элемент научной абстракции. КОЛХОЗЫ В течение всего хрущевского периода мне приходилось регулярно ездить вколхозы Московской области. Иногда я это делал в составе агитационнойбригады, иногда — в составе рабочей бригады. Это была моя "общественнаяработа" в качестве члена партии. Приходилось это делать и в брежневскиегоды, но уже довольно редко: как доктор и профессор я уже мог уклоняться оттакой "общественной работы". Я участвовал в таких поездках с удовольствием.Хотя жили мы при этом в свинских условиях, много работали и плохо питались,мы проводили время на воздухе и отдыхали от сидячего образа жизни иумственного труда, а главное — хотя бы на короткий срок оказывались вусловиях {идеального} коммунистического коллектива. Мы вырывались из обычнойсоциальной среды, в которой мы были подвержены действию законов {реального}коммунистического коллектива. Эти поездки дали богатейший материал для моейлитературной деятельности, сначала — для устного балагурства в московскихкомпаниях, затем — для книг. He[338] сколько разделов на эту тему читательможет найти в книге "В преддверии рая", а в "Желтом доме" этому посвященаодна из четырех частей книги. Несколько раз наши агитационные бригады возглавляли В. Доброхвалов и И.Герасимов. С последним я учился в одной группе. Он тоже был фронтовиком. Ещена фронте вступил в партию. Был искренне озабочен положением и судьбойрусского народа. Я с обоими из них много разговаривал на эту тему во времянаших поездок и после них. Оба они прекрасно понимали сущность колхозов ивидели их обреченность. Доброхвалов считал, что будущим русской деревнидолжны стать сельскохозяйственные предприятия, подобные городским фабрикам изаводам, т. е. колхозников должны заменить сельскохозяйственные рабочие, амелкие деревушки — большие поселки городского типа. Хрущевская идеяагрогородов не была его личной выдумкой. Об этом думали тогда многие.Герасимов же считал идею агрогородов преждевременной и даже авантюристичной.Он развивал идеи, которые теперь стали модными в среде горбачевскихтеоретиков. В частности, он считал одним из путей улучшения жизни крестьян(и как следствие — городских жителей) создание вокруг городов сетифермерских хозяйств, снабжающих городские рынки и магазинысельскохозяйственными продуктами без всяких посредников. Я критиковал идеикак того, так и другого. Но не в смысле их отрицания. Я просто акцентировалвнимание на реальных условиях и последствиях осуществления той и другойпрограммы. На создание агрогородов просто не хватит средств. Можно построитьдля примера несколько. Кстати сказать, они уже существовали в виде большихсовхозов. Но это пока еще нереальный путь для всего сельского хозяйства. Чтокасается частных приусадебных участков, на опыте которых сторонникифермерского пути базировали свои программы, то этот путь вообще не годилсядля отдаленных от городов деревень, а для окологородских районов он таилскрытые опасности в виде усиления преступности и взвинчивания цен на рынках.И экономическая выгодность этого пути была иллюзорной. На этом пути высокаяпроизводительность достигалась за счет каторжного труда на маленьких личныхучастках. На участках большего размера это [339] уже невозможно. К тому жемолодежь стремится избавиться именно от такого образа жизни. Повесть А. Солженицына "Матренин двор", вызвавшая восторги у тех, кто неимел ни малейшего понятия о реальности русской деревни, не встретиланикакого одобрения даже со стороны таких страдальцев за русский народ, какИ. Герасимов. Впоследствии надуманной ("высосанной из пальца")солженицынской Матрене я противопоставил мою реальную Матренадуру (в "Желтомдоме"). Русский народ уже избрал свой исторический путь. И уже никакимисилами не заставишь его вернуться в прошлое. Каким бы жестоким и трагическимни был сталинский путь коллективизации, он с социологической точки зрениягораздо больше соответствовал исторической тенденции эволюции народа, чемвсякие попытки удержать его в положении трудолюбивого производителя дешевойкартошки и капусты для городских прожектеров. ИДЕАЛЬНЫЙ КОЛЛЕКТИВ Помимо поездок в колхозы, мы регулярно ходили в туристические походы поПодмосковью. При этом мы образовывали идеальные коммунистические группы, какво время поездок в колхозы. Сходные группы возникали в домах отдыха. Я любилбывать в таких группах. Изо всех человеческих объединений они больше всехсоответствовали моим юношеским идеалам. В таких группах люди на времязабывали о своих житейских тревогах и о тех ролях, какие они играли в своихделовых коллективах. Однако и в таких условиях идеальные коммунистическиеотношения между людьми сохранялись недолго. Наблюдение таких ситуаций даваломне достаточно материала для размышлений о фактических основахкоммунистического социального строя. Уже в те годы мне стало ясно, чтокоммунистические феномены так или иначе проявляют себя даже в, казалось бы,идеальных условиях жизни людей. Однажды я отдыхал в одном из домов отдыхаАкадемии наук. Там я задумал написать книгу о коммунистическом экспериментев условиях изобилия всего необходимого для жизни ("по потребности"). Я вмоем воображении поселил подо[340] пытных людей в некоем изолированномрайоне, в котором волею обстоятельств скопились в изобилии продукты питания,одежда, жилье, средства развлечения. Людям оставалось лишь одно: наладитьразумное распределение жизненных благ. По моему замыслу, создание системыраспределения и органов сохранения общественного порядка привело к тому, чтовсе феномены коммунизма (распадение на группы, система власти и управления,идеология, неравенство, карательные органы и т. д.) возникли очень быстро.Получилось коммунистическое общество еще более страшное, чем в условияхдефицита всего необходимого. Причем дефицит здесь возник как следствиеизобилия. Впоследствии я эти идеи высказал в материалах к книге "Впреддверии рая". А в "Желтом доме" я этой теме посвятил особую часть. ПРОРЫВ Несмотря на всяческие препоны, которые чинили мне "либеральные" друзья идоброжелатели, я все-таки вырвался на "стратегический простор" — сделалпервый и очень успешный шаг на пути завоевания независимого иисключительного положения, причем в самом центре советской идеологии.Занимаясь "проталкиванием" в печать нашего сборника статей по логике, яузнал все детали формальных процедур издания книг и решил (по совету Л.Митрохина) попытаться напечатать мою собственную книгу, что по тем временами в моем положении было неслыханной дерзостью. У меня к этому временинакопились знания по многозначной логике, вполне достаточные для книги. Всоветской философии я тогда оказался единственным специалистом в этойобласти. За рекордно короткий срок я написал книгу "Философские проблемымногозначной логики". Слово "философские" я вставил в название, посколькукнига издавалась под грифом Института философии. Чтобы получить одобрениесектора, ученого совета и дирекции, я насытил книгу ссылками на классиковмарксизма и марксистских философов. Мои коллеги были чрезвычайно довольнытем, что я наконец-то "образумился" и превратился в такого [341] жемарксистского болтуна, как и они сами. Все указанные инстанции одобриликнигу. Я оформил нужную документацию и отнес книгу в издательство "Наука".Теперь издательство должно было включить книгу в свои планы. Книга попринятым нормам должна была выйти в свет не раньше, чем через два года. Но язнал, что к концу отчетного года в издательстве образуется дефицит денег длягонораров, т. е. образуется избыток книг, за которые надо платить гонорары,и возможность "протолкнуть" безгонорарную книгу вне очереди. Хотя моя книгабыла неплановая и я за нее имел право на гонорар, я решил отказаться отгонорара, лишь бы книга вышла в свет быстрее. Кроме того, по дороге виздательство я заменил текст книги другим, не имеющим абсолютно ничегообщего с марксизмом. В результате книга была издана буквально в течениенескольких месяцев, причем книга совершенно немарксистская. И это видеологическом учреждении! Это произошло в начале 1960 года. Но было ужепоздно принимать против меня меры. Книга очень быстро принесла мне известность не только в Советском Союзе,но и за рубежом. Ее вскоре перевели на польский язык, что было важнымпризнанием: польская логика имела высокий международный авторитет. Затемкнига была издана по-английски и по-немецки. Когда директор нашего институтаП.Н. Федосеев посетил США и увидел мою книгу в библиотеке конгресса, он сгордостью заявил, что давал разрешение на ее публикацию. Замечу кстати, чтокнига оказалась за рубежом нелегально. Я игнорировал все советские законы,касающиеся издания советских книг за рубежом. В дальнейшем мне удалосьопубликовать еще ряд книг, тоже зачастую обходя законы и жертвуя гонораром.В наших кругах стало фигурировать выражение "безгонорарная логикаЗиновьева". Но зато я смог на этом пути завоевать исключительное положение.Я завоевал возможность развивать свои собственные, причем немарксистскиеидеи, работая в важнейшем идеологическом учреждении страны, создавать своюсобственную логическую группу, печатать результаты моих исследований иисследований моих учеников, издавать наши работы на Западе. Нигде в другомместе в Советском Союзе я такую возможность получить не смог бы. Моему [342]примеру последовали многие другие молодые советские философы, занимавшиесялогикой и методологией науки. Наш сектор в Институте философии сталорганизующим центром этого интеллектуального прорыва рамок советскойфилософии. Занять такую позицию для меня было принципиально важно. Я не хотелработать в пользу марксизма. Это не значит, что я перестал считать марксизмсерьезным явлением. Наоборот, я стал относиться к нему серьезнее послемногих лет специального изучения. Дело в том, что я установил для себяразличие между научным подходом к природе, обществу и познанию иидеологическим. Несмотря на отдельные научные элементы, марксизм превратилсяв идеологию, очень похожую на науку, но наукой не являющуюся. Моя личнаяпопытка развивать научные идеи в рамках марксизма потерпела крах. Я заметил,что мне скорее простят полностью немарксистский подход к проблемам, которыенаходятся в сфере интересов марксистской идеологии, чем намерениереформировать ее изнутри. Эту ситуацию я специально описал в книге "Светлоебудущее". У меня, далее, появилось научное честолюбие. Я почувствовал, чтомогу идти своим путем и добиться своих результатов, и хотел, чтобы моирезультаты выглядели именно как мои собственные, а не как интерпретация ипересказ чужих. Наконец я начал вырабатывать для себя совершенносознательную жизненную концепцию, одним из принципов которой стало идтисвоим путем вопреки всем и всему. В моей профессиональной сфере начался новый процесс, к которому я не моготнестись одобрительно. Многие ограничения сталинского периода рухнули. Новместо настоящего творчества, как я его себе представлял, появились тучипосредственностей, изображавших из себя самых что ни на есть прогрессивныхмыслителей и прикрывавших свою посредственность ссылками на новейшиедостижения науки и техники. Если против мракобесия сталинистов можно былоеще как-то бороться, ссылаясь на упомянутые достижения науки, то против тогословоблудия и идиотизма, какие выросли на основе этих достижений иприкрывались ими, бороться уже было нельзя. Тебя немедленно зачисляли в[343] мракобесы. Например, перестали рассматривать теорию относительностиЭйнштейна как буржуазную идеалистическую философию. Но бросились в другуюкрайность. Теперь при попытке доказать, что спекуляции за счет теорииотносительности логически несостоятельны, на тебя обрушивались так, будтоэто ты организовал ГУЛАГ и гитлеровские лагеря. Начав создавать своюсобственную логическую теорию, во многом отличавшуюся от принятых ипризнанных систем математической логики, я сразу же ощутил, что чем крупнеедело ты затеваешь, тем мельче и многочисленнее становятся твои враги и тембольнее становятся их укусы. Их социальная функция — не допустить того,чтобы ты вырос в нечто значительное, отличное от них самих. СОЦИАЛЬНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ При Хрущеве, как известно, из лагерей выпущены и реабилитированы миллионыжертв сталинских репрессий. Дело, безусловно, благородное. И уж одним этимХрущев навечно заслужил добрую память человечества. Я коснусь этой темы лишьв той мере, в какой это затронуло меня лично и мои интересы. То, что я скажуниже, не имеет целью хоть в какой-то мере унизить жертвы сталинскихрепрессий. Я буду это говорить исключительно в интересах истины. Вклад освобожденных из лагерей и реабилитированных бывших заключенных вдело десталинизации советского общества фактически оказался ничтожным. Ониуцелели благодаря десталинизации, осуществленной не ими, но сами не были ееисточником. Они не породили ни единой свежей идеи насчет преобразованийобщества, которая заслуживала бы внимания и уважения. Наиболее активные изуцелевших, претендовавшие на некую роль в истории, несли всякую чепуху как опрошлом, так и о будущем России и вообще всего человечества. Все рекорды наэтот счет побил А. Солженицын. Нельзя жертвам приписывать то, на что они неспособны ни при каких обстоятельствах. Фактическую десталинизацию советскогообщества осуществили не те, кто был в ГУЛАГе, а те, кто в нем не был и дажене очень[344] то пострадал от сталинизма. Антисталинистское движениезародилось в широких массах свободного населения еще во время войны. Онодостигло огромных размеров после войны. Борьба против сталинизма шла на всехуровнях советского общества. И она дала результаты. Запад проглядел этуграндиозную борьбу. Это характерно для западного отношения к советскойжизни. Зато сравнительно слабое диссидентское движение, не имеющее корней вмассе населения, было раздуто и до сих пор раздувается на Западе до размеровэпохального явления. Хрущевский "переворот" был результатом, а не началомантисталинистского движения. Реабилитация заключенных — тоже. Повторяю иподчеркиваю: роль реабилитированных в десталинизации советского обществапрактически равна нулю в сравнении с тем, что сделалось объективно, т. е.самим изменением образа жизни широких масс населения. И если серьезныймыслитель искренне хочет блага своему народу и существенных преобразований впользу своего народа, он должен прежде всего принимать во внимание интересы,возможности и положение самой активной, деловой и творческой частинаселения, причем в ее нормальной жизнедеятельности. Хрущевский "переворот" произошел прежде всего в интересах тех, кто не былв ГУЛАГе, и лишь в ничтожной мере в интересах реабилитированных."Освободители" думали сначала о себе и о своем будущем и лишь во вторуюочередь о жертвах прошлого и о прошлом. Места в обществе уже были занятыновыми людьми, роли уже были распределены и в значительной мере сыграны. А внаших кругах реабилитированные вообще оказались ничуть не лучше сталинскихмракобесов. Во всяком случае, я на самом себе испытал это. На местосталинского холуя Каммари редактором "Вопросов философии" стал слегкапострадавший М. Розенталь. Его ближайшим помощником стал некто Е.Ситковский, отсидевший в ГУЛАГе много лет. И первой акцией этих жертвсталинских палачей было то, что они подряд отклонили ряд моих статей. АСитковский совместно с Модржинской, сотрудницей Берии, в течение многих летпреследовали меня открытыми и закулисными доносами и клеветой. По отношениюко мне сталинские палачи и их жертвы, [345] сталинские "реакционеры" ихрущевские "либералы" проявили удивительное единодушие. Если я и пробился вкакой-то мере, то произошло это благодаря общей тенденции к "либерализации",случайностям, моей предприимчивости и, как это ни странно, пиетету поотношению ко мне со стороны бывших сталинских зубров. Первую мою статью в"Вопросах философии" опубликовали по указанию одного из самых гнусныхсталинистов — М.Б. Митина. Мои первые книги к печати подписали бывшиеведущие сталинисты Федосеев и Константинов. Бывший сталинист А.Ф. Окулов,одно время исполнявший обязанности директора института, выпустил меня назащиту докторской диссертации и настаивал на избрании в Академию наук. Моеизбрание несколько раз срывали "либералы" и "прогрессисты". Я, говоря это,не хочу реабилитировать сталинистов. Я хочу лишь сказать, что мой конфликтсо сталинистами исчерпал себя. Его место занял более глубокий конфликт -конфликт с самими основами коммунистического социального строя,олицетворявшегося теперь не сталинистами, а "либералами". Кто становитсятвоим врагом, зависит от того, что ты сам есть и что ты делаешь. В общественной жизни место сталинистов стремительно занимали "либералы".Они оказались также враждебными мне, как и сталинисты. Но глубже. И не явно.Сталинисты были врагами открытыми. Тогда было как на войне. "Либералы" жедаже не считали себя моими врагами. Зачастую это были приятные, умные,образованные и дружелюбные люди. Но в тысячах мелочей ощущалось, что мы -существа разной породы. Видимый враг исчез. Появился другой враг. Онраспылился, принял очертания друзей. Врага вроде бы не было совсем, но онбыл повсюду. Врагом становилась сама нормальная среда советского общества.Она становилась чужеродной мне. Меня призывали раствориться в этой среде,жить и действовать как все. А я не мог. И обрекался на одиночество средимножества людей. Состояние этого периода я описал в моих книгах довольноподробно, особенно в "Зияющих высотах" и в "Евангелии для Ивана". Мои либеральные, прогрессивные и образованные друзья и коллегинаперегонки бросились устраивать [346] свои делишки, стремясь получшеустроиться и урвать побольше жизненных благ. Именно в эти годы началирваться к власти и привилегиям те либеральные карьеристы, ловкачи и хапуги,которые потом преуспели при Брежневе и вышли на поверхность. Поскольку этаоргия приспособленчества, стяжательства и карьеризма происходила еще нанизших ступенях социальной иерархии и касалась ничтожных преимуществ, онабыла особенно омерзительной. Я имел много больше шансов добиться социальногоуспеха, чем другие, если бы захотел. Но я уже не мог захотеть этого. Важным явлением хрущевских лет стало оживление в области культуры,выходящее за официально дозволенные и принятые ранее рамки. Появилисьрассказы "Оттепель" И. Эренбурга и "Собственное мнение" Д. Гранина, роман"Не хлебом единым" В. Дудинцева, "Один день Ивана Денисовича" А.Солженицына. Стал полулегально выступать Б. Окуджава, а затем А. Галич.Появились художники-нонконформисты. Стал приобретать популярность скульпторЭ. Неизвестный. С последним я был знаком уже несколько лет и имел дружескиеотношения. Стали появляться фильмы в духе новых идей, например фильмы Г.Чухрая, с которым я тоже дружил. Разумеется, мне все это было известно. Но яне могу сказать, что все это производило на меня впечатление и как-то влиялона мою идейную эволюцию. Я в своем критическом отношении к советскомуобществу ушел настолько далеко, что все эти явления культурной "оттепели"казались слишком слабыми или направленными в прошлое. Я в них видел нестолько то, что в них удалось сделать, сколько то, как мало было сделано. Я,естественно, сравнивал критику прошлого и настоящего страны в этихпроизведениях культуры с тем, что знал и что понимал я сам. Кроме того,хрущевская "оттепель" оказалась очень робкой. В силу снова вступили запретыи ограничения. В оценке хрущевской культурной политики последние для менябыли важнее, чем послабления. Слегка ослабив систему запретов и ограничений,хрущевское руководство поспешило вновь их восстановить. Но уже никакие мерывластей не могли остановить начавшийся процесс культурного "ренессанса",приведший к культурному взрыву в брежневские годы. [347] Я признаю, что появление А. Солженицына было значительным явлением вдуховной жизни страны в хрущевские годы. Но я остался равнодушен к нему подвум причинам. Во-первых, он был напечатан в советских журналах и был напервых порах обласкан самим Хрущевым, что само по себе было для меняпризнаком того, что писатель не был на самом деле таким значительным, как онем заговорили вокруг. Во-вторых, сама его литературная манера и образмыслей были не в моем вкусе и не соответствовали моему образу мыслей. Я ссамых первых произведений Солженицына почувствовал в нем неприемлемую дляменя направленность в прошлое как по изобразительным средствам, так и посоциальной концепции. Впоследствии я познакомился с другими его сочинениями,но мнения своего не изменил. ХРУЩЕВСКАЯ "ПЕРЕСТРОЙКА" По замыслу идеологов коммунизма, коммунистическое общество должнопревзойти передовые капиталистические страны ("Запад") по производительноститруда, по экономической эффективности предприятий и вообще по всемпоказателям деловой жизни страны. С первых же дней существования советскогообщества был выдвинут лозунг: догнать и перегнать капиталистические страны вэтом отношении. Предполагалось осуществить этот лозунг в кратчайшие сроки.Но прошло семьдесят лет, а лозунг "догнать и перегнать" не только неосуществился на деле, но стал казаться гораздо более утопическим, чем впервые годы после революции. Более того, его даже ослабили, оставив лишьпервую часть — "догнать". Изменили несколько ее формулировку. Теперь говорято том, чтобы подняться до высшего мирового уровня. Вторую часть лозунга("перегнать") потихоньку опустили. Как шутят советские люди, перегонятьЗапад не следует, так как в случае, если перегоним, наш голый зад всем виденбудет. Но даже в такой ослабленной форме лозунг "догнать" или "подняться"теперь выглядит как намерение огромного исторического масштаба. Уже при жизни Ленина коммунистический социальный строй стал обнаруживатьсвои враждебные пороки. [348] Последние статьи и письма Ленина свидетельствуют о том, что он был близокк состоянию паники по этому поводу. Но он никак не мог допустить дажемалейшего подозрения насчет того, что новорожденное коммунистическоеобщество является не столь уж совершенным, каким оно представлялось впрекраснодушных мечтаниях идеологов. Лозунг догнать и перегнать передовыекапиталистические страны в экономическом отношении в сталинские годы казалсяболее реальным, чем сейчас. Иногда все начинали с нуля, и в процентномвыражении улучшение жизни в стране и всякого рода успехи выгляделиошеломляющими. А "железный занавес" позволял создавать такое впечатление ожизни на Западе, что массы советского населения еще верили в декларируемыепропагандой лозунги. Во время войны и после войны миллионам советских людейоткрылось реальное соотношение экономики и уровня жизни Советского Союза иЗапада. Наступило отрезвление. Хрущев и его либеральные помощники официально признали и без тогоочевидные недостатки советского общества и приняли решение осуществитьперестройку всех аспектов жизни страны, более чем на четверть векапредвосхитив горбачевское "новаторство". Решили усовершенствовать работупредприятий, начав переводить многие из них на те самые"самофинансируемость" и "самоокупаемость", о которых потом на весь миртрубили горбачевцы как об открытии в советской экономике. В результате числонерентабельных предприятий возросло, и о лозунге "самоокупаемости" забыли.Тогда употребляли словечко "хозрасчет", являющееся сокращением для столь жебессмысленного выражения "хозяйственный расчет". Усовершенствовали работусистемы управления. Ввели некие "совнархозы" ("советы народного хозяйства"),в результате чего бюрократический аппарат увеличился. Потом ихликвидировали, и бюрократический аппарат увеличился еще более. Делили,объединяли, перекомбинировали и переименовывали министерства, комитеты,управления, тресты и т. п. А число бюрократов росло и росло. В те годысоветские люди шутили: принято решение разделить министерствожелезнодорожного транспорта на министерство "туда" и министерство "обратно".[349] Хрущев начал ликвидировать "железный занавес". Результатом поездкиХрущева с его либеральными помощниками в США явилась пресловутая "кукурузнаяполитика", намерение привести с помощью кукурузы уже "нынешнее поколение"советских людей в полный коммунизм. Эта нелепая политика принесла Хрущевупрезрительную кличку "кукурузник". Мы тогда переформулировали ленинскуюформулу "Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны" вхрущевскую формулу "Коммунизм есть советская власть плюс кукуризация всейстраны". Я хотел было сделать на эту тему карикатуру в стенгазету ссоответствующей подписью, но ее не пропустили. Хрущевская "гласность" былалишь предшественницей горбачевской. Из США хрущевцы привезли также сенсационную тогда идею, что начальники недолжны сами затачивать карандаши, поскольку их драгоценное время итворческие силы нужны для более важных дел. Напечатали по этому поводумиллионным тиражом брошюру привезенного из Америки менеджера Терещенко,потомка дореволюционного российского миллионера и известного деятелясмутного периода революций. Кабинеты начальников украсились стаканами,наполненными карандашами, остро отточенными секретаршами. Спроектировалиспециальную машинку для затачивания карандашей. Дело ограничилось, конечно,проектами. Начальники же, освободив свои творческие силы от затачиваниякарандашей, бросили их на усиленное взяточничество и карьеристские интриги. От внимания человечества ускользнуло одно из важнейших новаторствхрущевского периода. Это новаторство было очень локальным, не получилоширокого распространения и вскоре было задушено консерваторами того периода.Заключалось оно в том, что небольшие порции водки (50 и 100 грамм) сталипомещать в закрытые стаканчики, спрессованные из закуски. Это былочрезвычайно удобно для пьяниц. Покупаешь такой "комбайн" (мы их такназывали), прокусываешь дырочку, высасываешь водку и стаканчикомзакусываешь! Думаю, что, если бы это новаторство вошло в жизнь, оно стало быодной из самых выдающихся вех в истории коммунизма. Но, увы! "Аппарат"оказался сильнее реформатора Хрущева.[350] ХРУЩЕВ И ХРУЩЕВСКИЙ ПЕРИОД В хрущевской эпохе, как и в самом Хрущеве, было все смешано и перепутано.В них слились и перепутались (именно перепутались самым курьезным образом)самые различные, часто прямо противоположные характеристики, процессы итенденции. Этот период можно назвать периодом социального эклектизма.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 купить jedo    
 плитка monopole antique marron 

Мое отношение к марксизму стало полностью критическим. Я сталотноситься к нему как человек второй половины двадцатого столетия, знакомыйс высшими достижениями современной науки, профессионально занимавшийсялогикой и методологией науки.[378] ШУТОВСКОЕ ОТНОШЕНИЕ К МАРКСИЗМУ-ЛЕНИНИЗМУ Марксизм-ленинизм очень рано (уже в школьные и армейские годы) стал дляменя предметом насмешки. Я сочинял бесчисленные шутки и короткиеюмористические истории на марксистские темы. В частности, еще в армии яопределил производственные отношения как отношения между людьми в процессеих производства, определил женщину как объективную реальность, данную нам вощущениях. В таком духе я потешал моих сослуживцев. И странно, что средимножества доносов, написанных на меня, не было ни одного по поводу моихшуток такого рода. Может быть, доносчики просто не увидели в них скрытойнасмешки над святынями марксизма. В тех рукописях, которые я уничтожил в 1946 году, было много короткихрассказов на марксистские темы. В частности, там была описана дискуссия окоммунизме, о которой я вспомнил много лет спустя, сочиняя раздел "Беседа осветлом будущем" для книги "Зияющие высоты". Многие сатирические кускитакого рода в моих литературных произведениях были написаны на основеприпоминания того, что я придумал в более ранние годы. В студенческие годы издевательство над марксизмом стало моим призванием внаших компаниях. Забавно, что иногда я это делал даже во время лекций. Вотодин из примеров тому. Профессор излагал нам марксистскую концепциюпроисхождения человека от обезьяны. При этом он сослался на известные в товремя слова Сталина о том, что, когда обезьяны спустились на землю, кругозорих расширился. Я сказал довольно громко, что с деревьев-то вроде бы виднее.В аудитории начался смешок. Профессор от неожиданности растерялся. Но он былстарый марксист-ленинец, набивший язык на диалектических выкрутасах. "Когдаобезьяны сидели на деревьях, — воскликнул он ликующе, — они смотрели вниз! Акогда слезли на землю, стали смотреть вверх! Ясно?" — "А зачем нужно им былосмотреть вверх?" — спросила наивная девочка, относившаяся к белиберде такогорода с полной серьезностью. "Они с [379] тоской вспоминали о том, что раньшена ветках сидели в безопасности", — поддержал мой шутливый тон один студент,бывший офицер. "Но дело не только в этом, — продолжал развивать прерваннуюгениальную мысль лектор. — Когда обезьяны слезли на землю, у нихвысвободились передние конечности для трудовой деятельности". "Передниеконечности у обезьян высвободились прежде всего для того, чтобы было удобнеедержать стакан с водкой", — сказал я под одобрительный хохот аудитории. Сам марксизм преподносился нам в таком виде, что избежать насмешливогоотношения к нему было просто невозможно. Вот, например, описание однойреальной истории. Мы изучали статью Ленина о профсоюзах, в которой вождьмирового пролетариата хотя и признавал формальную логику в сфере домашнегообихода, все же громил Бухарина именно за то, что тот подходит к профсоюзамс позиции формальной, а не диалектической логики. "По Бухарину, — говорилИльич, — профсоюзы, с одной стороны, то, а с другой стороны — другое. Это -типичная формальная логика. А на самом деле, т. е. с точки зрения логикидиалектической, профсоюзы со всех сторон суть школа коммунизма". Иллюстрируяограниченность формальной логики, Ленин ссылался на стакан. "Стакан, -говорил он (очевидно, он вертел стакан в руках в это время или пил воду,наливая из непременного на таких заседаниях графина), — с одной стороны,можно использовать как инструмент для забивания гвоздей, а с другой — какорудие для питья". Это все нам и разжевывал доцент, специалист подиалектической логике. Он так долго и дотошно это делал, что в конце концовзапутался сам и заявил, что стакан, согласно Ленину, со всех сторон естьшкола коммунизма, а что профсоюзами можно заколачивать гвозди. Я не был исключением в моих насмешках над марксизмом. Это было обычнымделом в нашей студенческой среде. Причем все шутники при этом добросовестносдавали экзамены по марксизму, защищали дипломы и диссертации, становилисьпрофессиональными теоретиками марксизма, преподавателями и пропагандистами.Шутили многие, но основы для этого и последствия у нас были различными.[380] В пятидесятые годы я имел счастье пару лет подрабатывать на жизнь взаочной Высшей партийной школе при ЦК КПСС. Многие анекдотические ситуациидля моих книг я почерпнул в этой кузнице идеологических кадров. Всеслушатели этой ВПШ должны были писать курсовые и дипломные трактаты, вкоторых они должны были показать свою способность подходить к проблемаммарксизма-ленинизма творчески. А таких новаторов были сотни из всех районовстраны и из всех сфер жизни общества: партийные работники из Якутии и сКольского полуострова, профсоюзные деятели с холодного Урала и из солнечногоКрыма, директора ювелирных магазинов и плодоовощных баз из Москвы иАлтайского края, офицеры, бухгалтеры, сталевары, хлеборобы и даже комендантытюрем. И все должны были творчески развивать марксизм! И это в стране, гдедаже главному идеологу запрещено переставлять запятые в никем не читаемыхсочинениях классиков, написанных ими еще до достижения половой зрелости!Творческие идеи курсантам должны были подсказывать мы, преподаватели. А таккак нам платили поштучно (не помню сейчас, сколько именно, кажется, рубля подва за один трактат в переводе на нынешние деньги), мы были заинтересованы втом, чтобы охватить как можно больше таких "новаторов". И чего только ятогда не измышлял! А таких, как я, было десятки. Если бы все эти творческиевклады в марксизм собрать вместе, предать гласности и включить в марксизм,то последний не то что поднялся бы на новую недосягаемую высоту, апросто-напросто умчался бы в пространство с космической скоростью. Только быего и видели! В какой-то из моих книг описан партийный работник высокого ранга, которыйобращался к преподавателю философии на "ты", а к категориям диалектическогоматериализма на "вы". Эта история на самом деле случилась со мной. Я"натаскивал" такого партийного бонзу в заочной партийной школе. Как член партии, я должен был выполнять общественные поручения. Первоевремя я должен был читать пропагандистские лекции на разные темы, в томчисле на темы о коммунизме. Я, хотя и старался быть серьезным, долговыдержать не мог. Мои лекции стали превращаться в "балаган", как записалипотом в решении партийного [381] собрания, и меня от пропагандистской работыотстранили. Произошло это после лекции, в которой я сделал предметомпосмешища утверждение Ленина о том, что при коммунизме денег не будет, а иззолота будут делать унитазы. Лекция была у строителей. Они живо реагировалина эту ленинскую мысль. Один рабочий сказал, что золото на унитазы негодится, так как слишком тяжелое. Другой рабочий заметил, что золото сразуже разворуют, унитазы распилят на кусочки, которые будут циркулироватьвместо денег. И коронки для зубов все будут делать. Третий рабочий сказал,что у золотых унитазов придется ставить охрану, чтобы не разворовали. Идешьв туалет, а там у унитаза с одной стороны стоит милиционер, а с другой -сотрудник КГБ. Кто-то сказал, что тогда тем более разворуют, сговорятся ипропьют на троих. Кто-то заметил, что при коммунизме милиции и КГБ отомрут.Ему возразили, что лучше пусть не отмирают. И тюрьмы тоже пусть лучшеостанутся. Без них нельзя. Разворуют. Ограбят. Изнасилуют. Зарежут. Вот втаком духе под общий хохот проходила моя беседа. Но кто-то написал донос врайком партии, и мне устроили головомойку за "глумление над святынямимарксизма". Но я так и остался бы в моем отношении к марксизму на уровне шутовства,если бы не занялся серьезным профессиональным его изучением и если бы нестал специалистом в области логики и методологии науки. Лишь на этой основея отнесся к марксизму как в высшей степени важному явлению в историичеловечества. Я не просто отверг его. Я выработал для себя учение, котороекасалось тех же проблем, но удовлетворяло требования моего государства. Яизложил его в многочисленных социологических, публицистических илитературных сочинениях, к которым я отсылаю читателя. "ЗИНОВЬЙОГА" То, о чем я писал выше, касалось интеллектуального аспекта моегогосударства. В аспекте поведенческом (внешнем) я построил для себя системуправил поведения (правил жития). Когда у меня появились ученики в этом деле,они назвали ее в шутку "зиновьйогой". [382] Я создавал свою "зиновьйогу" для моего личного употребления. Но иногда яв шуточной форме рассказывал кое-что из нее моим знакомым. Обычно над нейсмеялись. Некоторые же из моих слушателей относились к ней всерьез и дажепрактиковали ее. Некоторые ее элементы изложены мною в книгах "В преддвериирая", "Евангелие для Ивана", "Живи" и "Иди на Голгофу". В последней я назвалее лаптизмом, или иванизмом, по имени моего героя Ивана Лаптева. Разумеется,там она дана в литературизированной форме и со многими дополнениями, невходящими в "зиновьйогу" как мое личное средство. Моя "зиновьйога" похожа на известные формы религии, особенно нахристианство и буддизм. Но в отличие от них, она рассчитана была на меня какна человека второй половины двадцатого века, выросшего в атеистическомобществе и знакомого с высшими достижениями культуры. Кроме того, она быларассчитана не на человека, уходящего в себя, думающего только о себе иуклоняющегося от нормальной общественной жизни, а на человека, живущегообычной жизнью в советском обществе, вынужденного и стремящегося работать,жить в коллективе и соблюдать его правила, выполнять служебные иобщественные обязанности, сталкиваться с властями, пользоваться транспортом,стоять в очередях, сидеть на собраниях, одобрять постановления властей,участвовать в кампаниях и починах, заводить семью и друзей, короче говоря -погруженных в суматоху и трясину заурядной жизни. Мой литературный геройИван Лаптев определил эту особенность "зиновьйоги" (в его терминологии"лаптизма") так: как быть святым без отрыва от греховного производства, какжить в трясине нашего общества так, чтобы она в нашем сознании и в нашихпереживаниях отошла на задний план, а на первый план выступило бы нечтоиное, а именно — наш особый внутренний мир со своими критериями оценок иценностей и со своими внешними проявлениями в наших поступках. Приведу вкачестве примера некоторые принципы "лаптизма", которые были принципами имоей личной "зиновьйоги". Я отвергаю стремление к материальному благополучию, но я не настаиваю наотказе от него. Современное [383] общество в изобилии рождает соблазны. Нооно одновременно создает возможности довольствоваться малым. Оно создаетвозможность иметь все, не имея ничего. Лучше не иметь, чем терять. Надо суметь жизнь построить так, чтобы иметьне имея. Значит, надо установить, обладание чем означает одновременноотсутствие его. Надо установить, в чем можно свести потребности к минимуму ив чем развить до максимума. Причем с минимальными затратами и максимальнымуспехом. Учись терять. Учись оправдывать свою потерю и находить ейкомпенсацию. Не приобретай того, без чего можно обойтись. Стремление к удовольствиям (к наслаждению) есть характерная болезньнашего времени. Сумей устоять против этой эпидемии, и ты поймешь, в чемсостоит истинное наслаждение жизнью — в самом факте жизни. А для этого нужныпростота, ясность, умеренность, душевное здоровье, короче говоря, самыепростые, но теперь самые труднодоступные феномены жизни. Для подавляющегобольшинства нашего населения убогий быт и дефицит всего того, что приноситудовольствие, даны на века. Надо думать о том, как к этому приспособиться,чем это компенсировать. Единственное средство для этого, если исключитьборьбу за жизненные блага как цель жизни, — развить духовный мир и культурудуховного общения. Верно, что человек стремится к счастью. Нет счастья безспособности к самоограничению и без самоконтроля. Счастье есть плата засамоограничение, есть результат самоконтроля. Ограничивая и сдерживая себя вобычном житейском разрезе бытия, ты поворачиваешь свое "я" в иной разрез, вкотором лишь можешь испытать счастье. Без этого возможна лишь мимолетная икратковременная иллюзия счастья. Удовлетворение есть результат победы надобстоятельствами. Счастье же есть результат победы над самим собой. Я в каждом человеке признаю такое же суверенное государство, каким считаюсебя, причем независимо от его социального положения, возраста, пола,образования. Я отношусь к людям не по рангам, не по богатству, не поизвестности и не по полезности для меня, а по тому, до какой степени и как уних развито их "я" и их душа, каково их поведение в обществе. Яруководствуюсь при этом такими принципами. Сохраняй личное достоинст[384]во. Держи людей на дистанции. Сохраняй независимость поведения. Относись ковсем с уважением. Будь терпим к чужим убеждениям и слабостям. Не унижайся,не холуйствуй, не подхалимничай, чего бы это ни стоило. Не смотри ни на когосвысока, если даже человек ничтожен и заслужил презрение. Воздай каждомудолжное. Гения назови гением. Героя назови героем. Не возвеличивайничтожество. С карьеристами, интриганами, доносчиками, клеветниками, трусамии прочими плохими людьми не будь близок. Из общества плохих людей уйди.Обсуждай, но не спорь. Беседуй, но не разглагольствуй. Разъясняй, но неагитируй. Если не спрашивают, не отвечай. Не отвечай больше того, чтоспрашивают. Не привлекай к себе внимания. Если можешь обойтись без чужойпомощи, обойдись. Свою помощь не навязывай. Не заводи слишком интимныхотношений с людьми. Не лезь к другим в душу, но и не пускай никого в свою.Обещай, если уверен, что сдержишь обещание. Пообещав, сдержи обещание любойценой. Не обманывай. Не хитри. Не интригуй. Не поучай. Не злорадствуй. Вборьбе предоставь противнику все преимущества. Никому не становись поперекдороги. Никому не мешай. Не обгоняй. Не соревнуйся. Не конкурируй. Выбирайпуть, который свободен или по которому не идут другие. Уходи как можнодальше вперед по своему пути. Если этим путем пошли многие, смени его — этотпуть для тебя ложен. Истину говорят одиночки. Если многие разделяют твоиубеждения, значит, в них есть удобная дли них идеологическая ложь. В случаевыбора "быть или слыть" отдай предпочтение первому. Не поддавайся властиславы и известности. Лучше быть недооцененным, чем переоцененным. Помни отом, кто судьи и ценители. Лучше один искренний и адекватный тебе ценитель,чем тысячи ложных. Не насилуй других. Насилие над другими не есть признак воли. Лишь насилиенад собой есть воля. Но не позволяй другим насиловать тебя. Сопротивляйсяпревосходящей силе любыми доступными средствами. Вини во всем себя. Если у тебя выросли жестокосердные дети — ты воспиталих такими. Если тебя предал друг — ты виноват, что доверился ему. Если тебеизменила жена — ты виноват, что дал ей возможность изме[385] ны. Если тебяугнетает власть — ты виноват, что внес свою долю в ее мощь. Не действуй от имени и во имя других. Думай о последствиях своих действийдля других — ты за них (за последствия) в ответе. Благие намерения неоправдывают плохие последствия твоих действий, хорошие последствия неоправдывают дурные намерения. Тело съедают незримые бактерии. Душу съедают мелкие заботы и переживания.Не допускай, чтобы мелочи жизни овладели твоей душой. Никогда не рассчитывай на то, что люди оценят твои поступки объективно, -такой "объективной" оценки вообще нет. То, что мы считаем объективнойоценкой, есть то, как нам самим хотелось бы, чтобы люди оценили нашипоступки. Мотивы твоих поступков не совпадают с тем, какие мотивы припишутим другие. Твои мотивы сами меняются со временем, а часто многосторонни ипротиворечивы. Ты сам невольно ищешь подходящие обоснования своим поступками даже оправдания их. Люди смотрят на твое поведение с точки зрения своихинтересов и в системе своего миропонимания. Люди различны. Один и тот жепоступок есть зло для одних и добро для других. Более того, при оценкепоступков людей даже истина фактов достижима лишь иногда и лишь частично. Тыживешь непонятый другими и умрешь непонятым. Это общий закон. Только тот,кто не претендует на некое объективное понимание своего поведения другими,живет достойно человека. Смерть и забвение исправляют все "несправедливости"в этом отношении. Добавь ко всему прочему умышленную ложь и клевету, а такжестремление людей идеализировать избранные личности. Человек, как таковой, если не имеет внешнего и внутреннего контролераповедения, способен на любую пакость по отношению к ближнему. Лишь другиелюди ограничивают его. Общими усилиями люди изобретают систему ограничителейдля поведения отдельного человека и закрепляют ее в форме обычаев, права,религии, морали. Но эти ограничители не всесильны и не абсолютны. Даже в самом хорошем человеке сидит подлец, который может заявить о себев случае ослабления или отсутствия контроля — отсутствия внешнего ивнутренне[386] го судьи его поведения. Так что нельзя доверяться людямполностью. Надо всегда принимать во внимание то, что они могут тебяподвести, обмануть, сделать тебе пакость. Это в особенно сильной мерекасается близких тебе людей. Они могут причинить тебе самые болевые удары,поскольку ты меньше всего это ожидаешь от них, а они, зная тебя ирассчитывая на близость, меньше опасаются расплаты за свои подлости. Врагичеловека, говорил Христос, суть ближние его. Людям нельзя просто доверять. Их нужно ставить в такие условия, чтобы онисделали то, что тебе нужно, не ради тебя, а ради себя. Избегай ситуаций, вкоторых ты можешь быть обманут. Привязывайся к людям в меру, чтобы потери небыли катастрофичными. Будь сдержан с женщинами. Если можешь избежать связи, избеги. Неподдавайся общей сексуальной распущенности. Сохрани в себе чистоеромантическое отношение к любви, если даже в реальности видишь грязь иокунаешься в грязь. Избегай скабрезности, пошлости, цинизма, грязных слов.Душевная чистота и непорочность приносят человеку неизмеримо большенаслаждения, чем житейская грязь и пороки. Презирай врагов своих. Делай вид, что они для тебя не существуют.Игнорируй их — они недостойны твоей борьбы с ними. Ни в коем случае не любиих — этого они тем более недостойны. Избегай быть жертвой твоих врагов иизбегай того, чтобы они были твоими жертвами. Не персонифицируй своихврагов. Считаешь ли ты комаров и мух, кусающих тебя, врагами?! А гнилостныебактерии и черви?.. А они ведь уничтожают тебя! Отнесись к врагам как ккомарам и мухам, как к гнилостным бактериям и могильным червям. Будь добросовестным работником. Будь во всем профессионалом. Будь навысоте культуры своего времени. Это дает какую-то защиту и внутреннееощущение правоты. Что касается прочих объединений и коллективных действий -уклоняйся. Не вступай в партии, секты, союзы. Не присоединяйся ни к какимколлективным акциям. Если участие в них неизбежно, участвуй в них какавтономная единица, не поддавайся настроениям и идеологиям толпы, действуй всилу личных убеждений. Делай это как свое личное дело, а не как дело других.[387] Будь хорошим членом коллектива, но не растворяйся в нем. Не участвуй винтимной жизни коллектива. Не участвуй в интригах, в распространении слухови клеветы. Не делай жизнь коллектива своей личной жизнью. Стремись занять внем независимое положение, но не нарушая своих принципов. Избегай карьеры.Если она делается помимо воли, останови ее, ибо иначе она разрушит твоюдушу. В творчестве главное — не успех, а результат. Оценивай себя с точкизрения того, что нового ты внес в данную сферу творчества. Если чувствуешь,что не способен сделать что-то новое и значительное, оставь эту сферу иуходи в другую, что бы ты ни терял при этом. Не поддавайся массовому мнению,массовым увлечениям, вкусам и модам. Вырабатывай свой вкус, свое мнение,свой путь. Не совершай ничего противозаконного. Не участвуй во власти. Не участвуй вспектаклях власти. Игнорируй все официальное. Не вступай в конфликт свластью по своей инициативе, но не уступай ей. И ни в коем случае необожествляй власть. Власти не заслуживают доверия даже тогда, когдастремятся говорить правду и делать добро. Они лгут и делают зло в силу своейсоциальной природы. Игнорируй официальную идеологию. Любое внимание к нейукрепляет ее. Не болей. Лечись сам. Избегай врачей и медицины. Регулярно делайфизические упражнения. Но соблюдай меру. Чрезмерность и тут вредна, как инедостаточность. Лучше всего разработай систему упражнений, которые можешьвыполнять в любое время и в любых условиях, и делай их каждый день, что быни случилось. Если хочешь сохранить молодым свое тело, позаботься омолодости духа. Вечная молодость есть прежде всего состояние духа.Физическую старость можно оттянуть до последних нескольких лет жизни, а то имесяцев. Молодость души можно сохранить до самой последней секунды. Жизньможно построить так, что физическое старение придет как нечто естественное,не вызывая ужаса старости и смерти. Для этого есть система техническихприемов тренировки. Но главное — систематическое следование всей системе"зиновьйоги". В проблеме продолжительности жизни главным является не числопрожитых лет, а само ощущение длительности бытия. Можно про[388] житьбиологически долгую жизнь как миг, а биологически короткую как вечность.Только богатая внутренняя жизнь дает ощущение длительности жизни внешней. Человек одинок. Твой жизненный путь пролегает так, что ты лишь внешне ислучайно соприкасаешься с другими людьми, причем без взаимного проникновениядуш. Это самое мучительное состояние человека. Можно вынести любыестрадания, кроме одиночества. Против одиночества нет лекарств и нетупражнений, как преодолевать его. От одиночества нет спасения. Есть двеформы одиночества — внешнее и внутреннее одиночество. Первое являетсявынужденным обстоятельством. Оно может исчезнуть вместе с обстоятельствами.Гораздо более серьезным является другая форма одиночества. Это состояние,когда человек окружен людьми, ни от кого не отделен, свободен в выборезнакомств, но при этом не имеет близких себе людей. Это одиночество человекав любом коллективе, среди людей. Такое одиночество ужасно. Человек постоянноживет в состоянии обреченности в ожидании конца. Никакой надежды, никакогопросвета. Моя система учит, как со временем избежать состояния одиночестватакого рода, как уклониться от него. Это профилактика от одиночества, точнее- подготовка к одиночеству как к неизбежному итогу жизни. Она учит, каквстретить одиночество во всеоружии, — как норму, как неизбежное, каксостояние, имеющее свои неоспоримые достоинства: независимость,беззаботность, созерцательность, презрение к потерям, готовность к смерти. Надо жить в состоянии постоянной готовности к смерти. Каждый день надожить так, как будто он последний. Старайся жизнь закончить так, чтобы послетебя ничего не осталось. Малое наследство вызывает насмешки и презрение.Большое наследство порождает злобу и вражду наследников. Любое наследствооставляет людям хлопоты. Старайся уйти так, чтобы никто не обратил вниманияна твой уход и чтобы люди не злились на то, что после тебя остался мусор инужно очистить мир от твоего пребывания. Ты явился в мир незваным и уйдешьнеоплаканным. Не завидуй остающимся: их ждет та же участь. В конце концов, мы уйдем все, и никто и никогда не узнает о том, что мыбыли. Лучше умереть в драке или [389] в какой-то катастрофе. Постарайсядойти до могилы на своих двоих, не причиняя другим хлопот. Лучше умеретьздоровым, чем больным. Слабые цепляются за жизнь. Сильные готовы с большейлегкостью расстаться с нею. Лучше умереть, не ведая того и внезапно, чемглядя в лицо смерти и медленно. Счастливы убитые в спину и из-за угла. В моих книгах часто встречаются разговоры литературных персонажей ссамими собою и некие внутренние голоса. А в "Желтом доме" у главного герояобнаруживаются десятки различных "я" и внутренних голосов. Это не простолитературный прием. Если это и прием, то он отражает одно важное качествомоего государства, а именно внутреннее расчленение личности на множестворазличных личностей. Это не есть раздвоение личности в медицинском смысле.Личность сохраняет единство. Она просто оказывается коллективом многихличностей, объединенных в единое органическое целое. Медицинское раздвоениеличности похоже на западное плюралистское общество. Мое же умножениеличности можно рассматривать как коммунистическое общество, перенесенное всознание отдельного человека и очищенное от дефектов реального коммунизма.Мое государство должно было стать идеальным коммунизмом, но лишь в сознаниии поведении одного человека. В нем возникали конфликты между различными "я",возникали тенденции к порокам и ко злу. Но все же мой внутренний коллективдолжен был все это преодолевать, сохранять единство и идеальность. Такоевнутреннее умножение личности, кроме того, должно было обеспечитьсамодостаточность человека и оградить его от страданий, связанных содиночеством. Внутреннее расчленение моего "я" на множество различных, частоконфликтующих "я" стало одним из принципов моего государства. Естественно, встал вопрос о том, кто является высшим судьей моегоповедения согласно принципам моей системы жизни. Люди в массе своейнесправедливы, склонны к заблуждениям, самообману и насилию. Некое высшеесущество (Бог), которое было бы абсолютно справедливым, видело бы все и всепонимало бы правильно, не существует. Значит, я сам должен выполнять рольтакого высшего судьи в моем индивидуальном государстве. Одно из моих [390]"я" должно было стать моим собственным Богом со всеми его атрибутами.Принципиальной разницы между моим личным богом и Богом как творцом всегосущего и высшим судьей всего происходящего нет, ибо я в качестве своего богасам сотворил свою Вселенную и сам установил ее законы. Изложенным принципам надо было следовать в рутине обычной жизни,состоявшей из тысяч мелких поступков. Каждый из них сам по себе еще невыделял меня из окружающих людей в качестве личности, претендовавшей нанечто исключительное. Но систематическое поведение, проявлявшееся вмножестве таких поступков, не могло ускользнуть от окружающих. Ониодобрительно относились к какой-то части принципов моего поведения. В частности, я не конкурировал ни с кем в борьбе за жилье, за посты, занаграды. Я не получал за мои сверхплановые работы гонорары. Я был вдружеских отношениях со всеми, участвовал в дружеских компаниях. Все знали,что я пользовался минимумом вещей. Никого не подводил, не подхалимничал, недоносил. Я многим жертвовал в пользу других. Помогал близким и вообще всем,кто обращался ко мне за помощью. Хотя я сам бросил пить, я охотно участвовалв пьяных компаниях, расплачиваясь так, как будто и я пьянствовал. Я былсправедлив и вступался за тех, кого обижали несправедливо. Я был хорошимсобеседником, умел выслушивать других. Я разбрасывал вокруг идеи, незаботясь об авторстве. Поведение такого рода создавало мне хорошую репутациюв моем окружении, уважение и даже любовь. Я имел вполне достаточно жизненных благ в личном пользовании,довольствовался этим и не стремился к большему. У меня был обширный кругзнакомств. Были ученики. Были последователи. Я имел неограниченный доступ к достижениям культуры. Я был здоров, весел,окружен вниманием. Казалось, что мой идеал человека-государства был близок креализации. Но и тут диалектика реальной жизни сказала свое роковое слово:чем ближе мой идеал был к завершению, тем уязвимее он становился для атакизвне.[391] XII. ЖИЗНЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ БРЕЖНЕВСКИЙ ПЕРЕВОРОТ Снятие Хрущева и избрание на его место Брежнева в моем окружении непроизвело особого впечатления.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 детская одежда oldos интернет магазин    
 46-067-08 обои 

Оно прошло как заурядный спектакль взаурядной жизни партийной правящей верхушки, как смена одной правящей мафиидругою. По моим наблюдениям также равнодушной была вообще реакция населения,которого смена лиц на вершинах власти вообще не касается непосредственно.Хрущевский "переворот" был переворотом прежде всего социальным. Он былподготовлен глубокими переменами в самих основах советского общества. Онотражал перелом в эволюции общества, перелом огромного историческогомасштаба и значения. Брежневский же "переворот" был верхушечным, лишь ввысших этажах аппарата власти. Он был направлен не против того состоянияобщества, какое сложилось в послесталинское время, а лишь против нелепостейхрущевского руководства, против Хрущева лично, против хрущевскоговолюнтаризма, исчерпавшего свои позитивные потенции и превратившегося вавантюризм, опасный для множества лиц в системе власти и для страны в целом.С социологической точки зрения брежневский период явился продолжениемхрущевского, но без крайностей переходного характера. В наших кругах никакихантихрущевцев не было и никакой борьбы против хрущевцев не велось. Все те,кто холуйствовал перед Хрущевым, без всяких конфликтов и переживаний началиделать то же самое в отношении Брежнева. И даже еще усерднее. [392] Принято считать снятие Хрущева реакцией неких консерваторов на попыткуХрущева реформировать советское общество в прозападном духе, будто некийконсервативный аппарат помешал прогрессивному Хрущеву осуществить этуперестройку общества. Это сущий вздор. На самом деле всемогущий аппаратпомешал Хрущеву в его сталинских амбициях и рецидивах. Он сохранил основныеитоги десталинизации страны и направил ее по пути нормальной (для этого типаобщества) эволюции зрелого социального организма. В первые годы брежневскогоруководства улучшения условий жизни и либерализация были гораздо болеезначительными, чем в хрущевские годы. Хрущевские улучшения казались болеезначительными, поскольку сравнивались непосредственно со сталинскими годами.После брежневского "переворота" сравнение производилось уже с достижениямипериода хрущевского, что создавало ложное впечатление брежневской "реакции",якобы наступившей после хрущевской "либерализации". Иллюзия поворота советского общества вспять создавалась за счет того, чтостали обращать внимание в первую очередь на недостатки брежневского периода,особенно во вторую его половину, считая достижения чем-то само собойразумеющимся. Так, в отношении диссидентского движения стали прежде всеговидеть репрессии против диссидентов, а не тот факт, что они появились вбольшом количестве и распустились до такой степени, какая была немыслима приХрущеве. Недостатки стали выступать на первый план не потому, что они толькотеперь появились, а потому, что стало свободнее и о них можно было говоритьгораздо смелее, чем ранее. Именно улучшения брежневского периодаспособствовали тому, что недостатки стали занимать больше места в сознаниилюдей. А колоссальный культурный взрыв в брежневские годы не идет ни в какоесравнение с жалкой хрущевской "оттепелью". На этот взрыв были обрушенырепрессии. Но он все же произошел, и этот факт для истории не менее важен,чем факт его разгрома. Хрущевский период был переходом советского общества от состояния юности ксостоянию зрелости. Этот переход растянулся на несколько лет. Ничего не[393]обычного в этом нет. Исторические процессы протекают во времени, как и любыедругие материальные процессы. Кроме того, процессы в руководстве обществомне всегда и не на все сто процентов совпадают с процессами в фундаментеобщества. Последние в брежневские годы все более стали уходить из-подконтроля властей. В брежневские годы реальный коммунизм впервые в истории достигсравнительно завершенной формы. Обнаружилась прозаическая и заурядная натурареального коммунизма, его объективные закономерности, механизмы егофункционирования и перспективы на будущее. При Брежневе ввели в употреблениевыражение "развитой социализм". Мы над этим потешались. Называли прошлоесостояние недоразвитым социализмом. Определяли развитой социализм каксовокупность пережитков капитализма, пожитков социализма и недожитковкоммунизма. Слова "социализм" и "коммунизм" тут употреблялись в марксистскомидеологическом смысле как обозначения низшей и высшей стадиикоммунистической формации. Называя развитой социализм также зрелымсоциализмом, мы называли полный коммунизм перезрелым социализмом. Хотя я ипотешался над выражением "развитой социализм", социологически и историческионо было верным. Оно соответствовало реальному великому перелому в историиреального коммунизма. Впрочем, и достойная смеха форма осознания этогоперелома была вполне адекватна самому результату перелома. Великая историякоммунизма, достигнув зрелости, сбросила трагические и романтические нарядыюности и обрядилась в наряды прозаически-комические, гораздо болееотвечающие ее природе. В этом, кстати сказать, заключалась также одна изособенностей зрелого коммунизма. На место трагического злодея Сталина пришелполуклоун Хрущев, которого отпихнул стопроцентный клоун и маразматикБрежнев, гораздо более подходящий на роль Бога реального коммунизма именно всилу своей из ряда вон выходящей ничтожности. С точки зрения личныхособенностей незаурядность Хрущева символизировала незаурядность самогоисторического перелома, а заурядность Брежнева — заурядность самого зрелогокоммунизма.[394] БРЕЖНЕВ И БРЕЖНЕВИЗМ Брежневские холуи называли Брежнева руководителем "ленинского типа". Емуэто нравилось. Он охотно играл эту роль. Когда он поднялся на высшую ступенькарьеры, в Москве появился такой анекдот. "Как к вам теперь обращаться,Леонид Ильич?" — спросили Брежнева его помощники. Брежнев кокетливо опустилподкрашенные ресницы и сказал скромно: "Зовите меня просто Ильич". Ильичом слюбовью называли Ленина. Ильич Второй — так в насмешку и называли довольночасто Брежнева в наших кругах. Шутили также, что после смерти Брежнева егоположат в Мавзолей вместо Ленина и на Мавзолее будет слово "Ленин" (отуменьшительного "ЛЇнька" для "Леонид"). Однако доминирующим в егоподсознании всегда был образ Сталина. Сталин был для него образцом. НоБрежнев был карикатурой на Сталина. Культ Сталина вырастал снизу общества иподдерживался сверху. Культ Брежнева насаждался его холуями исключительносверху и презирался как в массе народа, так и в самом брежневском окружении.Он был циничным. Честолюбие Сталина имело под собой деяния эпохальногозначения. Тщеславие Брежнева превзошло сталинское и было явлениемсоциально-патологическим. Брежнев побил мировой рекорд в отношении наград:260 орденов и медалей весом в 18 килограммов! Тщеславие Брежнева и егомнимые военные заслуги породили целую серию злых шуток. Вот, например, однаиз них. Спрашивается: кто самый выдающийся агроном в мире. Отвечают:Брежнев, так как он собрал самый большой урожай орденов на Малой земле(имеется в виду незначительный эпизод времени войны, раздуваемый домасштабов Сталинградской битвы). Или вот другая шутка. Маршал Жуковобратился к Сталину за советом по поводу готовящейся Курско-Орловской битвы."Обратитесь к полковнику Брежневу, — сказал Сталин. — Он лучше всех знает,что делать". Свой путь "вождя" Брежнев начал с коротенькой речи, которую за пять минутсочинил А. Бовин, мой бывший собутыльник и приятель, ставший известнымжурналистом-международником. [395] А кончил "эпохальными" многочасовыми речами, которые для него сочинялцелый штат помощников. И в теории Сталин не давал Брежневу покоя. Отсюда еговклад в марксизм-ленинизм в виде новой Конституции и новой Программы партии.Он затеял обмен партийных билетов, лишь бы получить билет за номером 2,билет номер 1 вручили давно умершему Ленину. Брежневские холуи называли его "пламенным борцом за мир, за коммунизм".Трудно было вообразить пламенность в этом существе, которое напоминалоробота первого поколения и могло бы служить наглядной иллюстрациейпреждевременного старческого маразма. Особой пламенности в борьбе закоммунизм в нем не замечалось и на более ранних этапах его карьеры. В средесоветских руководителей пламенность по отношению к коммунизму теперьвстречается изредка, да и то лишь в сусловской форме. А это чисто советскаяпламенность, замораживающая, удушающая скукой и серостью. А что касаетсяборьбы за мир, вспомните о Чехословакии и Афганистане! Думаю, что вразвязывании войны в Афганистане свою роль сыграло и непомерное тщеславиеБрежнева. Став маршалом, он возмечтал стать генералиссимусом по примеруСталина, для этого нужна была хотя бы малюсенькая, но настоящая война. Полководец, не выигравший ни одного сражения, но имеющий больше наград,чем самые выдающиеся полководцы времен войны; теоретик, интеллектуальныйуровень которого не превосходил уровень партийного работника районногомасштаба, но под именем которого шел мощный поток словесной макулатуры,таким был Брежнев, символ и характерное порождение современного советскогообщества. О Сталине говорили: Сталин — это Ленин сегодня. И не безоснований. О Брежневе тоже можно было сказать: Брежнев — это Ленин и Сталинвместе, но сегодня. Сегодня — вот в чем суть дела. В уже сложившемся,реальном коммунистическом обществе, т. е. в царстве серости, бездарности,скуки, лжи, насилия и прочих уже общеизвестных явлений этой осуществившейсясветлой мечты человечества. И культ Брежнева был на самом деле не культомличности в принятом смысле слова "личность", а культом социальной функции,как таковой, т. е. культом обезличеннос[396] ти. Если бы после смертиБрежнева его шкуру набили опилками, то получившееся чучело могло бывыполнять эту функцию не хуже, а может быть, и лучше, чем живой Брежнев.Культ Брежнева был культом правящей мафии, которую он лишь символизировал. В подражание сталинской Конституции была придумана Конституциябрежневская. Была придумана и новая Программа КПСС. И то и другое — явлениячисто идеологические. Брежневские подхалимы называли Конституцию 1977 года"подлинным манифестом развитого социализма". Они же назвали Программу КПССтоже "подлинным манифестом", но уже полного коммунизма, "коммунистическимманифестом двадцатого века". Можно сказать, переплюнули "КоммунистическийМанифест" Маркса и Энгельса. В "обсуждение" этих идеологических документовбыло вовлечено чуть ли не все взрослое население, школьники старших классов,студенты, солдаты. Это были грандиозные идеологические кампании,количественно во много раз превосходившие сталинские массовые идеологическиеоргии. Я знаю, как сочинялись упомянутые "манифесты" и вообще все"теоретические" документы советских вождей. Работу эту в конце концовсваливали на самую плебейскую часть сотрудников идеологических учреждений.Но в истории свои критерии отбора и оценок. Дело тут в том, что даже самыеумные, образованные и талантливые идеологические аристократы не смогли бывыполнить эту историческую задачу создания "коммунистического манифестадвадцатого века" лучше, чем самые глупые, невежественные и бездарныеидеологические плебеи: эти "манифесты" и прочие вклады в сокровищницумарксизма-ленинизма по самой природе не могли быть иными, и создатели ихдолжны были быть адекватны им. Сочинялся весь брежневский идеологический идиотизм под руководствомименно тех "молодых, талантливых, инициативных" молодых (тогда) людей,которые в горбачевские годы вылезли на поверхность и составили мозговуюэлиту горбачевизма. Только теперь они в угоду новому хозяину стали поливатьгрязью своего прежнего хозяина Брежнева. Ирония истории заключалась в том, что Брежнев, подражая Сталину повнешним формам власти, был его [397] прямой противоположностью. Именно с егоименем оказался связанным стиль руководства, противоположный сталинистскому.Сталинистский стиль руководства был волюнтаристским. Он заключался в том,что высшая власть стремилась насильно заставить население жить и работатьтак, как хотелось ей, власти. Брежневский же стиль руководства, хотел онэтого или нет, оказался приспособленческим. Здесь сама высшая властьприспосабливалась к объективно складывавшимся обстоятельствам жизнинаселения. Высшая власть разыгрывала спектакли волюнтаризма, а на самом делеплелась в хвосте неподвластной ей эволюции страны. Альтернатива сталинизмуне есть нечто хорошее. Она может быть столь же гнусной, как и то,альтернативой чего она является. Это лишь две крайности в рамках одного итого же социального феномена. АНЕКДОТЫ О БРЕЖНЕВЕ Как я уже писал, анекдоты о Брежневе выражали презрение к нему как кполному ничтожеству. Приведу несколько примеров. Брежнев попросил помощниковнаписать ему доклад на один час. Они подготовили доклад. Но вместо часаБрежнев читал его четыре часа. Он возмутился и начал ругать помощников. Теже сказали, что они доклад подготовили на час, но что Брежнев прочитал всечетыре копии его. Или вот такой анекдот, например. В квартире Брежневазазвонил телефон. Брежнев снял трубку и сказал: "Дорогой Леонид Ильичслушает". В квартире Брежнева раздался звонок. Брежнев подошел к двери, надел очки,вынул бумажку из кармана и прочитал: "Кто там?" Как известно, Брежнев был награжден 260 медалями и орденами общим весом в18 килограммов. Задается вопрос: что будет с крокодилом, если он проглотитБрежнева? Ответ: крокодил будет две недели испражняться орденами. Сообщение радио: "Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежневпосле тяжелой болезни, не приходя в сознание, приступил к исполнениюслужебных обязанностей".[398] ТВОРЧЕСКИЙ ПОДЪЕМ В 1963 году я выбрался из очередного душевного кризиса, отбросил все, чтобыло связано с житейской суетой, и сосредоточился на творческой деятельностив области логики и методологии науки. Научная работа увлекала меня так, какникогда до этого. У меня появилось множество учеников. Я относился к ним какк детям. Забота о них наряду с занятиями наукой оттеснила все остальноедалеко на задний план. Потребность в близких людях в значительной мерекомпенсировалась близостью с учениками. И они во мне видели нечто большее,чем просто профессора и научного руководителя. За годы 1964 — 1974-й я опубликовал множество книг и статей, причеммногие на западных языках. Подготовил десятки студентов и аспирантов. Создалсвою группу (и школу) в логике, которая стала приобретать международнуюизвестность. Получил титул доктора и профессора. Был профессором изаведующим кафедрой логики, членом редколлегии журнала "Вопросы философии",членом важной комиссии Министерства высшего образования. Мои работы имелимеждународный резонанс. Меня постоянно приглашали лично на международныепрофессиональные конгрессы и симпозиумы. Я был избран в Академию наукФинляндии, что было серьезным признанием моих заслуг в логике. Я стал однимиз самых цитируемых философов в Советском Союзе и самым широко цитируемымсоветским философом на Западе. Все это пришло ко мне не вследствие моихкарьеристических усилий, а благодаря личным результатам и благодаряфактической либерализации советского общества, происходившей фактически ивопреки усилиям властей остановить ее. Вместе с тем эти годы были самыми успешными годами моего жизненногоэксперимента, т. е. попытки реализовать мой идеал личного автономногогосударства. То, что именно эти годы стали годами моего эксперимента,произошло не случайно. Дело в том, что моя жизненная концепция была созданадля зрелого коммунистического общества, как стали говорить при Брежневе -для "развитого социализма". А такое состояние наступило лишь в эти годы.[399] И в моем личном положении в обществе я достиг идеала. Я стал доктором наук, старшим научным сотрудником и профессором, чтообеспечивало мне высокий материальный уровень и почти полную свободудействий. Мое личное положение и мои личные отношения с людьми открывали мнедоступ в самые различные слои, сферы и учреждения общества. Я получилвозможность наблюдать механизмы советского общества почти что в лабораторночистом и не прикрытом ничем виде. Я мог в своем поведении позволить себемногое такое, что было фактически запрещено для других, например не бытьмарксистом, общаться с иностранцами, печататься на Западе; свои лекции,публичные выступления и частные разговоры вести так, "как будто никакойсоветской власти, никакого марксизма, никакой партии не существовало" (этослова из одного из доносов, которые на меня в те годы сочинял мой близкийдруг и вместе с тем непримиримый враг Э. Ильенков). Не знаю, как в отношении других, но в отношении меня презираемая наЗападе объективная диалектика сыграла свою роковую роль. Мои усилия в наукеи в преподавании принесли мне успех и способствовали укреплению моеголичного государства. Но они же одновременно стали действовать впротивоположном направлении — в направлении разрушения его. Чем большестановились мои успехи, тем сильнее становилось решение моей средыостановить меня. Все эти десять лет были годами постоянной борьбы со средой,борьбы, распылившейся на тысячи мелких стычек по самым, казалось бы,ничтожным поводам. МОЕ ОКРУЖЕНИЕ Мне приходилось, разумеется, сталкиваться с рабочими, крестьянами,конторскими служащими, с людьми из сферы обслуживания. Но все эти категориилюдей не играли фактически ту роль в советском обществе, какую имприписывала советская идеология и пропаганда. Я жил главным образом в сределюдей, которые были самой активной, самой культурной и самой интересной во[400] многих отношениях частью населения, — в среде той части интеллигенции,которая непосредственно соприкасалась с высшими органами власти (вособенности с ЦК и КГБ), обслуживала их и вместе с тем была погружена вобщую среду социально и культурно активной части населения. В хрущевские и брежневские годы совершенно отчетливо обнаружиласьсоциальная структура советского населения, характерная для коммунистическогообщества. Марксистское деление советских людей на рабочих, крестьян иинтеллигенцию утратило даже идеологический смысл. Многомиллионная армияработников системы власти и управления образовала особый слой, который никакнельзя было отнести к указанным трем категориям. Даже в анкетах в пункте"социальное положение" писали не "интеллигент", а "служащий". Причем самипонятия "рабочие", "крестьяне" и "интеллигенция" лишились прежнего смысла. Кто-то (кажется, А. Солженицын) предложил ввести в употребление понятие"образованщина". Но я в этом особой надобности не вижу. Тот факт, что многиелюди в советском обществе получают среднее и высшее образование, не даетоснований относить этих людей к одной и той же социальной категории. Уровеньобразования вообще не есть критерий социологический. Дело, в конце концов,не в словах. В советском обществе сложился многочисленный и социальновлиятельный слой граждан, которые профессионально работают в областикультуры, хранят достижения культуры, передают их новым поколениям и самивносят в культуру свой вклад. В советском обществе все они (за редкимисключением) являются сотрудниками государственных учреждений или членамиособого рода организаций вроде Союза писателей, Союза художников, которыефактически суть лишь разновидности все тех же государственных учреждений. Ипочти все, что делают эти граждане, делается в рамках этих учреждений и подих контролем. Сами же эти учреждения в целом включены в единую системусоветских учреждений, находятся под строжайшим контролем органов управления,включая партийный контроль. К этой же категории можно отнести многихпрофессионально образованных граждан, обслужи[401] вающих интеллектуальныйаспект работы аппарата власти и управления. Я считаю возможным за этойкатегорией граждан, профессионально исполняющих культурные, интеллектуальныеи творческие функции общества, сохранить название "интеллигенция" (во всякомслучае, я буду это слово употреблять здесь именно в таком смысле). В хрущевские и брежневские годы с полной очевидностью обнаружилось, что сморальной точки зрения советская интеллигенция есть наиболее циничная иподлая часть населения. Она лучше образована. Ее менталитет исключительногибок, изворотлив, приспособителен. Она умеет скрывать свою натуру,представлять свое поведение в наилучшем свете и находить оправдания. Онаесть добровольный оплот режима. Власти хоть в какой-то мере вынуждены думатьоб интересах страны. Интеллигенция думает только о себе. Она не есть жертварежима. Она носитель режима. Вместе с тем в эти годы обнаружилось и то, чтоименно интеллигенция поставляет наиболее активную часть в оппозицию к тойили иной политике властей. Причем эта часть интеллигенции, впадая воппозицию к режиму, выражает лишь свои личные интересы. Для многих из нихоппозиция выгодна. Они обладают привилегиями своего положения и вместе с темприобретают репутацию жертв режима. Они обычно имеют успех на Западе. Западуудобно иметь дело с такими "борцами" против советского режима. Среди такихинтеллигентов бывают и настоящие борцы против язв коммунистического строя.Но их очень мало. ЛИБЕРАЛЬНАЯ ФРОНДА В хрущевские годы в среде советской интеллигенции стали приобретатьвлияние люди, выглядевшие либералами в сравнении с людьми сталинскогопериода. Они отличались от своих предшественников и конкурентов лучшейобразованностью, "большими" способностями и инициативностью, более свободнойформой поведения, идеологической терпимостью. Они вносили известноесмягчение в образ жизни страны, стремление к западноевропейским формамкультуры. Они стимулировали [402] критику недостатков советского общества,сами принимали в ней участие. Вместе с тем они были вполне лояльны ксоветской системе, выступали от ее имени и в ее интересах. Они заботилисьлишь о том, как бы получше устроиться в рамках этой системы и самую системусделать более удобной для их существования. Если антисталинизм былоппозицией крайностям коммунистического строя, то либерализм был оппозициейпровинциализму, застойности, серости его умеренного существования. В брежневские годы "либералы" приобрели настолько сильное влияние на всюинтеллигентскую среду, что первую половину брежневского правления можно былобы назвать либеральной, причем с большим основанием, чем хрущевские годы. Вовторую половину брежневского правления "либерализм" пошел на спад. Но это неозначало, что "либералов" потеснили некие "консерваторы". Это означало, чтосами "либералы" в массе своей стали эволюционировать в сторону"консерватизма", исчерпав свой "либерализм" и урвав свои куски от благобщества. В тех кругах "либеральной" интеллигенции, в которых мне приходилосьвращаться, уже в хрущевские годы началось расслоение. Основная масса сталапотихоньку приспосабливаться к новым условиям и устраиваться более или менеекомфортабельно за счет науки, искусства, культуры. Наиболее ловкая ипредприимчивая часть начала делать успешную карьеру, выделяясь впривилегированные слои. Сравнительно небольшая часть, не способная к карьереили избегавшая ее в принципе, ушла в творческую и в чисто интеллектуальнуюдеятельность, как таковую. Грани между этими тремя группами не были резкимии неподвижными. Происходили всякого рода флуктуации. Но в принципе эти тритенденции можно было видеть в поведении вполне конкретных личностей. Было бы несправедливо отрицать ту положительную роль, какую "либералы"сыграли в советской истории. Это было движение, в которое было вовлеченоогромное число людей. Деятельность "либералов" проявлялась в миллионахмелких дел, в совокупности оказавших влияние на весь образ жизни советскогообщества. Если ан[403] гисталинистское движение проходило в рамках партийныхорганизаций, то либеральное движение вышло за эти рамки и захватило болееширокий круг советских учреждений. Подробнейшим образом интеллигентскаялиберальная фронда описана мною в "Зияющих высотах". Ниже я хочуостановиться еще на одном явлении этого периода, которое вноситдополнительный штрих в это описание. Оно связано с именами Кафки и Оруэлла.Это явление очень важно для меня как писателя и социолога. КАФКАНЬЕ В московских интеллигентских кругах начали говорить о Кафке уже в концехрущевского правления. В 1965 году были опубликованы некоторые сочиненияКафки по-русски — "Процесс" и ряд новелл. Официально творчество Кафкиистолковывалось как отражение пороков буржуазного общества, как признак егоглубокого разложения и предвестник его скорой гибели. Но московскиефрондирующие интеллектуалы использовали его как повод в завуалированнойформе похихикать насчет язв своего собственного общества и повздыхать освоей собственной печальной участи. Они, разумеется, истолковали творчествоКафки как разоблачение советского "тоталитарного режима". Вздохи былилицемерны, ибо участь вздыхателей была не столь уж печальна: они делаликарьеру, добивались успехов, обогащались материально. Истолкование былопритянуто за уши. Но это не мешало московским "храбрым" интеллектуалам вестибесконечные разговоры, в которых они блистали своей осведомленностью насчет"современной" культуры и прогрессивностью воззрений. Появился даже особыйтермин для обозначения разговоров такого рода: "кафкать", "кафканье".Изобрел этот термин философ Э. Соловьев, написавший по этому поводузамечательное стихотворение. Кафканье становилось модой. Те, кому Кафка ненравился по каким-то причинам (в этом мало кто признавался), или ктопризнавался в том, что понятия не имеет о Кафке (таких было еще меньше),рассматривались как невежды и мракобесы. При этом [404] лишь немногие насамом деле прочитали сочинения Кафки. Большинство же перелистало их наспехили вообще не читало (в силу незнания западных языков хотя бы), получаясведения о них из вторых и третьих рук, причем весьма фрагментарные иискаженные. Вскоре, однако, мощный поток прямого разоблачения недавней советскойистории (периода сталинизма) оттеснил кафканье на задний план. Более илименее широкий интерес к Кафке спал. Это не было случайным. И не было простоослаблением моды. Произошло это в силу неадекватности творчества Кафкивкусам, менталитету и потребностям московской интеллигентной читающейпублики. Вспоминаю, как в начале хрущевской эры в одной компании московскихинтеллектуалов с вечера до утра спорили о том, в какой мере "Процесс" Кафкисоответствует процессам сталинских времен. Никто из спорящих не принималучастия в сталинских процессах ни в качестве жертв, ни в качестве палачей.Когда же "лагерная" литература стала более или менее доступной в нашихкругах, выяснилось, что процессы сталинских времен ничего общего не имели спроцессом в изображении Кафки. Можно, конечно, тут заметить, что ошибочноистолковывать сочинения Кафки как реалистическое описание каких-то явлений.Но тут дело было не в литературоведении, а в реальной жизненной ситуации.Творчество Кафки было поводом поговорить о реальности, и этот повод оказалсяслабым, неглубоким и непродолжительным. Но, как бы мы ни истолковывали творчество большого писателя, в нем такили иначе отражается реальность. Вопрос лишь в том, какая именно реальностьотражается в нем и что происходит с этой реальностью сегодня. В творчествеКафки отразилась реальность западного общества его времени. Но реальностьзападного образа жизни того времени (впрочем, и сегодня тоже) обладалачертами, которые являются специфическими именно для этого типа социальнойорганизации, и чертами, которые являются общими всякому развитому обществу,но которые становятся доминирующими лишь в обществе коммунистического типа.В реальности они существовали совместно и казались неразделимыми.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 наборы человек паук    
 http://plitkaoboi.ru/plitka/monopole/105345/ 

Интерпретаторы Кафки, выделяя те или иные из этих явлений и под[405]черкивая их, могут представить его то критиком умирающего западного(буржуазного) общества, то предтечей нарождающегося коммунистическогообщества. При этом одни интерпретаторы все то, что им кажется отражением злав творчестве Кафки, приписывают обществу буржуазному, а другие -коммунистическому. А между тем опыт жизни реального коммунистическогообщества в Советском Союзе позволяет осуществить тут должную дифференциацию. Опыт реального коммунистического общества обнаруживает, что самые мощныесредства порабощения индивида обществом ему подобных заключаются вповседневном образе жизни множества обычных людей. Они настолько привычны иочевидны, что остаются незамеченными даже самыми, казалось бы, глубокимимыслителями и художниками. Механизм этого порабощения не имеет ничего общегос той картиной, какую изображает Кафка. Переносить ее на советское общество- значит мистифицировать очевидную реальность, уклоняться от честных иоткровенных разговоров о ней. Это было характерно для фрондирующейинтеллигенции брежневских лет. В произведениях писателя отбиралисьопределенные идеи и образы. Затем в некоторой реальности подыскивалиськакие-то явления, которые, по идее, должны были быть осуществлениемпредчувствий и предсказаний писателя. Реальность подгонялась под литературу.И как правило, реальность искажалась в угоду некоторой априорной концепциидля фрондирующих интеллектуалов показать безнаказанно "кукиш в кармане"режиму, которому они сами служили. НЕВЕЖЕСТВО ЕСТЬ СИЛА Сочинения Оруэлла стали циркулировать в наших кругах уже в брежневскиегоды, причем в самодеятельных переводах, сделанных, кстати сказать,добросовестно. Они имели больший успех, чем сочинения Кафки, особенно"1984". Об этой книге много говорили и спорили. Причем ее истолковывали каккнигу социологическую и даже как профетическую, предсказывавшую будущеесостояние человечества. Это истолкование де[406] лалось отнюдь не противволи и намерений самого Оруэлла. Он сам, по его словам, стремился довести дологического конца "тоталитарные идеи", которые были достаточно сильными ужев его время и которые уже частично реализовались в гитлеровской Германии и всталинской России. Год 1984-й был на Западе объявлен годом Оруэлла,поскольку именно к этому году были приурочены события его книги. Я сделал всвязи с этим ряд выступлений. Но все идеи этих выступлений я высказывал ещев спорах в московских компаниях в брежневские годы, причем еще более резко идетально, чем я это делал, оказавшись на Западе. Московские споры имели дляменя более важное значение, поскольку для меня речь шла об объективнонаучном понимании советского общества. Мои взгляды на коммунистическоеобщество и на эволюцию человечества в эти годы складывались в значительноймере в полемике с оруэлловской картиной, которая считалась наилучшимописанием реального коммунизма и эволюции человечества в нашу эпоху. Мне жеэта картина представлялась поверхностной, примитивной, надуманной. Она былаочень эффектной и удобной в сфере идеологически-пропагандистской критикикоммунизма. Я же шел по пути критики научной, отвергающей всякиелитературные эффекты. Согласно книге Оруэлла, общественное устройство в 1984 году будет болеепримитивным, чем пятьдесят лет назад. Если тут и является что-то болеепримитивным, так это представление об общественном устройстве, а не само этоустройство. Посудите сами! Социальный строй будущего послекапиталистическогообщества выглядит по Оруэллу так. На вершине общественной пирамиды — БольшойБрат. Ниже идет Внутренняя Партия, еще ниже — Внешняя Партия, и в самом низу- массы ("пролы"). Большой Брат всесилен и непогрешим. Его роль -фокусировать в себе эмоции общества: любовь, страх и другие. ВнутренняяПартия есть мозг общества, Внешняя — его руки. Вся система управлениясосредоточена в четырех министерствах. Пролы не имеют интеллекта, лишь сорокпроцентов из них имеют какое-то образование. Дети начинают работать сдвенадцати лет. Члены партии отделены от масс и находятся под посто[407]янным контролем полиции мысли. Существенную роль здесь играет особоетехническое устройство (телескрин), с помощью которого осуществляетсяфизическое наблюдение за ними. Здесь преследуется как преступление любовь,низводится почти до нуля сексуальное чувство. Люди одиноки, духовноизолированы. Сослуживцы, годами работая вместе, обычно даже не знают другдруга. Власть в обществе принадлежит Партии. Партия добивается власти путемпричинения людям боли, мучений, страха. Это общество вообще основывается наненависти. Прогресс теперь есть движение к еще большей боли, к еще большимстраданиям. Партия не передает власть своим детям по наследству. ЗачемПартия добивается власти? Тут самый главный секрет Партии. И раскрываетсяэтот самый глубокий, таинственный и интригующий секрет в самом конце книги:оказывается, власть для Партии — не средство, а конечная цель. Партиядобивается власти ради самой власти. Реальное коммунистическое общество мало что общего имеет с такимописанием. Оно не лучше и не хуже оруэлловского. Оно просто совсем иное.Разумеется, в оруэлловское описание вошли те сведения о реальном коммунизме,которые он получил из различных источников. Но построено это описание всоответствии с понятиями, представлениями, критериями, вкусами, менталитетоми психологией западного читателя. Это, пожалуй, до сих пор есть наиболеесильное и характерное выражение того, как себе представляет коммунистическоеобщество западный человек, который никогда не жил в условиях реальногокоммунизма, который имеет о последнем весьма поверхностные и отрывочныесведения, который живет в сравнительно благополучных условиях западнойдемократии и с иллюзиями насчет неких неотъемлемых потребностей, качеств иправ человека. Оруэлловское описание будущего (для его времени) обществапостроено так, чтобы вызвать чувство страха, негодования и протеста именно утакого читателя. Потому в нем доминируют чисто негативные явлениясталинского периода и нелепые сказки, которые принесли на Запад российскиеэмигранты и поверхностные западные наблюдатели. А адекватное описаниереального коммунистического общества не только не [408] может вызватьподобные эмоции в душе такого читателя, оно вообще обречено остатьсянепонятым. Нужны иные понятия, критерии, представления, вкусы, чтобы такоеадекватное описание коммунизма понять. Нужен опыт жизни в условиях реальногокоммунизма, чтобы испытать страх, негодование, протест и прочие эмоциитакого рода. Реальное коммунистическое общество приходит в мир прежде всего какискушение и облегчение условий жизни для многих миллионов людей. Лишь наэтой основе оно развивает и обнаруживает свою подлинную натуру как новаяформа угнетения, рабства, неравенства. Оно при этом порождает новый типчеловека как существа социального, с новыми представлениями о мире, обобществе, о ценностях и смысле жизни, с новыми критериями оценки всегопроисходящего. Оно порождает нового человека, с точки зрения которогооруэлловское общество выглядит лишь как намек на недостатки того реальногообщества, в котором он живет, в частности на дефицит предметов потребления,доносы, фальсификацию истории. Приведу лишь несколько разрозненных примеров несоответствия оруэлловскогоописания реальному коммунистическому обществу, классическим и историческимпервым образцом которого является Советский Союз. Это общество поголовной иобязательной грамотности. Причем грамотность здесь не есть показатель некоейдушевной доброты властей, она есть абсолютная необходимость длясуществования всей системы хозяйства, культуры и управления. Детский трудзапрещен. Люди чувствуют себя детьми здесь гораздо дольше, чем на Западе.Условия труда здесь значительно легче, чем на Западе. Хотя жизненный уровеньтут в целом ниже, чем на Западе, зато тут все основные жизненные факторыгарантированы — работа, образование, жилище, медицинское обслуживание,пенсия. Семья здесь не разрушается, дети не отрываются от родителей. Любовьи секс не преследуются, если они не переходят в разврат и извращения.Коммунистическое общество вообще устраняет проблему одиночества иизолированности индивида. Индивид здесь оказывается во всех своих основныхжизненных функциях членом коллектива, полностью подпадает под его(коллектива) контроль. И никакого мистического [409] телескрина тут ненужно, ибо члены коллектива знают друг о друге все, причем знают наперед. С социологической точки зрения коммунистическое общество разделяется нена партию и пролов, а совсем на иные структурные элементы и иные категорииграждан. Партия здесь имеет совсем иную структуру. И роль ее иная. Членыпартии не отделены от прочих граждан общества. Образ жизни большинства изних не отличается от образа жизни беспартийных. Привилегированные слоинаселения передают свое положение по наследству своим детям благодарялучшему образованию и связям родителей. Все жизненные блага в этом обществераспределяются в соответствии с социальным положением индивидов. И людидобиваются власти здесь не ради власти, как таковой, а ради тех жизненныхблаг, какие дает власть. Глубочайший секрет оруэлловской Партии есть насамом деле социологическая нелепость. Никаких мистических секретов в этомобществе нет вообще. Оно страшно своей серостью, прозаичностью,нормальностью, целесообразностью. Нелепостью выглядит также и идеология оруэлловскогопослекапиталистического общества в сравнении с идеологией реальногокоммунистического. "Мы, — заявляет представитель господствующей верхушкиоруэлловского общества, — отказались от идеи девятнадцатого века, будтосуществуют какие-то объективные законы природы. Мы, — утверждает он, — самисоздаем законы природы. Реальность существует лишь в коллективном сознанииПартии и нигде больше. Реальность находится внутри черепа. Мы контролируемсознание и благодаря этому контролируем материю". С такой идеологией долго управлять обществом невозможно. Идеологияреального коммунистического общества опирается на науку и использует еедостижения. Управление этим обществом в принципе невозможно без признанияобъективных закономерностей природы и общества. Оруэлл на самом деле не предсказал будущее посткапиталистическоеобщество, а отразил страх Запада перед ним. Кто-то сказал, что масштабы ученого определяются тем, как много людей онввел в заблуждение и насколь[410] ко долго. Эту формулу можно применить и коценке масштабов личности в сфере социальной мысли. С этой точки зрениявклад Оруэлла в формирование западных представлений о будущемпосткапиталистическом обществе огромен. И Запад в ближайшие годы вряд ли сними расстанется. Так что книге Оруэлла предстоит еще немало лет влиять наумы и чувства миллионов людей на Западе. Ничто так долго не застревает вдушах людей, как ложные идеи, ставшие предрассудком. Невежестводействительно есть сила! ВРЕМЯ КУКИШЕЙ По тем же причинам я остался равнодушен к сочинениям Замятина, Платонова,Булгакова и других, которые стали играть роль того же "кукиша в кармане".Вообще это была эпоха "кукишей". Критику "режима" усматривали во всеммало-мальски похожем на нее и всему старались придать намек на критику. Вигре стало принимать огромное число людей, включая научных работников,профессоров, писателей, художников, журналистов, сотрудников аппарата властии даже КГБ, иностранцев. Характерным примером такого рода был Театр наТаганке, руководимый Ю. Любимовым. Этот период "кукишей в кармане" (и в томчисле театр Любимова) я подробнейшим образом описал в "Зияющих высотах". Вэти годы значительная часть столичной интеллигенции заняла позицию "как бырасстрелянных". Эти люди прекрасно устраивались в жизни и делали успешнуюкарьеру, но вместе с тем стремились выглядеть так, будто именно они сутьжертвы режима. Они стремились урвать для себя все — и все блага слуг режима,и репутацию борцов против режима. ОЛЬГА В 1965 году в Институт философии поступила на работу девятнадцатилетняяОльга Сорокина. Она только что окончила школу и курсы машинописи истенографии при Министерстве иностранных дел. Ее должны были [411] взять наработу в Президиум Верховного Совета СССР как лучшую выпускницу курсов. Нооформление затянулось чуть ли не на целый год из-за того, что ее сестра былазамужем за иностранцем. Хотя этот иностранец был венгр, окончивший военнуюакадемию в Москве, с точки зрения КГБ он был все равно иностранцем. И Ольгапоступила к нам в институт. Когда ее в конце концов решили все же взять вПрезидиум Верховного Совета, она отказалась и осталась в институте. Мыпознакомились. Она перепечатывала мне на машинке сноски на иностранныеисточники. Участвовала в выпуске стенных газет. Мы встречались также напраздничных вечерах в институте, ходили в одних компаниях в туристическиепоходы, ездили на экскурсии. Короче говоря, мы подружились. Появилисьвзаимные симпатии. Но о более близких отношениях я и думать не хотел. Хотя явыглядел и чувствовал себя много моложе своих лет, разница в возрасте быласлишком большой: двадцать три года. К тому же я крепко обжегся на предыдущейженитьбе и боялся повторения. Ольга была чрезвычайно привлекательной внешне.Около нее всегда крутились поклонники. Рассчитывать на то, что у насполучится мирная и спокойная семья, я не мог. Положение холостяка менявполне устраивало. Ко всему прочему, женитьба, как мне казалось, моглаповредить и даже разрушить мое государство, которое я уже начал успешностроить. Я был окружен студентами и аспирантами. Они поглощали все моиотцовские потенции. Ложась спать, я повторял многократно слова: "Как хорошо,что я один! Боже, благодарю тебя за то, что я один!" Просыпаясь, я говорилсебе те же слова. Я говорил это себе много раз и в течение дня. Однако я не устоял, и мы поженились. В 1967 году я наконец-то получилсвое жилье — однокомнатную квартиру площадью 19 кв. м. В 1971 году у нас родилась дочь Полина. В то время в Москве пользоваласьуспехом книга американского врача Б. Спока о воспитании детей. Ольга выучилакнигу наизусть и отнеслась к рекомендациям автора с полной серьезностью. Ирезультаты сказались. Полина росла здоровым, жизнерадостным исообразительным ребенком. Никогда не плакала. У нас из-за нее не было [412]ни одной бессонной ночи. Наши родственники сначала возмущались тем, как мыобращались с дочерью (например, она у нас часами спала на балконе, когдамороз был даже ниже 15 градусов). Но, увидев результаты, стали ставить нашевоспитание в пример прочим. Хотя наша квартирка была маленькая (всего одна комната 19 кв. м.), мыбыли счастливы. Ольга оказалась прекрасной и гостеприимной хозяйкой. У нас вдоме всегда были люди. Я получал сравнительно много денег, но мы ихпроживали, как говорится, "от получки до получки". Мы помогали нашимродственникам и много тратили на гостей. В 1972 году умер отец Ольги. Ее мать осталась одна в маленькой квартире(31 кв. м.), которую отец Ольги получил лишь в возрасте шестидесяти трехлет, причем на семью в пять человек. Мы решили съехаться, т. е. обменятьнашу квартирку и квартирку матери Ольги на одну и жить вместе. Мы выменяли хорошую по московским условиям квартиру. В новой квартире уменя впервые появился свой кабинет. Хотя и маленький (всего 8 кв. м.), номне этого было более чем достаточно. Наша квартира стала местом постоянныхвстреч моих многочисленных учеников и наших еще более многочисленныхзнакомых. Улучшение жилищных условий вообще сыграло огромную роль внарастании оппозиционных и бунтарских настроений в стране. За людьми сталотруднее следить. В отдельных квартирах стало легче собираться большимигруппами. Телефон и хороший транспорт улучшили возможности коммуникации ираспространения информации. Если прогресс в этом отношении будетпродолжаться, условия контроля власти за населением будут все болееусложняться. Эти годы были чрезвычайно напряженными, продуктивными и трудными. Ольгапоступила на вечернее отделение философского факультета университета.Одновременно она работала в Институте философии. О том, как я был занят, яуже говорил. Должен признать, что семейная жизнь не ослабила, а, наоборот,укрепила мое государство. Ольга приняла мою концепцию жизни, никогда неосуждала меня за то, что я постоянно упускал возможности служебной карьеры иповышения материального благополучия. Уже тогда стали ощущаться мои [413]расхождения с моим социальным и профессиональным окружением, и Ольга всегдаразделяла мою принципиальную позицию, которая стала причинять мне ущерб. ИНОСТРАНЦЫ В НАШЕМ ДОМЕ В брежневские годы колоссально расширились связи советских людей с людьмииз стран советского блока и стран Запада. У нас в доме стали постояннобывать люди из стран советского блока, особенно из Польши и ГДР, где у менябыло много учеников и друзей, где регулярно печатались мои книги. Частопосещали нас и западные люди, знавшие меня по моим работам. Через соучениковОльги по факультету мы познакомились с молодыми французами, работавшими илиучившимися в Советском Союзе. После этого нас стали регулярно навещатьмногочисленные туристы из Франции. Эти связи потом сыграли важную роль впересылке моих литературных сочинений на Запад. Не случайно потому именноФранция стала моей литературной родиной. Через других наших знакомых(особенно через Э. Неизвестного, с которым я дружил и в мастерской котороговстречался с десятками иностранцев) к нам в дом попадали и люди из другихстран — из Италии, США, Англии. Еще до моего открытого бунта я познакомилсяс рядом западных журналистов, в частности с Р. Эвансом из агентства Рейтер(Англия), а также со шведскими и финскими журналистами. Они точно так жебывали у нас дома. Наши отношения с иностранцами не были секретом для наших сослуживцев.Меня не раз вызывали в партийное бюро института и в КГБ по этому поводу. Ноя игнорировал все предупреждения на этот счет. И это вносило свою долю впроцесс моего отторжения от советского общества. ПОПЫТКА ПРИОБЩЕНИЯ К МАРКСИЗМУ В моей научной и педагогической деятельности я вел себя так, как будтоникакого марксизма-ленинизма вообще не существует. Это соответствовало моейустанов[414] ке игнорировать советскую официальную идеологию. Отношение ктакой позиции со стороны руководства и философской среды былопротиворечивым. С одной стороны, они были довольны тем, что я устранился отмарксизма и не лез туда со своим новаторством, предоставив им эту сферу вбезраздельное владение. Их устраивало то, что я возился со своими"крючками", "значками" и "закорючками", считая это занятие крайневторостепенным сравнительно с их "большими" проблемами. А с другой стороны,моя позиция вызывала у них беспокойство. У меня нашлась масса последователейпо стране. Я своим примером показал, что даже в идеологическом центре можнозаниматься творческой работой, игнорируя марксизм. Это стало превращаться вмоду. Возникла довольно сильная тенденция обходиться без ссылок на классиковмарксизма даже в философских работах, затрагивавших проблемы, считавшиесявотчиной марксизма. Стали учащаться ссылки на мои сочинения. Я приобреталнеофициальную популярность среди молодежи в философских и околофилософскихкругах. Естественно, возникло желание лишить меня такой"экстерриториальности" и приобщить к марксизму. Выражалось это в том, чтоменя обязывали делать ссылки на классиков марксизма, угрожая в противномслучае не пустить мои работы в печать. Я делал вид, что соглашался стребованиями, но всяческими способами ухитрялся избегать этого. Иногда явычеркивал эти ссылки уже в корректуре. Кульминационным пунктом усилий приобщить меня к марксизму была такаяистория. В связи с резко возросшим общим интересом и уважением к логикевице-президент АН СССР П.Н. Федосеев предложил выступить мне с докладом впрезидиуме Академии наук. На докладе присутствовали видные специалисты вобласти математической логики, в том числе академик П.С. Новиков, выдающийсяматематик, лауреат Ленинской премии. Мой доклад был одобрен. Казалось,передо мною открывалась прекрасная перспектива. Через некоторое время менявызвали к Федосееву. Он высоко оценил мою деятельность. Сказал, что менясобираются избирать в члены-корреспонденты академии, что для меня надосоздать особый отдел логики или особую лабораторию. Пообещал устроить моижилищные дела, до[415] биться получения для меня отдельной квартиры сверхнорм академии. Но я должен публично обозначить мою "партийнуюпринадлежность", т. е. заявить четко и определенно в печати, что я являюсьмарксистом-ленинцем, что я провожу мои исследования не с позиций логическогопозитивизма, а с позиций марксизма. Федосеев предложил мне написать на этутему статью для "Вопросов философии", а еще лучше — для "Коммуниста", обещаясодействие в печатании. Опубликоваться в "Коммунисте" было не так-то простобез протекции. Сам факт такой публикации означал, что автор статьи имеетподдержку в высших партийных органах. Это являлось важнейшим шагом вкарьере. Федосеев был уверен в том, что я ухвачусь за такое лестное иперспективное предложение. В его практике еще не было случая, чтобы кто-тоот этого отказался. ПОСЛЕДСТВИЯ Я оказался в затруднительном положении. Отказываясь от предложенияФедосеева, я, естественно, лишался тех благ, какие мог иметь в случае ихпринятия. Но меня эти блага не соблазняли. Я не мог принять это предложение,так как это противоречило моим принципам и испортило бы мою репутацию,которой я дорожил. А мой отказ ухудшил бы мои перспективы. Я решилуклониться от предложения, постепенно "замотав" его. Я рассчитывал на то,что Федосеев "остынет" в отношении своих намерений "поднять" меня. И простопозабудет о такой мелочи. Но я ошибся. Сотрудник "Коммуниста", работавший вотделе, где предполагалась публикация моей статьи, несколько раз спрашивалменя, когда я принесу статью. Я откладывал. Наконец он сам предложилнаписать за меня статью. От меня требовалось лишь поставить мою подпись. Насей раз я категорически отказался. Последствия моего отказа я чувствовал во все последующие годы. Менянесколько раз выдвигали в члены-корреспонденты Академии наук и каждый размою кандидатуру отклоняли в ЦК. Меня выдвигали на Государственную премию. Результат был тот же. Попыткиприобщения меня к марксиз[416] му после этого не прекратились. Ихпредпринимал и бывший сталинист Ф.В. Константинов, ставший директором нашегоинститута, и либерал П.В. Копнин, сменивший его на посту директора. Забавно,что один из самых отпетых бывших сталинистов М.Б. Митин, опубликовавший моюпервую статью в "Вопросах философии", категорически предостерегал меня от"флирта с марксизмом" (это его слова). Однажды мне позвонили из редакциигазеты "Известия" и сообщили, что моя статья принята к публикации. Никакихстатей в эту газету я не посылал. Кто-то сочинил эту гнусную марксистскуюстатью от моего имени. Я предполагаю, что это сделал мой бывший друг ЭвальдИльенков. Он мог это сделать в порядке хохмы, которыми мы регулярнообменивались. Но эта хохма выходила за рамки шуток. Мое предположениеосновывается на том, что его открытые письма в президиум АН СССР и в ЦКнасчет моего "логического позитивизма" по стилю были похожи на "мою" статьюв "Известиях". Я потребовал произвести расследование по поводу подлога. Нопо указанию Федосеева дело замяли. Мой отказ заявить о себе как о марксисте помешал мне сделать карьеру, ккоторой я и сам не стремился, но мое уже достигнутое положение не затронулсущественным образом сразу же. Очевидно, он сработал позднее как дополнениек другим причинам моего "падения". Во всяком случае, меня после этоговсе-таки назначили заведовать кафедрой логики, членом редколлегии журнала"Вопросы философии" и членом экспертной комиссии при Министерстве высшегообразования. Когда меня утверждали на заведование кафедрой, произошелкомичный случай. Меня спросили, верно ли это, будто я недооцениваюмарксистскую диалектическую логику. Я сказал, что это неверно. Моисобеседники, довольные, заулыбались. "Если человек недооценивает что-то, -закончил я свою мысль, — то он это все-таки как-то ценит. А я так называемуюмарксистскую диалектическую логику просто презираю как шарлатанство". Моисобеседники попросили меня не высказывать это мое мнение публично. Вдолжности заведующего кафедрой меня все-таки утвердили. Но мою репликуприпомнили мне, когда освобождали от этой должности.[417] КОНФЛИКТ С "ЛИБЕРАЛАМИ" Характерным примером моих взаимоотношений с "либералами" было зачислениеменя в члены редакционной коллегии журнала "Вопросы философии", второго(после журнала "Коммунист") по значению идеологического журнала в СоветскомСоюзе. Зачислили меня по настоянию И.Т. Фролова, который впоследствии сталчленом ЦК КПСС, академиком и высшим начальником над философией. Тогда он былв середине своей успешной карьеры. Перед этим он был помощником П. Демичева,кандидата в члены Политбюро. Работал в журнале "Проблемы мира и социализма"(в Праге). Ко мне он тогда относился с большим почтением. У нас даже былонечто вроде дружеских отношений. Он был назначен редактором журнала.Заместителем его был назначен мой близкий друг М. Мамардашвили, когда-тосчитавшийся моим учеником и последователем. Потом наши пути разошлись. Онработал вместе с Фроловым в журнале "Проблемы мира и социализма". Вредколлегию вошли также "либералы" В. Афанасьев, нынешний редактор "Правды",и Ю. Замошкин, социолог. Афанасьев перед этим опубликовал популярнейшийучебник по философии марксизма, один из самых примитивных в советскойфилософии, и сразу вошел в число ведущих философов. Вошли в редколлегиютакже П. Копнин, Б. Кедров и Т. Ойзерман — все, можно сказать, лучшие ипрогрессивнейшие личности советской философии, все "либералы". Я былназначен заведующим отделом логики. Сначала все шло вроде бы хорошо. Напечатали ряд неплохих статей. Даже моюстатью напечатали. Но вскоре обнаружилась суть "либерализма". Статьи моегоотдела стали проходить с большим трудом. Не пропустили и мою статью. ПричемФролов, не желая брать на себя ответственность за помещение моей статьи,предоставил Мамардашвили, который остался на некоторое время за негоредактором, решать ее судьбу. И Мамардашвили, считавшийся оченьпрогрессивным и умным мыслителем, не пустил ее в печать, руководствуясь, какон сказал, некими "интересами дела". Мое пребывание в редколлегии журналаутратило смысл и стало для меня [418] унизительным. Поводом для моего уходаиз нее послужило то, что в журнале началось безудержное холуйство передБрежневым. В одном номере число ссылок на Брежнева превзошло число ссылок наСталина в журнале "Под знаменем марксизма" в самые мрачные годы сталинизма.Я вышел из редколлегии. После этого друзья-"либералы" прониклись ко мнененавистью и начали пакостить. Я еще держался на каком-то уровне за счеттого, что росла моя репутация за рубежом. Именно "либералы", становившиесянормальными хозяевами нормального коммунистического общества, сталиосновными врагами для меня как для активно действовавшей личности. Онисделали попытку приручить меня, сделать своим и использовать в своихинтересах. Убедившись в том, что я не пойду на это, они исторгли меня изсвоей среды и в конечном итоге из советского общества. Они явились потомглавным объектом моей сатиры в "Зияющих высотах". Мамардашвили послужилпрототипом Мыслителя, Замошкин — Социолога, Мотрошилова — Супруги, Афанасьев- какого-то очень глупого философа. И.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 автокресло maxi cosi rubi отзывы    
 Плитка для кухни Jasba Big motiv oliva 

Фролов послужил прототипом дляПретендента. НЕВЫЕЗДНОЕ ЛИЦО Как только появились мои первые публикации, я стал получать личныеприглашения на профессиональные встречи и даже просто индивидуально как изстран советского блока, так и из стран Запада. Но меня никуда не выпускаливплоть до эмиграции. Я был, как говорится, "невыездным лицом". И произошлоэто главным образом потому, что мои друзья и коллеги создали мне репутациюидеологически и политически неконтролируемого человека. Отчасти этосоответствовало действительности. Но лишь отчасти, так как все приглашенияне имели никакого отношения к идеологии и политике. Просто мои коллегииспользовали это как эффективный способ помешать мне наращивать мойавторитет в кругах западных философов и логиков. В 1967 году произошел скандал из-за того, что меня не выпустили намеждународный конгресс, на котором [419] я должен был быть одним из трехлично приглашенных докладчиков. Я потребовал, чтобы мне объяснили, в концеконцов, причину постоянных отказов. В ЦК КПСС была создана специальнаякомиссия по этому поводу. В комиссии участвовали сотрудники КГБ. И самымзабавным в моем деле было то, что я по сведениям, полученным из ЦРУ,считался агентом ЦРУ. В агенты ЦРУ я попал при следующих обстоятельствах. В серединешестидесятых годов в Москву приехал один американский профессор, которыйявно имел разведывательные интересы. Я уже был с ним знаком: он приехал вовторой или третий раз. Он попросил меня и нескольких моих друзей, бывшихмоих студентов, заполнить обширную анкету шпионского характера. Моизнакомые, один из которых потом стал диссидентом, сразу же донесли наамериканского шпиона в КГБ. Я не стал это делать, хотя не сомневался в том,что этот человек действительно был шпионом. Я заполнил анкету лишь такимисведениями, которые были общеизвестны. Через некоторое время этот американецбыл выслан из Советского Союза. Заполненная мною анкета почему-то оказаласьв руках КГБ. Меня вызвали на Лубянку. Я объяснил, что никаких секретныхсведений американцу не сообщил, а доносить на западных шпионов не входит вмои обязанности и не соответствует моим жизненным принципам. На этоминцидент, казалось, был исчерпан. Но, как мне сказали тогда в ЦК, из ЦРУпочему-то передали в КГБ список интеллектуалов, якобы сотрудничавших с ЦРУ.В этом списке был и я. Очевидно, в ЦРУ мое нежелание доносить на их агентаистолковали как готовность сотрудничать с ними. Меня реабилитировали. В этом мне помогли упомянутый И. Фролов, которыйтогда еще симпатизировал и покровительствовал мне, и бывший друг Б. Пышков,делавший в свое время под моим руководством дипломную работу на факультете.Он после университета стал работать не то в ЦК КПСС, не то в КГБ. (Позднеежена Ольга изобрела термин "ЦК КГБ".) Не знаю точно, по какому ведомству ончислился. Но он уже тогда был влиятельным человеком. Фролов и Пышковприложили усилия к тому, чтобы снять с меня запреты на выезд на Запад. Онидобились того, что секретари ЦК КПСС Де[420] мичев, помощником которого былФролов, и Б. Пономарев, в штате которого, я предполагаю, тогда был Пышков,изъявили согласие на то, чтобы сделать меня "выездным лицом". Новоспротивился Суслов. И я так и остался "невыездным". После разрыва сгруппой "либералов" во главе с Фроловым вопрос о том, чтобы сделать меня"выездным", вообще отпал. БУНТАРСКИЕ ГОДЫ Брежневские годы считаются годами массовых репрессий сравнительно слиберальными хрущевскими годами. Брежневские репрессии даже сравниваются состалинскими. Сравнение бессмысленное. Масштабы брежневских репрессийничтожны сравнительно со сталинскими. А главное — их социальная природа быласовсем иной. Брежневские репрессии были ответной реакцией властей и всегообщества на массовый бунт, какого еще не было в советской истории. Всталинские годы о таком бунте никто и помышлять не смел. В хрущевские годыон еще не дозрел, еще не было такого материала для репрессий. И в хрущевскиелиберальные годы принимались репрессивные меры, как только возникали явлениябунтарского характера. При Хрущеве прекратили печатание книг Солженицына,разгромили выставку художников в Манеже. Сейчас в Советском Союзе нетмассовых репрессий, аналогичных брежневским. Но дело тут не в том, что режимстал терпимее и либеральнее. Дело в том, что бунт шестидесятых и семидесятыхгодов был подавлен и исчерпал себя внутренне. Не стало материала для новыхрепрессий. Брежневские годы были самыми бунтарскими в советской истории. Большойсилы достигло диссидентское движение. Появился "самиздат" и "тамиздат", т.е. печатание сочинений советских граждан за границей. Имена В. Тарсиса, В.Ерофеева, Г. Владимова, В. Войновича, Б. Окуджавы, А. Галича и многих другихстали широко известны. Произошел нашумевший процесс А. Синявского и Ю.Даниэля. Стали распространяться запрещенные сочинения А. Солженицына. Началибунтовать деятели культуры (М. Ростропович, Э. Неизвест[421] ный). Началасьэмигрантская эпидемия. Возникали попытки самосожжения и взрывов. Кто-топопытался взорвать Мавзолей Ленина. В 1969 году лейтенант Ильин совершилпопытку покушения на Брежнева. Короче говоря, началось беспрецедентноеобщественное брожение. Оно охватило прежде всего интеллигенцию. Затем сталораспространяться и в других слоях общества, в особенности в среде молодежи. Этот период еще станет предметом скрупулезных исторических исоциологических исследований. Я хочу лишь рассказать, как я сам понималхарактер этого бунта. На мой взгляд, тут произошло совпадение двух важнейшихфакторов. Первый из них — хрущевская десталинизация стала приносить плодылишь в брежневские годы. Нужно было время, чтобы эти плоды созрели и заявилио себе открыто и массовым порядком. В брежневские годы десталинизация непрекратилась, а лишь ушла вглубь. Второй фактор — беспрецедентное доселевнимание Запада к бунтарским настроениям в стране и воздействие на советскоеобщество. Несмотря на всякие защитные меры, западная идеологическая атака наСоветский Союз оказалась чрезвычайно сильной. Западные радиостанции работалис учетом того, что происходило в нашей стране, и имели огромный успех. Ониреагировали на все факты репрессий, причем даже на самые мелкие. Ониподдерживали самые разнообразные формы протеста хотя бы уже тем, чтопредавали их гласности. Масса западных людей посещала Советский Союз иоказывала внимание всем тем, кто каким-то образом протестовал и бунтовалпротив советских условий жизни. На Западе издавались книги советскихнеофициальных авторов, печатались статьи о советских деятелях культуры,вступавших в конфликт с советским обществом и властями. Так что советскийинтеллигентский бунт и культурный взрыв произошел в значительной мереблагодаря вниманию и поддержке со стороны Запада. Многие советские людиломали свою привычную жизнь, шли на риск и на жертвы с расчетом на то, чтона них обратят внимание на Западе и окажут поддержку хотя бы самим фактомвнимания. Само собой разумеется, эта общая ситуация массового бунта и егоподдержка со стороны Запада оказала влияние и на мои умонастроения. Онаот[422] крыла перспективу, о которой я раньше и не помышлял, — перспективупрорыва в западную культуру. И я этот прорыв осуществлял в моейпрофессиональной деятельности, завоевал известность в логико-философскихкругах на Западе. Так что я был одним из участников этого бунта. ДИССИДЕНТСКОЕ ДВИЖЕНИЕ На Западе советскими диссидентами называли и до сих пор называют всехтех, кто по каким-то причинам вступает в конфликт с советским общественнымстроем, его идеологией и системой власти, подвергаясь за это каким-тонаказаниям. Тем самым в одну кучу сваливают различные формы оппозиции ипротеста: и националистов, и религиозных сектантов, и желающих эмигрировать,и террористов, и политических бунтарей, и жаждущих мирового просторадеятелей культуры, и пускающих свои сочинения в "самиздат" писателей. Диссидентами в Советском Союзе называли не всех, вступающих в конфликт собществом, идеологией и властями, а лишь определенную часть оппозиционеров,которые делали публичные заявления, устраивали демонстрации, создавалигруппы. Их лозунгами стала борьба за гражданские свободы и права человека. Вопрос об оценке значительности диссидентского движения, о силе еговлияния на население страны и об отношении к нему населения является,пожалуй, наиболее сложным. Здесь любая точка зрения, по-видимому, может бытьподкреплена фактами. Я хочу отметить лишь следующее. Все, что было связано сдиссидентством, составляло один из главных (а часто главный) предметразговоров и размышлений в самых различных слоях общества. И хотя бы толькокак явление в области идейной жизни общества оно не имело себе равных постепени внимания. Было бы несправедливо отрицать то, что некоторые смягченияв области культуры в последние годы явились одним из следствийдиссидентского движения. Даже власти благодаря диссидентам получалинекоторое представление о реальном положении в стране, вынуждались к болеегибким методам руководства. [423] К концу брежневского периода диссидентское движение пришло в упадок. Своюроль в этом сыграли репрессии со стороны властей. Но дело не только в этом.Были и другие причины. Упомяну лишь некоторые из них. Прежде всего бросаютсяв глаза преувеличенные расчеты лидеров диссидентского движения на сенсацию,которая переросла в непомерное тщеславие и самомнение. Многие видныедиссиденты стали играть социальные роли, аналогичные ролям кинозвезд ипопулярных певцов. Концентрация внимания общественности на отдельных фигурахдиссидентского движения и на отдельных действиях, ставших удобными штампамидля журналистской шумихи, нанесла не меньший ущерб движению, чем погромы состороны властей. В диссидентское движение приходили, как правило, люди, не имевшиеспециального политологического, социологического, философского образования инавыков понимания явлений общественной жизни. Исторически накопленнаякультура в этой области игнорировалась совсем или подвергалась осмеянию.Достаточно было обругать советское общество и разоблачить его язвы, какразоблачающий автоматически возносился в своем самомнении над официальнойсоветской наукой и идеологией, воспринимал себя единственно правильнопонимающим советское общество. Достаточно было подвергнуться репрессиям,чтобы ощутить себя экспертом в понимании советского общества. Известно, что большое число диссидентов эмигрировало на Запад. Каждый поотдельности нашел оправдание этой эмиграции для себя и для прессы. Но сточки зрения советских людей, подпавших под влияние диссидентов, это былодезертирством. Эта готовность дезертировать свидетельствовала об отсутствиив значительной части диссидентов глубоких психологических оснований длябунта против режима. МОЯ ПОЗИЦИЯ Диссидентам я сочувствовал, со многими был знаком, но никогда невосхищался ими и сам никогда диссидентом не был. На Западе меня, однако,упорно зачисляют [424] в диссиденты. Это недоразумение основано нанеопределенности понятий и на игнорировании фактического положения соппозицией в Советском Союзе. До публикации "Зияющих высот" я с диссидентамисталкивался мало, да и то не как с диссидентами. В конце шестидесятых годов я заведовал кафедрой логики философскогофакультета. На моей кафедре работали преподавателями два человека, которыеоказались диссидентами. Один из них был Ю.А. Гастев. Руководство факультетапредложило мне под каким-либо предлогом уволить их. Я отказался это сделать.За это меня самого сняли с заведования кафедрой. Я отказался уволить этихлюдей не потому, что сочувствовал диссидентам или что высоко ценил их какученых и преподавателей (ничего подобного как раз не было), я отказалсяуволить их потому, что мои принципы не позволяли мне сотрудничать с властямии с начальством вообще в их деятельности политического и идеологическогохарактера. Несколько позднее в Академии наук организовали письмо, осуждающее А.Сахарова. Это письмо подписали ведущие фигуры советской философии.Предложили подписать мне, поскольку я имел международную известность,издавался на Западе, приглашался персонально на международные конгрессы. Яотказался подписать это письмо. Сделал я это не из симпатии к Сахарову и непотому, что одобрял его идеи. Я как раз не питал к нему и его деятельностиникаких симпатий. Я отказался потому, что опять-таки не хотел сотрудничать свластями в подавлении и дискредитации любых форм оппозиции в советскомобществе. Мой отказ ухудшил мое и без того ухудшившееся положение. Я дружил с А. Есениным-Вольпиным, уважая его как логика и игнорируя егополитическую деятельность. Я приглашал его участвовать в моем семинаре исумел напечатать его большую статью по логике в нашем сборнике в институте.Несколько раз присутствовал на выступлениях Б. Окуджавы и А. Галича,восторгаясь ими как бардами, но не считал их диссидентами. Я дружил с Э.Неизвестным, находившимся в перманентном конфликте с различными официальнымилицами и учреждениями, но тоже не считал его диссидентом. В мастер[425] скойНеизвестного я несколько раз встречал В. Максимова, уже вставшего на путьконфликта с советским обществом. Прочитал сборник его повестей, который былопубликован. И он мне понравился. Я знал, что Максимов начал писатьзапретные книги. Но опять-таки я не относился к нему как к диссиденту."Самиздат" и "тамиздат" я читал очень мало. Он попадал ко мне через друзейОльги. Лишь после опубликования "Зияющих высот" я познакомился с Р.Медведевым, Р. Лерт, С. Каллистратовой, П. Егидесом, В. Ерофеевым, В.Войновичем, Г. Владимовым, А. Гинзбургом, Ю. Орловым и многими другимидиссидентами и оппозиционными писателями. Я проявлял интерес ко всем этимлюдям как к участникам серьезного социального и культурного движения. Но всето, что они писали и говорили, меня глубоко не затрагивало и не волновало. Яв моем понимании советского общества, как я думал, ушел гораздо дальше ихвсех, а что касается моей личной социальной позиции, то я предпочитал бытьодиночкой и не присоединяться ни к каким диссидентским группам,мероприятиям, движениям. БРЕЖНЕВСКИЕ КАРАТЕЛЬНЫЕ МЕРЫ Сейчас говорят о брежневских годах как о годах возрождения сталинскихрепрессий. Это историческая чушь. В брежневские годы многие людиподвергались репрессиям, многие испытывали всякого рода запреты иограничения. Но сказать это — значит сказать нечто банальное и пустое. Нужноеще выяснить, почему и какие люди подвергались репрессиям. Брежневскиерепрессии были, в отличие от сталинских, оборонительными. В после-сталинскиегоды в стране стал назревать протест против условий жизни, в особенности всреде образованной части населения. Начали сказываться последствиядесталинизации и "тлетворное влияние Запада". Поведение довольно большогочисла людей стало выходить за рамки дозволенного. Основная масса советскогонаселения встретила враждебно эти бунтарские явления. И брежневскоеруководство, прибегая к карательным мерам, выражало эту реакцию общества наповедение наруши[426] телей порядка. Власть не изобретала карательные мерыпо своей инициативе. Она сдерживала назревавший взрыв недовольства. Это былоновым явлением в советской истории, а не возрождением репрессий сталинскоготипа. И число репрессированных было ничтожно. И репрессируемые были не те.Это были не политические противники сталинцов, не крестьяне, не остатки"недобитых контрреволюционеров". Это были люди, воспитанные уже в советскихусловиях и бунтовавшие в силу специфически социальных причин. ДВОЙСТВЕННОСТЬ ПОЛОЖЕНИЯ Мое положение в советском обществе всегда было двойственным — всегда науровне полупризнания и полузапрета. Мне вроде бы стремились воздать должное,но одновременно проявляли осторожность и на всякий случай останавливались наполпути осуществления этого стремления. Меня вроде бы стремились наказать заделавшееся мною, но и в этом проявляли сдержанность. Как полное и публичноепризнание, так и полное и публичное наказание было бы в мою пользу, и потомуне делали ни того ни другого. Я приобрел широкую закулисную популярность.Меня приглашали выступать с публичными лекциями и быть оппонентом в самыхразличных учреждениях и городах. Я выступал в важнейших институтах Академиинаук. Вел семинар в институте, которым руководил академик Н. Семенов, одиниз самых важных в стране, лауреат Ленинской и Нобелевской премий, ГеройСоциалистического Труда. В моем семинаре участвовали известные ученые, в ихчисле академик Эммануэль. Но меня не допускали на страницы массовой прессы.Однажды сняли фильм с участием оригинальных ученых с необычными идеями.Попал в этот фильм и я. Но фильм из-за меня запретили. Кому-то не хотелось,чтобы я приобрел широкую, официально признанную известность. Меня выдвигалив члены-корреспонденты Академии наук и на Государственную премию. Но вотделе науки ЦК КПСС мою кандидатуру отклоняли. В академию проходили люди,не сделавшие никакого вклада в науку и философию. Аналогично [427] спремиями. Меня неоднократно пытались ввести в редколлегии журналов, вкомиссии, советы и т. п., но каждый раз кто-то запрещал это делать. Я былизбран в экспертную комиссию по утверждению диссертаций, но вскоре былисключен из нее, поскольку мое поведение не понравилось министру Елютину. Ябыл избран в редколлегию журнала "Вопросы философии", но был вынужден уйтииз нее, не желая вместе со всеми холуйствовать перед Брежневым. Забавно, чтосоставители всяких сборников боялись включать в них мои публичные доклады,боясь последствий. В частности, один из таких составителей, изображающийсейчас из себя жертву брежневизма и приветствующий "перестройку", выбросилмой доклад на его семинаре из сборника докладов, хотя доклад мой не содержалв себе ничего криминального. Интересно, что своим полупризнанием я обязанглавным образом "консерваторам", а полузапретом — "либералам". На защитудокторской диссертации меня выпустил А. Окулов, бывший сталинист. Он тогдавременно исполнял обязанности директора института. Он же потом настаивал наизбрании меня в Академию наук, причем прямо в академики. Титул профессора яполучил в Институте имени Плеханова благодаря усилиям В. Карпушина,считавшегося реакционером. Кстати сказать, у этого "реакционера" Карпушиназащитили диссертации такие люди, как Б. Шрагин, П. Гайденко, Г. Шедровицкийи многие другие, считавшиеся тогда одиозными фигурами. ПРОБЛЕМА СОУЧАСТИЯ Особенность моего положения заключалась в том, что мои личные жизненныепроблемы были также предметом моего теоретического внимания. Эти два аспектатесно переплетались. Порою их было невозможно разделить. Во многих случаях яшел к теоретическим выводам через мой личный жизненный опыт и черезсамоанализ. Рассмотрю эту тему подробнее на примере проблемы соучастия.Проблема эта встала передо мною как практически, так и теоретически в такойформе: возможно ли создать свое суверенное личное государство, не вступая в[428] компромиссы с окружающим обществом и не соучаствуя в его делах,противоречащих принципам твоего государства? Иначе говоря, можно ли остатьсячистым и непорочным, будучи так или иначе погруженным в житейскую помойку итрясину? Возьмем, например, членство партии. Что такое КПСС с социологическойточки зрения — это один аспект проблемы. О нем речь пойдет в дальнейшем, приизложении моей социологической концепции. Но для меня лично проблемапартийности заявила о себе совсем в ином плане. Я был исключен из комсомола,был принципиально беспартийным до смерти Сталина. Я вступил в партию не сцелью карьеры, а, казалось, с благородным намерением вести борьбу противсталинизма. Никакой сознательной концепции личной жизни у меня еще не было.Пребывание в партии не давало мне ничего в смысле улучшения положения вобществе. Я его никак не использовал в личных интересах. Того, чего я достигв смысле жизненного успеха, я достиг бы, оставаясь беспартийным. Я несобирался делать служебную карьеру. А карьера научная (т. е. получениекаких-то результатов в науке и завоевание какого-то признания) могла в тегоды совершаться и вне партии даже в рамках идеологических учреждений.Некоторые из моих знакомых достигли гораздо большего служебного успеха, чемя, оставаясь беспартийными. Отчасти это даже поощрялось, нужны былибеспартийные для "блока коммунистов и беспартийных" и для созданиявидимости, будто беспартийность не препятствует карьере. Я сам в течениемногих лет был философом немарксистом, допущенным в этой роли для показаиностранцам и для создания видимости свободы в нашей философии. И все же я вступил в партию далеко не с чистой совестью. В какой-то мереэто было отступление от моих прежних установок на беспартийность. Это был,конечно, компромисс с обществом, против которого я внутренне продолжалбунтовать. Когда я выработал свою концепцию суверенного государства,пребывание в партии стало тяготить меня. Хотя я вел себя так, как будточленом партии не был, числясь в партии лишь формально и даже не скрываятого, что я не считал себя марксистом, это все-таки не было решениеммучившей меня проблемы. [429] Я все-таки числился в партии, ходил иногда на собрания, выполнялпартийные поручения, читая публичные лекции и участвуя в выпуске стенныхгазет, вместе со всеми одобрял решения высших партийных инстанций. Одобрялформально, но одобрял. Хотя я и считал все это ничего не значащей суетой, новсе-таки это была суета, к которой я относился с презрением, но участвовал вней без видимого протеста. Вступление в партию было ошибкой. Но как теперь исправить ее? Если бытеперь я вышел из партии, это был бы конец всему, чего я достиг. Я оказалсябы в таком положении, из которого вряд ли смог бы выкарабкаться к более илименее нормальной жизни. Если у меня из-за добровольного выхода изредколлегии журнала "Вопросы философии" произошел разрыв с "либералами" стяжелыми для меня последствиями, то из-за добровольного выхода из партии ябы потерял все, не сделав ничего позитивного своим бунтом. Это была быпассивная капитуляция. Это было бы социальное самоубийство. А я уже встал напуть, имеющий далеко идущие цели. Так что пришлось пойти на компромисс ссовестью. Должен сказать, что пребывание в партии расширило мои возможностинаблюдения жизни, что я впоследствии использовал в моей научной илитературной деятельности. Но это впоследствии. А тогда я еще не помышлял обуходе в литературу и в открытую критику коммунистического общества и егоидеологии. Если я и критиковал их как-то, это оставалось в рамках внутреннихразговоров (в основном шуток) и в завуалированной форме (в логическихработах). Так что членство партии все-таки было больным местом для меня. Я,повторяю, стремился внутри партии вести себя так, как будто я былбеспартийным. Так поступали многие другие. Это, конечно, приносило мнекакой-то ущерб. Но, несмотря ни на что, это было все-таки соучастие вовласти. Проблема партийности разрослась для меня до масштабов более общейпроблемы, а именно проблемы соучастия в том виде, как я ее сформулировалвыше. Я не был марксистом и писал немарксистские книги, а работал в самомцентре советской, марксистсколенинской идеологии. Мои книги так или иначеиспользовались в [430] интересах презиравшейся мною советской философии. Ядал согласие быть членом редколлегии журнала "Вопросы философии". Я шел наэто ради того, чтобы усилить логическую линию в философии. Но ведь это быладеятельность в пользу все той же философии. Да и в этом ли только было дело?Если быть до конца откровенным перед самим собою, членство редколлегииукрепляло мои позиции в сопротивлении атакам на меня со стороны моих коллеги сослуживцев. Так что это тоже был шаг в борьбе за выживание. И тожекомпромисс. В журнале постоянно печатались холуйские статьи по адресуБрежнева, и я какое-то время это терпел, оправдываясь перед собою тем, что"проталкивал" в печать "прогрессивные" статьи моих коллег-логиков. На все нужно время. Лишь в 1968 году я сделал для себя вывод, чтобескомпромиссное следование моим жизненным принципам возможно лишь в томслучае, если ты вступаешь в открытый конфликт со своим окружением и идешь нажертвы. Но тогда ты вообще теряешь возможность сохранить свое суверенноегосударство. Выход из этого противоречия я увидел в том, чтобы обеспечитьсвою безопасность за счет профессиональных успехов. Такая возможность у меняк этому времени открылась. Я опубликовал много книг и приобрел международнуюизвестность. Меня уже не так-то просто было раздавить. В эти годы я вышел изредколлегии журнала "Вопросы философии", потерял кафедру логики и былисключен из экспертной комиссии Министерства высшего образования. И несмотряна это, я все еще сохранял прочное положение за счет репутации в философскихи научных кругах в стране, а также за счет репутации в странах советскогоблока и на Западе. Для стран советского блока я был своего рода образцомсвободы творчества: многие могли там делать нечто аналогичное, ссылаясь нато, что это дозволено в Москве. В ГДР у меня даже сложилась солиднаялогическая группа из моих бывших аспирантов. Там издавались моимногочисленные книги, издававшиеся затем и в ФРГ. В 1971 году мне с женойразрешили поездку в ГДР по личному приглашению моего бывшего ученика, другаи соавтора Хорста Весселя, ставшего заведующим кафедрой логики вуниверситете.[431] ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ КОНФЛИКТ Принимая решение пробиваться за счет науки, я не думал о том, что темсамым я вынуждаюсь на конфликт с самым сильным, самым неуязвимым, самымзамаскированным под благородство и самым беспощадным для меня врагом, — смоей профессиональной средой. Я не думал о том, что, какие бысверхгениальные открытия я ни делал, без поддержки группы, кафедры, сектора,института, учеников, соратников, государства я не смогу добиться признанияих в качестве моих открытий. Гений-одиночка, идущий в наше время противмногих тысяч своих коллег, организованных в группы, и так или иначеустроившийся в данной области науки, не имеет никаких шансов на признание.Это я особенно остро почувствовал уже после эмиграции, когда я лишился дажевидимой защиты в качестве гражданина великой державы. Это стало одним изсамых сильных разочарований в моей жизни. Но тогда, в шестидесятые годы, яначал пробиваться в науке, игнорируя реальные социальные возможности. Ктознает, стал бы я это делать или нет, если бы предвидел заранее тщетностьвсех усилий в этом направлении. Эти усилия, однако, были оправданы хотя быуже тем, что я испытал радость творческого труда и творческих открытий.Кроме того, я встал на путь, который привел меня к полному согласию с моимижизненными принципами, — на путь открытого бунта против всего того, чтовызывало у меня нравственный и идейный протест в течение всей жизни. Мой конфликт с коллегами начался не в силу моих идеологических воззренийи не в силу черт моего характера. Я помогал им устраиваться на работу и васпирантуру, помогал им печатать их работы, писать статьи, в которых высокооценивал их вклад в науку (хотя на самом деле они не заслуживали этого). Яникому из них не причинял зла, никому не помешал ни в чем. И все же я сталдля многих из них предметом ненависти. И все они приложили усилия к тому,чтобы дискредитировать меня, распускать сплетни, клеветать, сочинять тайныеи явные доносы. Это произошло помимо моей воли и желания. Просто сам фактмоей деятельности и ее содержание вызвали такую реакцию. Сыграло роль [432]также то, что я приобрел лестную репутацию в широких философских кругах, намои работы ссылались, мои статьи и книги издавались на Западе, мои студентыи аспиранты были лучшими, печатались и добивались успехов. Назову наиболеезначительных из них:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 кроватки детские машины    
 обои gi20201 

А. Ивин стал доктором, профессором, автором многих книги статей; X. Вессель стал профессором, заведующим кафедрой в университете вБерлине (ГДР); Г. Смирнов; А. Федина; Л. Боброва; Г. Щеголькова; Е.Сидоренко; Г. Кузнецов; В. Штельцнер (ГДР), К. Вуттих (ГДР). Их работыпечатались в многочисленных логических сборниках. Мой случай оказалсяклассической иллюстрацией для тех социальных закономерностей, которые я самобнаруживал в нашем обществе. Скоро я убедился в том, что эти законыуниверсальны, имеют силу для аналогичных ситуаций и на Западе. Но из этого,однако, не следовало то, что я должен был примириться с советским обществом. Мои коллеги с особенным остервенением набросились на меня, когда я сразупотерял три важные позиции и лишился поддержки в президиуме Академии наук ив ЦК. Масла в огонь подлили публикации моих работ в странах советского блокаи приглашения на международные конгрессы и конференции. Анонимные и явныедоносы посыпались пачками во все учреждения, от которых что-то зависело поотношению ко мне. Моим студентам и аспирантам стали чинить препятствия. Моиученики и соратники начали демонстративно меня предавать, боясьнеприятностей и думая выгадать от этого. Мне потом сотрудники КГБрассказывали, какие подлости в отношении меня делали те, кто прикидывалсядоброжелателем. Мне еще никогда до сих пор не приходилось погружаться втакую помойку подлостей, злобы, клеветы и прочих нормальных мерзостейнормальной советской жизни, как в эти годы, причем благодаря усилиям людей,считавшихся моральной и интеллектуальной элитой советской философии. Меняперестали допускать даже на профессиональные встречи в моем институте и помоей теме. В 1974 году меня избрали в Академию наук Финляндии, что в логикебыло высоким признанием. Это вызвало бурю злобы в наших кругах. В результатесоветского давления в Финскую академию немедленно избра[433] ливице-президента АН СССР Федосеева. В советской прессе сообщили, что Федосеевбыл первым советским ученым, избранным в Финскую академию. Чтобыопубликовать мою последнюю книгу по логике ("Логическая физика"), мнепришлось пожертвовать гонораром и прибегнуть к трюку подмены рукописи.Узнав, что написаны доносы, в которых книга оценивалась как враждебнаямарксизму, я отказался даже от исправления бесчисленных опечаток в верстке,лишь бы книга вышла в свет. Указание приостановить ее печатание вышло тогда,когда книга уже была в продаже. И мне этого тоже не могли простить. Темболее сразу же поступило предложение издать книгу по-английски. А немецкийперевод (в ГДР) вышел уже через несколько месяцев. В 1974 году, как мнепередали знакомые из ЦК, там было принято решение "не создавать культаЗиновьева" и прекратить публикацию моих работ. Нападки на меня моих коллег, людей, в общем, трусливых и ничтожных, небыли бы такими явными и настойчивыми, если бы они не имели поддержки ввысших инстанциях власти. Фактически органы власти и власти в сфереидеологии и философии предоставили моим коллегам свободу действий,уполномочили их осуществить расправу надо мной. На Западе этот аспектвзаимоотношений власти и подвластного общества, а также взаимоотношенийиндивида и общества совершенно незнаком или игнорируется. Непомернопреувеличивается роль КГБ. А между тем инициатива расправы с непокорныминдивидом далеко не всегда исходит из КГБ и даже из ЦК. КГБ естьисполнительный орган ЦК, а ЦК получает информацию о людях из их окружения,из их коллективов, из их профессиональной среды. ЦК и КГБ лишь организуют инаправляют ту инициативу, которая исходит из окружения данного индивида,подвергаемого давлению и наказанию. Я это испытал на собственном опыте ивидел это, наблюдая аналогичную ситуацию в отношении многих других. Мойтеоретический анализ фундаментальных социальных отношений показалзакономерность такого рода явлений. Я десятки лет работал в области логики. Работал на виду. Тысячи людейвидели и понимали, что я делал значительное дело. Многие понимали ценностьделае[434] мого мною. Многие следовали за мною явно и многие заимствовалибез ссылок на меня. Многие кипели черной завистью. Но я имел официальнуюзащиту сверху и поддержку общественного мнения. Этого было мало дляофициального взлета, но было достаточно, чтобы как-то жить и продолжатьдело. Но вот я потерял защиту сверху. И небольшая группа завистников,отчасти сговариваясь и отчасти не сговариваясь, начала разрушать идискредитировать все то, что я сделал. На виду у всех. И безнаказанно. Никтоне вступился в мою защиту. Причем не из страха перед властями. Бояться былонечего. А в силу своего положения, своей натуры. Друзья и ученики охотно имолниеносно предали меня. Множество людей, понимавших значительностьсделанного мною, позволили небольшой инициативной кучке уничтожить в течениекратчайшего срока результаты трудов десятков лет. И это без Сталина, безГУЛАГа, без распоряжений свыше, без реальных политических и идеологическихпричин. Достаточно было лишить минимальной защиты человека, который делалбольшое дело, выходящее за рамки способностей массы, как масса немедленноприводила в действие свои рычаги расправы. В моем конфликте с советским обществом самым удручающим было не то, чтомои усилия пошли прахом, — я привык мужественно переносить потери, — а то,что мои усилия разбились из-за ничтожных обстоятельств и ничтожных людей.Мои замыслы и результаты оказались в вопиющем несоответствии с теми силами,которые им помешали. Удары мне наносили не грозные силы природы и общества,не великаны-злодеи, а ничтожные житейские отношения и социальные карлики,объединившие свои мелкие укусы. Я делал, как мне казалось, огромное дело. Авраг был незрим и ничтожен, но непобедим именно благодаря своей ничтожностии неуловимости. На Западе я оказался в той же коммунальной среде и в том жеположении. Если все же я в чем-то и как-то "пророс", то это лишь благодаряраздробленности и неоднородности Запада, а также благодаря тому, что интереск моему творчеству проявили люди, для которых я не был профессиональнойугрозой и конкуренцией. Об общей закономерности на этот счет всепредпочитают лицемерно помалкивать. Но, увы, она действу[435] ет снеумолимой силой. Если бы только писатели решали, кого считать хорошим икого плохим писателем, кого печатать и кого нет, то в мире не было быШекспира, Данте, Рабле, Бальзака, Толстого и вообще всех признанных нынегениев литературы. Если бы музыканты сами решали, кому быть признанным вмузыке, в мире не было бы Моцарта, Бетховена, Верди и вообще всех нынепризнанных гениев музыки. И так во всех сферах культуры. В наше время этазакономерность действует с особой силой, так как мир оказался перенасыщеннымучеными, писателями, художниками, артистами и прочими представителямикультуры, и они в силу массовости приобрели большую власть над судьбойсобратьев по творчеству. Складывается противоречивая ситуация. С одной стороны, чтобы властидопустили твое существование, нужна какая-то поддержка со стороныспециалистов в твоей сфере деятельности, их мнение как экспертов, с которымвласти считаются. Но с другой стороны, нужно покровительство со сторонывластей, чтобы защитить тебя от твоих коллег, которые начинают чинить тебепрепятствия, если твоя деятельность выходит за рамки их контроля итерпимости. Выход из этого противоречия зависит от твоей изворотливости.Твое положение оказывается неустойчивым. Достаточно пустякового повода,чтобы лишиться поддержки как со стороны коллег, так и со стороны властей.Если власти и коллеги объединяются в своем намерении поставить предел твоейактивности, тебя не защитит никто и ничто. РАДИ ЧЕГО Вспоминать о судьбе моих логических исследований мне особенно больно.Больше двадцати лет каторжного труда и творческих усилий пошли впустую. Какбудто этого вообще не было. Россия на мне продемонстрировала одно из самыхгнусных ее качеств: она готова пожертвовать интересами своей национальнойкультуры, лишь бы раздавить своего верного и самоотверженного сына, которыйдерзнул без ведома начальства и холуйствующего перед ним народа стать нетаким, как все. [436] Может быть, случится так, что пройдут многие годы, появятся умные исправедливые люди, которые будут в состоянии беспристрастно оценить, чтосделал я в логике сравнительно с предшественниками и современниками, исделают это. Они будут поражены тем, как мои современники обошлись с моимилогическими исследованиями. Наверное, перед ними встанет вопрос: как моглослучиться такое, что в мире, в котором были десятки тысяч специалистов влогике и прилегающих к ней областях культуры, не просто игнорировали мойвклад в логику, но приложили усилия к тому, чтобы этот вклад осталсянезамеченным? Ответ на этот вопрос очень прост: это произошло именно потому,что в мире были десятки тысяч образованных, но бездарных специалистов,объединенных в группы и так или иначе пристроившихся к средствам жизни иславы, а я оказался одиночкой, потерявшим даже слабую защиту со сторонысоветских органов власти и учеников. Для меня такая реакция на мои исследования не была чем-то совершеннонеожиданным. Я уже говорил выше о том, как была встречена моя попытка начатьразработку методов диалектики в рамках логики. Должен заметить, что этупопытку встретили враждебно не только марксистские философы, но и формальныелогики. Я вспоминаю, как буквально пришла в ужас профессор Яновская, когда яей рассказал о своем замысле начать логическую обработку совокупностипонятий, относящихся к пространству, времени, движению, связям, процессам,системам. Она призывала меня бросить это и заниматься проблемамиматематической логики, уже тогда казавшимися мне и на самом деле ставшимибанальными по существу. Мой бывший ученик, друг и соавтор X. Вессель (ГДР)мне не раз говорил еще задолго до того, как я оказался в творческойизоляции, что мои идеи в логике слишком радикальны и что они будут оцененыне раньше, чем через пятьдесят лет. Так что не только я сам, но и другиеотдавали отчет в том, что я делал. Если бы я делал чепуху и пустяки, такогораздражения не было бы. Моя ученическая работа по многозначной логике (1960)имела большой успех именно потому, что она была еще ученической. Причемосновные уже неученические ее идеи, направленные про[437] тив всякого родаспекуляций за счет идей многозначности, остались незамеченными. Возникает вопрос: почему же я все-таки много лет упорно шел своим путем,если реакцию на это чувствовал постоянно и предвидел заранее? Читательдолжен вспомнить о том, что я уже писал ранее о моей жизни и жизненнойустановке. Это могло бы выглядеть странным, если бы движущим мотивом моейдеятельности было желание славы и благополучия. Но это было не так, хотя яне имел ничего против известности и благополучия. Дело в том, что яобнаружил в себе способности работать именно в логике. Сама эта работа, кактаковая, приносила мне удовлетворение. Я мог изо дня в день в течение многихчасов трудиться над сложнейшими вычислениями. Мне стоило усилий отрыватьсяот них. Кроме того, это была моя рутинная работа, за которую я в моемучреждении получал средства существования. Я читал лекции, имел студентов и аспирантов, и эта деятельность менявполне устраивала. Именно в логике я завоевал независимое положение и делалто, что хотел. Эта моя независимость тоже вызывала у многих раздражение.Других громили за малейшие отступления от текстов марксизма, а мне позволялина виду у всех развивать явно немарксистские идеи. Меня выручало, междупрочим, и то, что я не маскировался под марксиста. Наконец, в логике и черезлогику я открыл для себя такой взгляд на мышление, мир и познание, какой сампо себе стоил потраченных усилий. Я вырвался из паутины бесчисленныхзаблуждений и предрассудков, которыми опутали человечество гении и шарлатаныв наш сверхнаучный век. Я создал для моего суверенного государства абсолютночестное и трезвое мировоззрение, выработал для него метод понимания, неоставляющий никакого места для иллюзий и предрассудков. И если бы мнепришлось выбирать одно из двух — сделать в десять раз меньше, но статьмировой знаменитостью за счет пустяков и мистификаций, или сделать в десятьраз больше, но остаться вообще никому не известным, — то я предпочел бывторое. Какой бы ни была судьба того, что я сделал в логике, я сам знаю, чтоименно я сделал и что это сделал я. Я увидел мир, [438] освещенным светомразума. А за такое видение можно уплатить и более высокую цену, чем та,которую пришлось уплатить мне. ОТЩЕПЕНЕЦ Процесс выталкивания индивида в отщепенцы происходит постепенно. У меняон растянулся на десятки лет. Фактически он завершился лишь в 1976 году. Яеще сохранял какие-то позиции. Еще сохранял работу. Еще имел курс лекций вуниверситете. Даже иногда премии получал. Получил, например, премию за книгу"Логическая физика". Был даже награжден медалью в связи с юбилеем Академиинаук. Был представлен к ордену, но степень награды снизили в ЦК. Тожехарактерный случай: уже решено не допускать человека на уровень, какого онзаслуживал, но еще на всякий случай решили удержать на уровне более низком.Еще нет полного отторжения, еще есть некоторое признание, но признаниетакое, что лучше бы его вообще не было. Для меня эта медаль былаоскорбительной, и я от нее хотел отказаться. Меня отговорил И. Герасимов, окотором я уже упоминал выше. Он был в то время секретарем партбюроинститута. Медаль я сразу же выбросил в мусорную урну. Но даже и эта жалкаяподачка вызвала зависть и злобу — я был одним из немногих, получившихнаграду. Процесс выталкивания в отщепенцы имеет свои закономерности и проходит рядэтапов. Сначала окружение будущего отщепенца проявляет в отношении егонастороженность. Затем принимаются предупредительные меры. Одновременностараются как-то задобрить, приобщить к коллективу. Если это не действует,принимаются ограничительные и затем карательные меры. Масса людей, как-тосвязанных с кандидатом в отщепенцы, поощряемая властями, обрушивает на неговсе доступные средства. Завершается процесс изоляцией отщепенца, изгнаниемиз коллектива и даже полным остракизмом, как это и случилось со мной. Я еще не встал на путь открытого бунта и еще не начал писать "Зияющиевысоты", а в моем окружении уже почувствовали мое отторжение от нормальногообщества [439] и вносили в это отторжение свою лепту. Вносили по мелочам, ноэтих мелочей было много. Они углубляли и расширяли психологическую и идейнуюпропасть между мною и окружающими людьми. Конечно, тут играла роль общаяситуация в стране — эпидемия разоблачительства, "самиздата" и "тамиздата",эмигрантских настроений. Мои работы печатались на Западе, к ним тампроявляли внимание, меня посещали многочисленные западные логики и философы.Потом у нас стали регулярно появляться различного рода западные туристы;работавшие в Советском Союзе молодые французы и итальянцы; сотрудникизападных посольств. С иностранцами я также часто встречался в мастерской Э.Неизвестного. Мое окружение интуитивно зачислило меня во "внутренниеэмигранты". Это отношение моих знакомых, коллег, сослуживцев, бывших друзейи официальных лиц ко мне способствовало тому, что я и сам стал добавлять отсебя кое-что в этот процесс отторжения. В 1974 году я остался почти совсем без нагрузки в университете. Резкоснизилось число студентов и аспирантов, писавших дипломные работы идиссертации под моим руководством, моим студентам и аспирантам чинили всякиепрепятствия, и это стало широко известно. Мои ученики начали предавать меняодин за другим и переходить в лагерь тех, кто разворачивал антизиновьевскуюкампанию. Этот процесс захватил и моих учеников в ГДР. Видеть все это былоне очень-то приятно. Я видел, что остановить эту кампанию было невозможно,так как она поощрялась свыше. Я еще держался за счет инерции, закулисногоавторитета, известности на Западе, общественного мнения в философских иоколофилософских кругах. И мог бы удержаться, а года через три-четыре мог бы"всплыть" снова. Но во мне уже созрели предпосылки для нового бунта. ПЕРВЫЙ КОММУНИСТИЧЕСКИЙ КРИЗИС В семидесятые годы начали с ощутимой силой обнаруживаться признакивсестороннего кризиса советского общества, первого в истории человечестваспецифически коммунистического кризиса. Этот кризис охватил все [440]основные сферы жизни общества — хозяйственно-деловую, управленческую,идеологическую, морально-психологическую, культурную. Объективныезакономерности коммунистического социального строя обнаруживали себя, можносказать, в лабораторно чистом и очевидном виде. Поразительным было то, чтосотни тысяч образованных людей, занятых проблемами общества, не увидели впроисходившем самых фундаментальных и глубоких механизмов коммунистическогообщества, вышедших в эти годы на поверхность жизненного потока. В эти годы ядовольно часто выступал с публичными лекциями. Я в них так или иначепривлекал внимание слушателей к этим явлениям. Меня слушали, аплодировали,одобряли. Но никто не воспринял мои идеи как жизненно важные, как ключевые кпониманию реального коммунизма. А большинство вообще относилось к ним как кспецифически зиновьевской форме сатиры и юмора. Даже критические ибунтарские умонастроения тех лет оказались адекватными натурекоммунистического общества: поверхностными, скороспелыми, заимствованными,дилетантскими. Сознание этого способствовало тому, что я оказался водиночестве и в качестве потенциального и затем актуального бунтаря. Но вернемся к кризису. К проблеме кризисной ситуации в коммунистическойстране я тогда подходил, можно сказать, чисто "технически" или "логически".Построив для себя абстрактное описание некоего идеального (нормального)коммунизма, я определил кризисное состояние общества как отклонение от нормкоммунистической жизни, выходящее за некоторые экстремальные границы, причемкак отклонение от норм, обусловленное стремлением соблюдать эти нормы. Вмоей абстрактной, логико-математической модели общества я мог логическидоказать, что именно следование нормам общества с необходимостью ведет котклонениям от этих норм. Я не был оригинален в этой общей идее: прекрасныеиллюстрации на этот счет можно найти в "Капитале" Маркса. Мое новаторствозаключалось в том, что я аналогичное явление открыл в коммунистическомобществе и пытался строить теоретические конструкции в духе идей конца XXвека. Разумеется, реальные процессы в Советском Союзе, приведшие к кризиснойситуации, были неизмери[441] мо сложнее моих абстрактных моделей. Нопоследние были для меня вполне достаточны, чтобы констатировать фактприближения кризиса и рассматривать его как неизбежное следствие внутреннихзакономерностей коммунизма. Коммунистическое общество потеряло в моих глазахеще одно иллюзорное преимущество: бескризисность плановой и централизованнойорганизации. На поверхности общественной жизни приближение кризисной ситуацииобнаруживалось прежде всего в идеологическом и морально-психологическомсостоянии общества. ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ КРИЗИС Для механизма идеологии мало быть огромным, сильным, всепронизывающим. Онпо своей природе должен быть абсолютным и безраздельным господином иконтролером общественного сознания. Он исключает всякие сомнения иколебания, всякие насмешки, всякую критику, всякую конкуренцию. Кризисидеологии состоит в том, что все это было нарушено в послесталинский период.И до сих пор социальный статус идеологии не восстановлен. Бесспорно то, что в порождении этого кризиса большую роль сыгралиобстоятельства внешнего порядка, среди них в первую очередь то, что всоветской пропаганде называют тлетворным влиянием Запада. На советских людейв эти годы хлынул такой мощный поток информации о жизни на Западе, западнойкультуры и западной идеологии, что огромный идеологический аппарат оказалсянеспособным его контролировать. Советские люди, в особенности образованные ипривилегированные слои, испытали сильнейшее влияние Запада, какого до сихпор в советской истории не было. Оно оказалось во многом неожиданным длясоветских правящих кругов. Советские люди, выяснилось, не имели иммунитетапротив такого влияния. Но главные причины идеологического кризиса суть все-таки причинывнутреннего порядка. Не будь их, "тлетворное" влияние Запада не оказалось быстоль значительным. Среди этих причин решающими являются [442] следующие. Вхрущевские и брежневские годы широкие слои советского населения на своемличном опыте и на основе здравого смысла убедились в том, что никакогорайского коммунизма, какой им обещали классики марксизма, не будет. Онипоняли следующую фундаментальную истину нашей эпохи: то, что они сейчасимеют, и есть настоящий коммунизм. Идеологическая картина советскогообщества стала восприниматься людьми как вопиющая ложь, как жульническаямаскировка неприглядной реальности. Этот процесс созревания реального коммунистического общества и обнаженияего природы совпал по времени с нарушением принципа соответствияинтеллектуального уровня руководства обществом и интеллектуального уровняруководимого им населения. Последний вырос колоссально, а первый осталсяпочти тем же, что и в сталинские годы. В лице Брежнева советские люди виделина вершине власти маразматика с непомерно раздутым тщеславием. Многиечувствовали себя оскорбленными тем, что вынуждены подчиняться такому глупомуи аморальному руководству. Именно это чувство толкнуло лейтенанта Ильина напокушение на Брежнева — на символ развитого социализма. Пренебрежительное идаже презрительное отношение массы советских людей к своим руководителямстало важным элементом идеологического состояния советского общества. Этоотношение охватило все слои общества снизу доверху. Ядовитые анекдоты наэтот счет можно было услышать в самых высших слоях общества, порою даже вкругах, лично близких к самим высмеиваемым деятелям партии и государства.Ничего подобного не было и не могло быть в классические сталинские годы нетолько из-за страха репрессий, но также и потому, что еще не сложилось такоевопиющее расхождение в интеллектуальном уровне руководства и общества вцелом. В хрущевские годы и первые годы брежневского правления далее началасьвсесторонняя критика сталинизма во всех слоях советского общества. Этакритика постепенно переросла в критику советского коммунистического строявообще. Это происходило внутри советского общества, можно сказать, длявнутренних нужд. То, что вырвалось наружу и получило известность на Западе,[443] составляло лишь незначительную долю этой критической эпидемии. Крайнимпроявлением этой эпидемии явилось диссидентское движение, "самиздат" и"тамиздат". Критике подверглась и сталинская "вульгаризация" идеологии,которая постепенно переросла в пренебрежительное отношение к идеологиивообще. Даже в кругах самих идеологов и партийных деятелей, занятых видеологии, стали стыдиться апеллировать к идеологии и ссылаться на нее.Появились бесчисленные статьи и книги в рамках идеологии и воколоидеологических сферах, в которых, однако, идеология третировалась илиигнорировалась совсем, в лучшем случае от нее отделывались несколькиминичего не значащими цитатками и упоминаниями. Даже бывшие ярые сталинистыоказались захваченными этой эпидемией, зачастую опережая "новаторов" (изконъюнктурных соображений, конечно). В область идеологии устремились толпывсякого рода "теоретиков", т. е. неудачников, графоманов и карьеристов изразличных наук, которые буквально заполонили идеологию модными идейками исловечками. И все это делалось под соусом творческого развития марксизма.Причем сами эти творцы в своих узких кругах издевались над развиваемым имимарксизмом. Они воображали, будто делают духовную революцию, лишь в силунеобходимости прикрываясь интересами марксизма. На самом деле они ничегодругого, кроме безудержного словоблудия, производить не могли. Однако онинаносили ущерб идеологии, имея за это награды и похвалы. МОРАЛЬНЫЙ КРИЗИС Процесс морального разложения общества (особенно правящих ипривилегированных слоев) принял неслыханные доселе размеры. Сами высшиеруководители страны, республик и областей превращались в главарей уголовныхмафий. Достаточно привести в качестве примера превращение всей системывласти Грузии и Азербайджана в уголовные мафии. Мафиозная группа сложиласьпод крылышком Брежнева. В нее вошли дочь и зять Брежнева, ставший первымзаместителем министра внутренних дел. Причем все это проис[444] ходило наглазах у всех, с циничной наглостью и откровенностью. Моя жизнь и деятельность протекали в кругах идеологов и сотрудниковаппарата высшей власти. Морально-идейное состояние правящих слоев обществамне было хорошо известно. Я не мог быть равнодушным к тому, что творилось уменя на глазах. Это в большой степени способствовало созреванию во мнебунтарских настроений. Я сочувствовал лейтенанту Ильину. Но я был уже неюноша, а зрелый человек. Я тоже хотел выстрелить в то состояние общества,которое символизировал Брежнев, но выстрелить иначе и серьезнее, а именнорассказав людям о том, что из себя представляет коммунистическое общество всамих его основах и что из себя представляют люди, являющиеся его носителямии оплотом. СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ Логические исследования и педагогическая работа отнимали все мои силы.Мои социологические интересы были оттеснены куда-то далеко на задний план.Они настолько ослабли, что их можно было бы совсем не принимать во внимание,если бы они со временем не вспыхнули вновь. В эти годы в Советском Союзебыла допущена и стала поощряться конкретная социология в западном смысле.Масса людей, никогда не читавших никаких социологических сочинений ибоявшихся самого слова "социология", вдруг стали социологами. Появилисьгруппы, сектора, отделы и даже целые институты, занятые социологическимиисследованиями. Стали проводиться социологические конференции и симпозиумы,издаваться монографии и сборники статей. Коммунистическое обществодемонстрировало на этом примере одну из своих особенностей: раз было приняторешение что-то допустить и поощрить, то в поразительно короткие срокисоздавалась армия паразитов и паразитических учреждений, создающих видимостьуспешного выполнения этого решения. Социология была таким явлением, чтоимитация дела вполне заменяла реальное дело, а с какой-то точки зрения былапредпочтительнее. Тучи [445] шарлатанов и имитаторов дела удовлетворялипотребности в социологии, решая банальные частные задачки и не вникаяглубоко в запретные проблемы общества. Я интересовался социологическими исследованиями спорадически и в порядкехобби. Кое-что почитывал. Участвовал в конференциях. Иногда принимал участиев работе социологических групп в секретных учреждениях. Но все это нестолько повышало мои познания в социологии, сколько способствовалокритическому отношению к тому, что делалось в ней. Я по опыту в логике ужезнал, что если для дела достаточно десяти хорошо подготовленных италантливых специалистов, а в это дело вовлекаются сотни и тысячипосредственностей, то в этой сфере разрушаются всякие моральные нормытворчества и справедливые критерии оценки. А в социологию вовлекалосьбесчисленное множество невежд, бездарностей и проходимцев. Так что самомупогружаться в интеллектуальную помойку еще худшего сорта, чем логическая, небыло никакого смысла. Но как бы то ни было, социологический бумспособствовал ослаблению идеологического контроля в кругах творческойинтеллигенции и большей свободе мысли. И мой интерес к социальным исследованиям несколько подогревался. Аглавное — я стал задумываться над тем, чтобы использовать мои логическиеидеи и результаты для разработки точной теории коммунистического общества.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 куклы из мультфильма холодное сердце    
 825327 обои sintra gloria 

Это стимулировало сами мои логические исследования в определенномнаправлении — в направлении разработки логики и методологии исследованияэмпирических явлений и особенно сложных эмпирических систем и процессов,эмпирических связей и массовых явлений. Меня стали приглашать дляконсультаций именно как специалиста такого рода, после того как я сделалнесколько докладов и опубликовал несколько работ на эту тему. Постепенно я стал все больше и больше вовлекаться в размышления на такиетемы. Я никому не говорил о том, что интересуюсь именно социологией, а непросто логико-математическими методами, обращаясь к социальным явлениям лишькак к примерам. Почему я так делал? Дело тут вовсе не в том, что я опасалсяКГБ. Последнее для меня, как и для прочих в моем окруже[446] нии, потерялопрежние функции. В дело вступили другие, более глубокие факторы зрелогокоммунизма, а именно взаимоотношения людей в самих основах общества.Почувствовав, что я начал делать нечто оригинальное и значительное в областилогики и методологии науки, мои либеральные и прогрессивные коллеги,сослуживцы и друзья насторожились и начали не сговариваясь предприниматьмеры, чтобы помешать мне выделиться из их среды. Я на своей шкуре ощутилдействие тогда уже открытого мною социального принципа препятствования,вытеснившего на задний план принцип конкуренции в форме соревнования. А еслибы в моем окружении узнали, что я, ко всему прочему, еще и занимаюсьсоциологическими исследованиями в нестандартном "зиновьевском" духе, мне недали бы никакой возможности работать и в области логики. Я до некоторойстепени мог свободно работать в логике, поскольку имел какую-то защиту отколлег со стороны вышестоящих властей и более широкой общественности. Кактолько я этой защиты лишился, меня "сожрали". В социологии же меня "сожрали"бы уже в самом начале. Кроме того, я не имел явного намерения делать научнуюкарьеру за счет социологии. Самое большее, что я держал в голове, этоприменение моих методологических идей для построения теории коммунизма. Некоторое время я работал в физико-техническом институте, вел специальныйсеминар с аспирантами. Здесь я познакомился с математиком Н.Н. Моисеевым,деканом одного из факультетов института, впоследствии академиком,заместителем начальника вычислительного центра. Он интересовался проблемами"математического обеспечения социальных исследований" (это его выражение).Мы с ним не раз разговаривали на эти темы. Мне пришлось консультироватьстудентов, придумавших математическую модель капиталистических кризисов.После этого я сам начал выдумывать такого рода математические модели дляотдельных проблем теории советского общества. У меня стали получатьсялюбопытные результаты. Мои социологические исследования в Советском Союзе шли по двум линиям: 1)по линии создания общей картины коммунистического общества; 2) по линиираз[447] работки точных методов решения отдельных проблем. По второй линиия, например, построил логико-математическую модель абстрактногокоммунистического общества, с помощью которой доказал неизбежность кризисныхситуаций в этом обществе. Общий кризис советского общества в концебрежневского правления подтвердил мои расчеты. Моя модель имела силу лишьдля абстрактного общества в том смысле, что предполагала сильное упрощениеситуации. А выводы имели силу лишь в смысле предсказания тенденции ккризису, а не времени наступления и конкретной формы кризиса. Но мойрезультат был все же важен для меня в смысле уверенности в правоте моейконцепции коммунизма. Особенно много я занимался изобретением методовизмерения и вычисления различных характеристик общества в целом и егоотдельных подразделений, например коэффициентов системности, степенистабильности, жизненного потенциала, скорости протекания различныхпроцессов, степени эксплуатации, числа лиц различных социальных категорий,показателей экономической и социальной эффективности, паразитизма,экстремальных состояний и т. д. Такого рода задачами я часто занималсяпросто в порядке развлечения и упражнений в вычислениях. При этом я убедилсяв том, что введение параметров, подлежащих измерению и вычислению, иизобретение подходящих методов для этого зависело от общей социологическойтеории коммунизма. У меня уже тогда возникла идея построить всю концепциюкоммунизма на уровне точных методов современной науки. Но для этого нехватало ни времени, ни сил. И не было помощников и соратников. И стимулов небыло. XIII. "ЗИЯЮЩИЕ ВЫСОТЫ" ПОВОРОТ К БУНТУ В моем душевном состоянии и в моем поведении всегда действовали дветенденции. Одна из них — тенденция к бунту. Она особенно остро проявилась вмоем поведении осенью 1939 года, а затем в многочисленных поступках гораздоменьшего масштаба. Вторая тенденция — тенденция к спокойной и строгоурегулированной жизни согласно рациональным принципам. Эта тенденция быладоминирующей в моей жизни в годы 1962 — 1968-й. В эти годы я жил согласномоей концепции человека как автономного государства. Но в 1968 году началсяпостепенный поворот к бунтарскому состоянию. Я уже начал ощущать, что моегосударство начинает рушиться под давлением превосходящих сил противника.Это не означало, что я усомнился в принципах моего государства. Ни в коемслучае! Я им следовал всегда и намерен следовать до конца жизни. Этоозначало, что мое окружение не могло допустить спокойную жизнь моегогосударства. Существенную роль в повороте к новому бунту сыграл разгром Пражской весныв августе 1968 года. Вступление советских войск в Прагу застало нас с Ольгой в Грузии, втуристическом лагере Московского дома ученых. Мы буквально окаменели. Отдыхбыл испорчен. Для нас Чехословакия и Польша были не просто социалистическимистранами, но странами, так или иначе бунтующими против советского насилия исоветскости вообще. И мы им в этом сочувствовали, как тысячи другихмосковских интеллектуалов. Мы восприняли разгром пражского [449] восстаниякак удар по самим себе. Я тогда сказал Ольге, что такое терпеть нельзя, чтоза это надо мстить "Им", что "Им" надо дать в морду. С тех пор мысль "датьИм в морду" уже не оставляла меня. Мой второй бунт существенно отличался от первого. Первый бунт имел местов условиях жесточайших сталинских репрессий, второй — в сравнительнолиберальных условиях брежневизма, когда открыто начали бунтовать сотни идаже тысячи людей. В первом я был никому не известным студентом первогокурса, во втором — довольно широко известным профессором и автором многихкниг, переведенных на западные языки. В первом я был лишь в начале моегопути познания советского общества, во втором — на вершине его. Теперь ячувствовал себя увереннее. Я видел, как Запад поддерживал советскихдиссидентов и писателей, печатавших свои сочинения на Западе или пускавшихих в "самиздат". А у меня уже были многочисленные контакты с Западом. Я знал, что в результате моего бунта я потеряю все, чего добился втечение многих лет каторжного труда. Но я также знал, что имею какую-тозащиту и не буду раздавлен незаметно и бесшумно, как это могло со мноюслучиться в 1939 году. В таком положении оказался не я один. Тогда вообщебунтовать начинали многие деятели культуры, защищенные известностью исравнительно высоким положением (А. Сахаров, И. Шафаревич, Ю. Орлов, В.Турчин и многие другие). Так что с внешней стороны в моем поведении не былотогда ничего оригинального. Оригинальность моего пути заключалась во мнесамом, в прожитой жизни и в созданном мною моем личном государстве. Но этоне было заметно для посторонних. Суть моей "зиновьйоги" замечали лишь в моемнепосредственном окружении. То, что я сделал в логике и философии, знали ипонимали лишь немногие из моих учеников. Мои социологические идеи вообще небыли зафиксированы в виде книг и статей. А "Зияющие высоты" еще не былинаписаны. И это (скрытость моего внутреннего государства) роднило мой второйбунт с первым. Он лишь по времени совпал с общими бунтарскими настроениями встране и испытал их влияние. Но в большей мере он был результатом моейвнутренней индивидуальной эволюции.[450] ОБРАЩЕНИЕ К ЛИТЕРАТУРЕ Второй мой бунт был по существу социально-нравственным, а по форме -литературным. Литература явилась для меня не самоцелью, а прежде всегосредством выразить мое идейное и моральное возмущение тем, что происходило вмоей стране и с моим народом, а также со мною лично. В литературной деятельности я имел возможность выбора: либо бить в лоб,т. е. записать на бумаге результаты моих социологических размышлений в форменаучного эссе или памфлета, либо действовать по принципу айсберга, т. е.сочинить на моем скрытом социологическом фундаменте своего рода литературную"надстройку" — видимую часть моего идейного "айсберга". Я избрал второйпуть, принимая во внимание обстоятельства, о которых уже говорил выше. Летом 1974 года я начал писать "Зияющие высоты", отодвинув на задний планвсе прочие дела. Начал писать с намерением создать именно литературноепроизведение и с уверенностью, что мне это удастся сделать, если, конечно,мне не помешают внешние препятствия. Те сведения о коммунистическомобществе, которые я изложил впоследствии в ряде эссе и статей, я принимал вовнимание как нечто само собой разумеющееся. Я начал писать книгу о томобразе жизни людей, какой вырастал на этой основе, вернее — начал изображатькусок реальной жизни коммунистического общества, который мог бы статьрепрезентативным для всего общества. Обращение к литературе для меня не было чем-то абсолютно неожиданным,новым и случайным. Думаю, что это был естественный выход из положения, вкотором я оказался. Литературным творчеством я в той или иной формезанимался всю мою жизнь с ранней юности. Как я уже писал выше, я постоянносотрудничал в стенных газетах, участвовал в составлении "капустников" итекстов для самодеятельных концертов, занимался литературными импровизациямив дружеских компаниях, сочинял шутки и анекдоты, практиковал литературные"отступления" в школьных уроках и университетских лекциях, читал публичныелекции, отработанные в литературном отношении и насыщенные литературны[451]ми импровизациями, а также уже отделанными ранее короткими рассказами. Крометого, я время от времени сочинял стихи, рассказы и фельетоны просто так, длясамого себя, из потребности это делать, а не для печати. Для печати моисочинения не годились по самой их сути. Было еще одно обстоятельство, удерживавшее меня от попыток сочинения дляпечати: это мой литературный вкус и эстетические воззрения. Мысль о том,чтобы написать большую книгу, у меня появлялась довольно часто. Но я хотелнаписать книгу необычную, т. е. и в литературе сделать что-то свое,специфически "зиновьевское". У меня было и название для нее: "Зияющиевысоты". Я это название придумал еще в 1945 году, когда начал интенсивнозаниматься сочинительством. Я образовал это название из выражения "сияющиевысоты", которое употреблялось в отношении к будущему коммунистическому раю.Это название выражало мою идейную направленность. Но тогда я еще не былготов к написанию книги, адекватной такому замыслу. Условия для создания такой книги у меня появились лишь в началесемидесятых годов. Накопился огромный материал, который уже трудно былоудерживать в своем сознании лишь в качестве интеллектуального багажа своеголичного государства. Возникло неодолимое желание дать "Им" (всему моемусоциальному окружению) в морду, как выразился один из моих будущихлитературных персонажей. Общая бунтарская ситуация тех лет усилила моестарое бунтарство. Появилась некоторая надежда напечатать мое сочинение в"тамиздате", т. е. на Западе. Многие печатали свои произведения на Западе,отделываясь незначительными (сравнительно со сталинскими годами)наказаниями. К тому же у меня у самого уже был опыт на этот счет слогическими статьями и книгами. Я их пересылал за границу, не считаясь ни скакими законами. В 1971 — 1973 годы я написал целый ряд публицистических статей. Они былиопубликованы в Польше и Чехословакии, которые для нас играли роль своегорода полузапада. В 1973 году польский журналист 3. Подгужец опубликовал моюбеседу с ним в католической газете "Тыгодник повшехны" (в Кракове). В 1975году эта [452] беседа в сокращенном виде была напечатана в Италии в сборнике"Россия", изданном Витторио Страда. Это была фактически первая публикацияотрывка из будущих "Зияющих высот". В эти же годы я часто выступал с публичными лекциями. Лекции имели успех.Я стал их записывать и обрабатывать литературно. Они потом также вошли какчасти в "Зияющие высоты". Одну из этих лекций я читал в военнойартиллерийской академии. Она была посвящена проблемам руководства. О нейстоит рассказать подробнее. Когда я с встретившим меня офицером шел к местумоего выступления, я увидел на одном из зданий лозунг "Наша цель -коммунизм". Я обратил внимание моего спутника на этот лозунг. Он сначала непонял, что я имел в виду. Когда же я сказал ему, что это учреждение -артиллерийская академия, он вдруг понял двусмысленность лозунга. Послелекции я заметил, что лозунг исчез. Я рассказал об этой истории моимзнакомым, и она стала циркулировать по Москве в качестве анекдота. На моейлекции присутствовало несколько сот офицеров. Два первых ряда полностьюзанимали генералы. Я импровизировал, а мои слушатели были уверены в том, чтов ЦК вышла какая-то новая установка, иначе я на свой страх и риск неотважился бы говорить то, что я говорил Лекция имела успех. Дома я ее краткозаписал. Она ПОТОМ также стала одной из частей "Зияющих высот", причем однойиз самых критичных. Таких лекций у меня накопилось несколько штук. Это былифактически законченные литературно-социологические рассказы в моем духе. Онипредопределили стиль будущей книги. Отмечу наконец еще одно сочинение "долитературного" периода, послужившееподготовкой к "Зияющим высотам". Это эссе о творчестве Э. Неизвестного,которое я написал для него по его просьбе. В этом эссе я в обобщенной формеразвил мои идеи о положении гения в обществе всесильных посредственностей.Творчество Э. Неизвестного послужило лишь поводом для этого. Я выбрал судьбуименно гения, поскольку на ее примере очень четко можно было показатьдействие законов коммунальности при коммунизме. Основные идеи былиследующие. Самым тяжелым в этом обществе является [453] положение сильногочеловека, являющегося творческим гением. Общество глубоко враждебноподлинному гению. Оно предпочитает ложные личности, ложных гениев. Людейбольше устраивает официальное признание посредственности в качестве гения,чем подлинного гения. Подлинный гений вносит в массы посредственностейтревогу, страх, что на его фоне будет видна их ничтожность. Признаваяимитацию гения за гения, они успокаиваются. Они знают, что они не хуже его.Они надеются, что такого ложного гения всегда можно сбросить с пьедестала. Встремлении же помешать подлинному гению проявить себя и добиться признаниямассы посредственностей действуют единодушно и согласованно без всякогосговора. Эти идеи составляли основу эссе. Помимо них, я описал также империюизобразительного искусства как совокупность характерных для коммунизмаучреждений и правила их функционирования. Э. Неизвестный дал прочитать моеэссе различным московским интеллектуалам. Мое авторство он при этом утаил,мотивируя это опасениями за плохие последствия для меня. Эти люди, не зная,что я был автором эссе, высказывались о нем с восторгом. Я дал почитать эссенекоторым из моих знакомых. Они тоже были в восторге. Подруга моей женыМарина Микитянская, бывшая замужем за французским инженером ЖильберомКарофф, предложила переслать эссе во Францию с целью опубликовать его там. Яна пересылку согласился, но с публикацией попросил подождать: я уже решилписать большую книгу. "ЗИЯЮЩИЕ ВЫСОТЫ" Я начал писать книгу, и она захватила меня целиком и полностью. Я думалнад ней на работе, в дороге, в гостях, дома, во время прогулок с дочерью,днем и ночью. Я был буквально одержим ею. Были случаи, когда я писал подвадцать часов подряд, прерываясь лишь на несколько минут. Такой творческийподъем я до этого испытывал лишь тогда, когда искал доказательства наиболеезначительных (на мой взгляд) теорем. Ощущение было такое, будто долгосдерживавшаяся лавина мыслей [454] вдруг прорвала плотину и ринуласьнеудержимым потоком на бумагу. Зато внешние условия, в которых я писалкнигу, были такими, что в истории литературы трудно найти писателя, которыйписал бы сочинение такого масштаба в условиях еще худших. В моем окружении еще до этого возникли предположения, что я должен был,как говорится, "выкинуть какой-нибудь номер" — совершить что-нибудь в духебунтарских настроений тех лет. И я уже тогда находился в поле пристальноговнимания КГБ. Вокруг меня крутилось множество осведомителей КГБ. Узнать ихне представляло никакого труда. Мы их узнавали даже по звонку в дверь ипредвидели их появление. Когда мы оказались на Западе, нам не раз задаваливопрос, как мы определяем, кто из наших соотечественников является агентомКГБ. Мы отвечали, что для нас узнать агента КГБ так же легко, как западнымлюдям узнать японца или китайца в массе европейцев. У нас выработалсямноголетний опыт на этот счет. Мы узнаем их по интонациям голоса, повзглядам, по тому, как и что они говорят. Советские власти уже имелидостаточно много хлопот с диссидентами и непокорными деятелями культуры. Онихотели остановить процесс бунта и предотвратить новые случаи, которые моглибы подогреть его. А мой характер, мои принципы и способности были хорошоизвестны в кругах "аппаратчиков", обслуживавших представителей высшейвласти. Потому внимание ко мне со стороны тех, кто хотел предотвратить мое"падение", было усиленным. Я его чувствовал во множестве мелочей, а такжеболее серьезных дел. В это время, как проговорился один из знакомых изаппарата ЦК, было принято решение прекратить публикацию моих научных работ иссылки на них. Эта профилактическая мера властей совпала с затаенной мечтоймоих коллег. Да она и была принята по их инициативе — в доносах с их стороныпо поводу моей "внутренней эмиграции" и возможной "внешней эмиграции" вслучае, если я буду выпущен на Запад, не было недостатка. Избрание в Академию наук Финляндии меня обрадовало как дар судьбы. Но ионо вызвало раздражение у властей. Власти и коллеги тщательно следили затем, чтобы мне не перепал кусочек жизненных благ, не по[455] ложенных мнесогласно неписаным законам коммунальности. Появление у меня бывшегопрезидента Академии наук Финляндии фон Вригта, журналистов из Финляндии иШвеции, взявших интервью по поводу моего избрания, еще более усилилоатмосферу настороженности вокруг меня. Я начал было читать отрывки из "Высот" Э. Неизвестному. Но он в пьяномвиде разболтал о том, что я писал, причем в присутствии офицера КГБ, какиепостоянно бывали в его мастерской. После этого надзор за мною со стороны КГБусилился и стал регулярным. За мною повсюду следовали агенты КГБ, даже вобщественный туалет. Нашу квартиру стали обыскивать в наше отсутствие. Японял, что мое спасение — скорость. Я должен был опередить меры властей,которые могли бы помешать появлению книги. Я лихорадочно писал. Ольгаперепечатывала рукопись на машинке на папиросной бумаге, причем очень плотнои часто на обеих сторонах страницы. Наши знакомые переправляли сделанноекусками во Францию, так что я даже не имел возможности делать редакторскиеисправления. Летом 1974 года мы снимали дачу под Москвой. Хозяин дачи — бывшийсекретарь одного из районных комитетов партии Москвы. Этот человек послужилпрототипом одного из персонажей книги "В преддверии рая". У нас бываломножество людей, и он подслушивал все наши разговоры. Он по своей инициативестал собирать обрывки моих рукописей, которые я выбрасывал в бочку смусором, и отвозил их в Москву. Заметив это, я пошел на такой трюк. Я сталпрятать мои логические рукописи, разбрасывать по окрестности обрывкичерновиков моих логических работ, которые я готовил к изданию за границей, -я не прекращал занятий логикой, хотя и уделял им много меньше времени.Хозяин дачи аккуратно собирал эти обрывки, а в это время страницы "Зияющихвысот" открыто лежали на столе около пишущей машинки Ольги. Их он не трогал- он, очевидно, думал, что в том, что не прячется, нет секретов. Неподалеку от дачи, где мы жили летом, находилась одна из многочисленныхдач КГБ. Она была обнесена высоким забором, по верху которого была натянутаколючая проволока, а внизу бегали сторожевые собаки. [456] Был виден особняк и мачта радиостанции. Что это была дача КГБ, об этомзнали все в поселке. Так на этой даче поселили целую группу людей, которыеследили за каждым нашим шагом и за теми, кто нас навещал. И все же за этолето я написал основную часть "Зияющих высот" и сумел переслать ее воФранцию. Переправкой занимались друзья Ольги, и в том числе Кристина Местр,француженка, работавшая в Советском Союзе и часто бывавшая у нас. Главное,как я уже говорил, надо было написать книгу как можно быстрее. Эти условия в значительной мере определили форму книги. Полнойуверенности в том, что я смогу написать большую книгу, у меня не было.Процесс писания мог быть прерван в любую минуту. Поэтому я писал каждыйкусок книги так, как будто он был последним. Потому книга и получилась каксборник из нескольких самостоятельных книг, а каждая из этих книг — каксборник многих самостоятельных коротких произведений. Единство сочинениюпридавало единство идей и персонажей. Сюжет в обычном смысле слова игралроль весьма второстепенную. И книга могла быть как угодно большой илималенькой. Все это я делал, одновременно занимаясь логикой и моими семейными ислужебными делами. В это время под моим руководством работала целая группааспирантов из ГДР, что отнимало много времени. Мои книги и статьи издавалисьв ГДР, Польше, Венгрии. Некоторые мои ученики еще работали по инерции сомною. Готовились сборники с их участием. Я совместно с X. Весселем готовилбольшую книгу по логике в качестве учебника в ГДР, включив в нее многие моирезультаты. Так что мне приходилось иногда делать перерывы в работе над"Зияющими высотами". К концу 1974 года я написал, как мне казалось, достаточно много длякниги. В начале 1975 года представилась удобная возможность переслать воФранцию новый текст, и я буквально за несколько дней написал последнийраздел книги. Книга была закончена в том смысле, что находилась на Западе, внедосягаемости для КГБ. Я уничтожил все черновики, что было с моей стороныглупо, и я потом из-за этого имел несколько месяцев неприятных переживаний.Но вместе с тем спрятать их так, [457] чтобы до них не добрался КГБ, былонегде. Главное — книга была написана и находилась, как я тогда думал, вбезопасности на Западе. К счастью, я не знал, какие мытарства ей предстоялоиспытать в этой "безопасности". Если бы я знал заранее ситуацию с книгой наЗападе, то, может быть, я не стал бы вообще писать такую книгу, а написал бычто-то другое, допустим — научный трактат или социологический памфлет. СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ РОМАН Решив начать писать мою, "зиновьевскую", книгу, я некоторое времяколебался относительно ее формы: что писать — роман, научный трактат илинаучно-критический памфлет? Я уже имел опыт с логикой и понимал, чторассчитывать на признание моих социологических идей и моей теории коммунизмав огромной массе западных социологов, советологов, политологов и т. п. я немог. Потому я решил отдаться во власть моей натуры, моего стиля думанья иречи и писать так, как напишется, т. е. смесь фрагментов науки,социологических памфлетов, чисто литературных сочинений. Так что не столькоя сам выбрал литературную форму моего сочинения, сколько она сама выбраламеня. Я просто вообразил себя читающим очень длинную публичную лекцию иливедущим длинный застольный разговор со своими друзьями. И у меня книга сталаписаться как бы сама собой, без всяких затруднений в смысле оформлениямыслей и образов. Пригодился старый опыт в сочинении стихов, в выдумываниишуток, в обработке реальных историй и в балагурстве. Но дело не только в этом. Я все-таки с самого начала ведал, что творил. Ясознательно писал роман, но роман особого рода — социологический. Отношениесоциологического романа к социологии как науке похоже на отношениеисторического романа к науке истории или психологического романа к наукепсихологии. Но в моем случае дело обстояло не так, будто независимо от меняуже существовала социологическая наука и от меня лишь зависело использоватьее результаты в моем романе. Социологическую теорию, используемую в моем[458] романе, я разработал сам, и для меня речь шла о том, чтобы изложитьидеи моей теории в особой литературной форме. Я решил сделать сами законыбытия активными персонажами книги, показать, как они чувствуют себя в нашемобществе, чем занимаются, как общаются между собой. Но показать их не темимистическими, то благородными, то жестокими, то добрыми, то страшными, новсегда великими феноменами бытия, какими их изображает официальная идеологияи жалкая социологическая, с позволения сказать, наука, а обычными грязныминичтожествами, какими они и являются на самом деле. Но раз я избрал в качестве героев своей книги сами законы человеческойжизни, для описания, естественно, потребовался особый стиль языка имышления, которыми я овладел вполне профессионально, — научный стильобразного мышления. Многочисленные критики, писавшие о моей книге,стремились увидеть в ней то, что было похоже на книги других авторов, и незаметили в ней главного — того, что отличает меня от них, а именно то, что яввел в литературу особый научный стиль образного мышления. Меня сравнивалисо многими великими писателями прошлого, а по сути дела я был не вторымСвифтом, Рабле, Франсом, Щедриным и т. п., а первым Зиновьевым. После выхода в свет "Зияющих высот" меня спрашивали, к какой литературнойтрадиции я отношу себя сам. И я обычно отвечал: ни к какой. Этот ответ имелизвестное оправдание. Для писателя важно бывает иногда отстоять своюоригинальность. А я, ко всему прочему, на самом деле пришел в литературу уже зрелымчеловеком, пришел извне литературы, имея за плечами несколько десятков летнаучной работы в области философии, логики и социологии. Теперь же, глядя насвое творчество отдаленно и как бы со стороны, я с очень большими оговоркамиотнес бы себя к тому направлению в русской литературе, которое некоторыелитературоведы называют социологическим реализмом. Наиболее яркимипредставителями этого направления считают Салтыкова-Щедрина и Чехова. Но явижу черты этого направления у всех крупных писателей дореволюционнойРоссии, начиная с Лермонтова. Суть [459] этого направления заключается в егоориентации на объективные социальные отношения между людьми и наобусловленность всех прочих важных явлений человеческой жизни этимиотношениями, а также изображение самих людей как своего рода функций всистеме этих отношений. Думаю также, что я довел это направление в литературе до логическогоконца, придав ему вид сознательной литературно-логической концепции и связавего с научной критикой общества. Основная задача литературы социологического реализма не развлекатьчитателя, а побуждать его задумываться над важными жизненными проблемами.Это литература для работы мысли. Именно для работы. Причем, чтобы пониматьее и получать от нее эстетическое удовольствие, нужно иметь привычку инавыки в ней, нужно прилагать усилия, чтобы читать и понимать ее. Иногданужно перечитывать много раз, чтобы понять заложенные в ней мысли и ощутитьинтеллектуальную красоту.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 детские автокресла макси кози    
 Обои для стен Ibercork Португалия 

Здесь нужно обладать эстетическим чувством особогорода, способностью не просто понимать, а замечать эстетический аспектабстрактных идей. В моем случае речь шла не просто о продолжении традиций социологическогореализма русской литературы, а о создании целого романа как романасоциологического. Такой роман в моем понимании есть не просто роман, вкотором затрагиваются социальные проблемы, т. е. не просто социальный роман.Социальными романами являются такие романы, например, как "Война и мир" и"Анна Каренина" Льва Толстого, "Преступление и наказание" и "БратьяКарамазовы" Достоевского и многие другие. Социологический роман долженисходить из научного социологического исследования общества и лишьиспользовать некоторые литературные средства для выражения результатовисследования. Когда я начал писать свою книгу, в мире уже были широко известны книгиСолженицына и других авторов, разоблачавших ужасы сталинского периода. Этоставило меня в затруднительное положение, так как эти книги стали сенсациейи приковали к себе внимание читателей. Писать очередную разоблачительнуюкнигу было бессмысленно. Но в этом был свой плюс: я мог целиком и [460]полностью сосредоточиться на описании вполне нормального, здорового,развитого коммунистического общества, каким советское общество стало вбрежневские годы. Моим объектом стали не крайности, а именно норма жизнимасс людей в самом фундаменте общества. Так что социологический роман тутбыл наиболее адекватной формой. ВЫМЫСЕЛ И РЕАЛЬНОСТЬ Местом действия в моем романе я избрал воображаемый город-государство,назвав его Ибанском. В русском языке это изобретенное мною слово, как иназвание романа, имеет издевательский смысл, не переводимый на другие языки.Но главное тут не в словесном каламбуре. Некоторые рецензенты и читатели считают, что я выдумал Ибанск из некихсоображений самозащиты (чтобы не говорить открыто о Советском Союзе,поскольку это было бы опасно). Это неправда. Ибанск — это литературныйприем, причем, как мне кажется, не ослабляющий, а усиливающий критическийэффект. И никакой защиты он не давал. Я выдумал его прежде всего как средствопредставить результаты своих исследований советского общества в качестверезультатов, имеющих силу в той или иной мере для любого достаточно большогои развитого современного человеческого коллектива. Вымысел стал просто необходимым элементом литературной формы длявыражения результатов научного исследования. Почему? Да хотя бы потому, чтосамо научное исследование в этом случае невозможно без абстрактных моделей,без гипотетических примеров, без пояснений на воображаемых ситуациях. Ноесли в науке это суть формы и средства научной абстракции, то в литературетакого рода, о которой я говорю, они приобретают свойства художественноговымысла, становятся изобразительными средствами. Так что все конкретные (сточки зрения традиционной литературы) ситуации в моих книгах было быошибочно рассматривать просто как запись виденного и слышанного мною.Конечно, я присматривался и прислушивался к происхо[461] дящему. Но я видели слышал нечто такое, что само по себе не могло еще стать фактамилитературы. Все упомянутые ситуации я на самом деле выдумал. Я выдумывалдаже тогда, когда как будто бы были аналоги в жизни. Я лишь опиралсяпсихологически на эти аналоги, да и то лишь иногда, а в языковом отношениизаново изобретал даже факты прошлого. Оперируя методами науки, я буквальновысчитывал логически мыслимые ситуации и типы людей. И порой я сам лишьпостфактум обнаруживал совпадение своих вымыслов с историческими фактами иконкретными людьми. Когда я писал "Зияющие высоты", перед моими глазами разворачивалсяреальный процесс жизни советского общества. Многие делали карьеру идобивались жизненного успеха. Другие, наоборот, вступали в конфликт собществом, терпели неудачи, становились отщепенцами. Они служили прототипамидля моих персонажей не непосредственно, а как представители характерныхявлений и тенденций общества. Значительная часть моих персонажей отражалацелое поколение карьеристов в различных сферах жизни общества, в те годынаходившихся еще на низших и средних ступенях власти, но уже увереннодвигавшихся к ее вершинам. Сейчас эти люди составили инициативное ядрогорбачевского руководства, вошли в личное окружение Горбачева. Уже в те годыбыло ясно, что они добьются успеха. Однако важнее здесь не то, что кто-то дал мне материал для литературы, аобобщенность и характерность персонажей. Верно, что Сталин, Хрущев, Брежнев,Солженицын, Галич, Неизвестный, Евтушенко и др. послужили прообразами дляХозяина, Хряка, Заибана, Правдеца, Певца, Мазилы, Распашонки. Но не болеетого. Даже Мазила не есть Эрнст Неизвестный, хотя факты его жизни я частоиспользовал в книге. Вообще мысли всех персонажей книги — это моисобственные мысли, лишь розданные разным персонажам, а не подслушанные удругих. Очень многое из моей биографии и из моей социологической теории яприписал таким персонажам книги, как Шизофреник, Болтун, Учитель, Крикун,Клеветник. Но никто из них не есть я. И никто из них не есть выразительавторской позиции, вернее, все они совместно с прочими персонажами выражаютмое миропонимание.[462] СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА Начав писать "Зияющие высоты", я решил использовать все доступные мнелитературные средства именно как средства, а не как самоцель, — поэзию,прозу, анекдоты, шутки, теоретические рассуждения, публицистику, очерк,пьесу, исторические экскурсы, социологию, сатиру, трагедию, короче говоря,все, подчинив все это единой цели — цели изображения реальногокоммунистического общества как сложного и многостороннего социальногоявления. У меня к тому времени выработался свой взгляд на литературу и на еесредства. Особенно это касалось поэзии. Подавляющее большинство писателей, вособенности поэтов, встретили мои поэтические произведения весьма враждебно,но нашлись и поклонники. Я знаю, почему писатели отнеслись к моей поэзиивраждебно. Я знаю цену тому, что сделал я, и тому, что в этом отношениисделали они. Может быть, когда-нибудь найдется человек со вкусом, которыйпроизведет нужный анализ и сравнение и выскажет свои суждения. Но пока всекритики обошли молчанием этот аспект моего творчества. Я здесь упомяну лишьо двух его чертах. Я использовал поэзию в комбинации с прозой в таких масштабах, в каких,как мне кажется, еще не делал никто. Думаю, что и качество ее само по себе,если рассматривать ее как особый жанр социологической поэзии, вполнесоответствует уровню моей прозы. Уже при написании "Зияющих высот" я решилсоздавать большие литературные произведения в поэтической форме. Такимобразом я реставрировал "Балладу о неудавшемся летчике", которая по условиямпересылки рукописей не попала в "Зияющие высоты" и вошла потом в мойлитературный архив ("В преддверии рая"). В этой "Балладе" я умышленноотказался от всякого рода "технических" поэтических тонкостей иизощрЇнностей, сделав главный упор на содержание, на содержательные образы,на содержательные (интеллектуальные) средства вообще. Живя в эмиграции, япродолжал эту линию своего творчества, насыщая стихами свои романы и сочиняясамостоятельные поэтические произведения. Так появился роман в стихах "Мойдом — моя чужбина" и [463] поэма "Евангелие для Ивана". В обоих я следовалтем же принципам использования содержательных средств поэзии. Я уверен втом, что, если бы мои поэтические произведения имели возможность свободно ишироко распространяться в России, успех им был бы обеспечен. Разумеется, нев среде профессиональных поэтов и писателей. Хотя тут было одно исключение.Александр Галич, прочитав "Зияющие высоты", сказал, что он подписался бы подкаждым моим стихотворением. Это мнение одного из моих любимых поэтов дляменя было чрезвычайно ценно. Очень высоко оценил мои стихи Карл Кантор,являющийся, на мой взгляд, самым тонким знатоком поэзии из всех, кого язнал. "СПОКОЙНАЯ" ПАУЗА 1975 год и начало 1976-го были относительно спокойными. В ГДР и в ФРГвышла моя совместная книга с X. Весселем. В ней излагалась моя концепциялогики, X. Вессель сделал перевод на немецкий и несколько дополнений икомментариев. Меня даже выпустили по его приглашению в Восточный Берлин надве недели. Я написал большую работу по логике, в которой изложил мою теориюкванторов (логику предикатов). Она должна была войти в сборник статей пологике советских авторов, подготовленный для публикации в США. После 1976года статью из сборника изъяли, и ее напечатали лишь в 1983 году. В это жевремя я переработал для издания на немецком и английском языке мою книгу"Логическая физика". На немецком языке она вышла в ГДР в 1975 году, а наанглийском — лишь в 1983 году. Западные логики поступали в отношении моихлогических исследований в удивительном согласии с тем, как это требовалосьсоветским властям и их помощникам — моим бывшим коллегам. Лишь несколько лет спустя один мой хорошо осведомленный знакомыйрассказал мне об одном обстоятельстве, благодаря которому меня на короткоевремя вроде бы оставили в покое. Дело в том, что какие-то части моейрукописи все-таки попали в руки КГБ. В таких случаях тексты передаются наэкспертизу осо[464] бым лицам, сотрудничающим с КГБ и работающим всоответствующих сферах науки и культуры. Мои рукописи рецензировали для КГБкакой-то писатель и какой-то социолог. Недавно мне сообщили, что этимэкспертом-социологом был Ю. Замошкин, послуживший одним из прототипов дляперсонажа "Зияющих высот", по имени Социолог. Согласно заключению этихэкспертов, мое сочинение не имело никакой научной и литературной ценности ичто в случае публикации на Западе (а это, по их мнению, было маловероятно)книга не будет иметь никакого успеха. Очевидно, это успокоило лиц,ответственных за профилактические меры в отношении меня. В отношении менярешили сделать некоторые "послабления". Меня даже наградили медалью в численемногих сотрудников института в связи с юбилеем Академии наук, как я обэтом писал выше. Мои тайные рецензенты были близки к истине в одном: шансов напечататькнигу на Западе у меня было ничтожно мало. Потом наши друзья,предпринимавшие попытки издать книгу, рассказывали, что все русскоязычныеиздательства отказались издавать ее, включая издательство "Имка-Пресс",контролировавшееся А. Солженицыным. Последнее в особенности: заболевший"комплексом Бога" Солженицын не мог допустить появления другого писателя,который мог бы составить ему конкуренцию. ПРОПАВШИЕ ЧАСТИ, ИСПРАВЛЕНИЯ И ДОПОЛНЕНИЯ В 1975 году обнаружилась пропажа двух частей книги. Одна из нихназывалась "Сказка о Московии", а другая — "Исповедь Отщепенца". Человек,который должен был переправить их на Запад, клялся, что он их передал тамсвоему знакомому с просьбой переслать моим друзьям. Но те рукописи неполучили. Я предполагаю, что этот человек либо передал рукописи в КГБ, либоуничтожил их из страха быть схваченным с ними. Я решил восстановить их ввиде самостоятельных книг. В результате в 1975 — 1976 годы я, восстанавливаяпервую из упомянутых потерянных частей, написал книгу "Светлое будущее", авосстанавливая вторую — книгу "Записки ночного сторожа".[465] КРИЗИСНЫЕ МЕСЯЦЫ Весенние и летние месяцы 1976 года были для меня и моей семьи чрезвычайнотяжелыми. Эмигрировавший на Запад Э. Неизвестный стал проявлять странныйинтерес к моей книге вопреки моим категорическим протестам. Он звонил мне потелефону и говорил о книге, зная, что телефонные разговоры с заграницейпрослушивались. Прислал открытое письмо (открытку) одному из моих знакомыхживший в Лондоне Ж. Медведев, в котором писал о моей книге, — с ним каким-тообразом вступили в контакт мои друзья, предпринимавшие попытки напечататькнигу. К счастью, он высказался о книге в своей открытке очень плохо. Но ибез этого ситуация стала для нас ухудшаться. Очевидно, о книге ходили слухина Западе, и это становилось известным в КГБ. Потом вдруг всякие сведения осудьбе книги прекратились. У меня создалось впечатление, что рукописькуда-то исчезла. На время моего летнего отпуска мы сняли комнату в дачном месте подКиевом. Ольга с дочерью уехала туда. Я с матерью Ольги, которая жила с нами,остался в Москве. Я проходил оформление для поездки в Финляндию на симпозиумпо логике. Советская делегация на симпозиум должна была состоять из 20человек или более. Хотя "Зияющие высоты" уже были написаны, у меня еще небыло намерения пойти на открытый разрыв с моим обществом. Судьба книги мнебыла неизвестна. На то, чтобы радикально перестроить свою жизнь за ее счет,я не рассчитывал. Эмигрировать я не хотел ни в коем случае. Я знал, что и наЗападе я в логике окажусь в таком же положении, как и в Советском Союзе, ато еще того хуже. Но вместе с тем у меня на душе наболело настолько, что яуже не мог дальше терпеть. Вопрос о разрешении на поездку в Финляндию сталдля меня принципиальным. Если уж меня, члена Академии наук Финляндии, невыпустят на сей раз, то стерпеть это было бы с моей стороны простобезнравственно. Буквально накануне отлета делегации мне сообщили, что мне вразрешении отказано. Я послал Ольге телеграмму об отказе и о моем решениизаявить по этому поводу публичный протест. Она ответила телеграммой же, чтомое решение одобряет. [466] Я встретился с западными журналистами — это были корреспондент "Ле Монд"Жак Амальрик, шведская журналистка Диса Хосту и ряд других журналистов,имена которых я забыл. Мое заявление было опубликовано в западных газетах ипередано по радио. Решающий шаг в моей жизни был сделан. На другой день я пришел в институт с намерением отдать партийный билетсекретарю партбюро И. Герасимову, но он взять билет отказался. Надо отдатьему должное, он вообще считал, что я со своими выходками являюсь гораздоболее честным советским человеком и коммунистом, чем те, кто меня вынудил натакие выходки. Он настаивал на том, чтобы я начал борьбу против этих людей.Но я от этого отказался, аргументируя свой отказ бесперспективностьюофициальной борьбы. Я сказал, что именно мой печальный опыт, может быть,заставит кое-кого задуматься над положением в стране. Партийный билет яоставил техническому секретарю. В тот же день мне начали названивать мои бывшие друзья. Они заявили мне,что порывают со мною всякие отношения. Поразительно то, что всем им мояситуация с приглашением на международные профессиональные встречи и сзапретами властей на выезд в западные страны была хорошо известна. Все онивозмущались тем, что меня не выпускали. Но достаточно было мне заявитьпубличный протест по этому поводу, как все они отреклись от нашеймноголетней дружбы и осудили меня. Между прочим, если бы даже не было"Зияющих высот", я за одно только это мое публичное заявление был быподвергнут остракизму. Я взял очередной отпуск. Мне его охотно дали, так как это отвечаложеланию властей удалить меня из Москвы подальше от западных журналистов. Незадерживаясь ни дня в Москве, я уехал в Киев, где меня ждали Ольга и Полина.Ольга уже слышала о моем заявлении по радио — соседи по даче слушалипередачи западных радиостанций. Буквально через день после того, как я оказался под Киевом, в доме, гдемы снимали комнату, поселился человек, приехавший с женой и двумя собакамина своей машине из Москвы. [467] Он представился как Н.А., работник Министерства иностранных дел. Но длянас было ясно, кто он такой. Одно то, что он поселился в комнате хозяйкидома, а хозяйку на это время куда-то выселили, говорило о его функциях.Скоро Ольга опознала его. Когда она училась на курсах машинописи истенографии в Министерстве иностранных дел, был устроен вечер встречидевушек их курсов с курсантами военного института иностранных языков, икурсантов представлял Н.А., бывший тогда полковником. Все время под Киевоммы жили под надзором этого Н.А. В конце августа мы вернулись в Москву. Относительно книги все еще не былоникаких известий. В Институте философии создали специальную комиссию помоему делу. В нее вошли Т.И. Ойзерман (сейчас академик), В. Семенов (тогдаредактор журнала "Вопросы философии") и Э. Ильенков. Последний черезнесколько лет покончил жизнь самоубийством. Как мне говорили, его незавиднаяроль в моем деле была одной из причин самоубийства. Комиссия настаивала на том, чтобы я объявил сообщения западной прессы ирадио вымыслом, обещая оставить на работе и ограничиться строгим выговоромпо партийной линии. Я отклонил это предложение. Тогда меня срочно уволили сработы. Было это сделано с нарушением всех законов. Меня на работевосстановили, но лишь затем, чтобы уволить "законным порядком". Как я уже упоминал выше, еще до выхода в свет книги многие мои старыедрузья порвали со мной отношения только из-за того, что мой голос протестапрозвучал по западному радио. Знакомые и сослуживцы перестали здороватьсяпри встрече. Рядовые советские люди по доброй воле выражали свое отношение кмоему бунту. Меня уволили из университета. Повсюду изъяли из печати моистатьи. Исключили из философского общества, членом которого, кстати, я небыл. Наконец 26 августа западные радиостанции объявили о выходе в свет вШвейцарии в издательстве "Век человека" книги "Зияющие высоты". По радио оней рассказал писатель Владимир Максимов, живший в Париже. Хотя я ужепочувствовал, какая расправа ожидала меня за это, я успокоился. Совесть моябыла чиста. [468] С души свалился камень, тяготивший меня долгие годы. Мой бунт состоялся.Я привел мое внешнее положение в соответствие с моим внутренним состоянием. ОСТРАКИЗМ В моем случае, как в лабораторно чистом эксперименте, можно наблюдатьпроцесс выталкивания человека в отщепенцы и поведение всех подразделенийобщества в такой экстремальной ситуации. Наиболее интересным здесь являетсяповедение массы обычных людей, не занятых в системе власти и в карательныхорганах, но связанных с отщепенцем деловыми или дружескими отношениями. Общее мнение коллектива Института философии, в котором я проработалдвадцать два года, считался одним из лучших работников, был уважаем и дажелюбим, одна моя старая приятельница выразила одним словом: "Проглядели!"Проглядели — это значит не распознали еще до того, как взорвалась моякнижная бомба. Действительно проглядели, но не в смысле не распознали моюнатуру, а в том смысле, что не сумели помешать проявиться ей с таким"шумом". В моем окружении все и всегда знали, что я такое был. Меня уважалии любили именно в таких моих качествах, которые потом стали предметомосуждения. Знали и принимали меры к тому, чтобы мои качества былилокализованы рамками интимной жизни коллектива. Если бы я не приобрелизвестность на Западе как логик, если бы мои статьи и книги не переводились,если бы у меня не было преуспевавших учеников, я так и остался бы для всеххорошим человеком. Иногда обо мне говорили бы: талант, а вот пропадает ни зачто. И именно за это любили бы. Стоило мне начать выделяться из общей массы,как немедленно началось постепенное отторжение меня от коллектива. Но и этоеще было терпимо. Профессиональная известность — слишком узкая известность,чтобы ее пугаться. Тем более были приняты меры ограничить ее. И я мог быпродолжать жить, время от времени добиваясь успехов, наград, уважения. Лишьбы это не выходило за рамки, определенные мне властями и коллективом. Пойдяна [469] публичный скандал, я нарушил тем самым неписаный законкоммунальности, который мои литературные персонажи выражали словами: "Мы всеничтожества", "Будь как все", "Не высовывайся". Но самым большим моим преступлением с точки зрения моего окружения былодаже не то, что я напечатал книгу на Западе, это была не первая моя книга,напечатанная на Западе. Самым моим большим преступлением было то, что этобыла книга о моем окружении, книга правдивая, причем книга, имевшаяраздраживший многих успех. Если бы книга была написана плохо, если бы онабыла действительно клеветой на советскую реальность и мое окружение, на меняне обрушились бы с такой силой, как это произошло. Меня бы наказали, но неочень сильно. Многие мои старые друзья и знакомые сохранили бы со мнойприличные отношения и даже похваливали бы за книгу. Хвалили бы именнопотому, что знали бы, что хвалить не за что. В Москве очень скоро появилисьмногочисленные копии книги и стали с поразительной быстротойраспространяться. В определенных кругах москвичей книга стала сенсацией. Иэто усугубило реакцию моего окружения на мой поступок. Меня в конце концов уволили с работы, лишили всех ученых степеней изваний, лишили наград. Мои работы были объявлены лишенными научногозначения. Сделали это те же люди, которые до этого присуждали им премии ивыдвигали на Государственную премию, рекомендовали к печати и к изданию наиностранных языках. Мои бывшие ученики стали публиковать мои идеи ирезультаты как свои собственные и, разумеется, без ссылок на меня. Мою единственную ученицу, не порвавшую дружеских отношений с нашей семьей- Анастасию Федину, — уволили с работы и вообще выбросили из логики, хотяона была гораздо способнее большинства советских логиков. Меня началидискредитировать и всячески порочить люди, знавшие меня десятки лет идружившие со мною. Чтобы оправдать свое поведение, мою книгу объявилидоносом на творческую и либеральную интеллигенцию. И это делали люди,прекрасно устраивавшиеся в жизни и делавшие успешную карьеру. Интересно, чтозападные лотки и философы не прояви[470] ли в отношении меня никакойпрофессиональной солидарности. Скорее наоборот, они проявили солидарность смоими преследователями. Польский философ А. Шафф, ранее восторгавшийся моимиработами и способствовавший их изданию в Польше, отклонил мою кандидатуру вМеждународный институт философии, предложив вместо меня П. Федосеева. Аизвестный историк логики Бохенский, считавший меня одним из трех крупнейшихлогиков в мире, осудил тот факт, что я опубликовал "Зияющие высоты". Моилогические работы перестали рецензироваться и упоминаться в издававшемся имжурнале. В помещении, где раньше находился опорный пункт милиции, установили пунктпостоянного наблюдения за мною. У дома постоянно стали дежурить агенты КГБ.Иногда дежурили целые группы на машинах. Они фотографировали всех,посещавших нас, иногда снимали киноаппаратами. Меня стали регулярно вызыватьв милицию как тунеядца, угрожая выслать из Москвы куда-нибудь в Сибирь.Предложили работу рядовым программистом в Омске. Куда бы мы ни шли, насповсюду сопровождали агенты КГБ. В одиночку выходить было небезопасно.Случаи избиения диссидентов и даже убийства некими "хулиганами" уже имелиместо в Москве. В первую же неделю после выхода "Зияющих высот" мыпочувствовали опасность прогулок в одиночку. Однажды я выбежал позвонить изавтомата какому-то западному журналисту — домашний телефон прослушивался.Когда я возвращался домой, ко мне на лестничной площадке пристал "пьяный" -огромного роста парень, изображавший пьяного. Хотя я был довольно крепокфизически и умел драться, справиться с таким верзилой я не мог. Ольгауслыхала возню на площадке, выбежала, пыталась оттащить "пьяного" от меня,но и ее сил было мало. Тогда она сбегала на кухню, схватила металлическийпестик (довольно тяжелый) и ударила им по плечу "пьяного". И вовремя: онначал душить меня. "Пьяный" от Ольгиного удара сразу "протрезвел", рука унего повисла, обессиленная, он оставил меня и, спускаясь по лестнице, всевремя оборачивался и произносил вполне трезвые угрозы. Мои коллеги и сослуживцы потребовали предать меня суду. Позднее один мойзнакомый, имевший связи в ап[471] парате ЦК и в КГБ, рассказал при"случайной" встрече о реакции на мою книгу Суслова. По его словам, Сусловякобы сказал: "Мы возились лишь с диссидентами, а главную сволочьпроглядели". По его же словам, Суслов якобы настаивал на том, чтобы меняосудили самым суровым образом, а Ю. Андропов, бывший тогда главою КГБ, якобыпредлагал выпустить меня на Запад работать в каком-нибудь университете. Неберусь судить о том, насколько все это соответствовало истине. Но и издругих источников мне стало известно о таком распределении мнений "вверху".Я склонен поверить в эту информацию. На собрании в Институте философии, накотором единогласно меня подвергли публичному осуждению, мои коллеги и срединих мои бывшие многолетние друзья требовали предать меня суду. Априсутствовавший на собрании под каким-то видом представитель КГБ сказал им,что это не их дело. Я не хочу обелять КГБ. Я хочу сказать, что на Западе даи многие в Советском Союзе думают, будто все зло исходит из КГБ. В этойлегенде заинтересованы и сотрудники аппарата ЦК КПСС: они хотят выглядетьчистыми. На самом деле КГБ есть лишь исполнительный орган ЦК КПСС. За всето, что кажется мрачными делами, ответствен прежде всего ЦК. Почему, спрашивается, в Советском Союзе не нашлось ни одного ученого и ниодного писателя, которые открыто выступили бы в мою защиту? Почему моиученики и соратники в логике, которым ничто не угрожало со стороны властей,поспешили предать меня и "отмежеваться" от меня? Этот вопрос еще болеесерьезный, чем вопрос об отношении КГБ и ЦК КПСС. Это вопрос о реальнойсоциальной структуре населения коммунистической страны. Я на эту тему ужеписал выше. Здесь хочу остановиться на ней еще раз специально. УЧЕНЫЕ И ПИСАТЕЛИ На Западе была распространена легенда, будто многочисленные талантливые иморальные деятели советской культуры стремятся творить во имя истины икрасоты, но злодейское руководство мешало им делать это [472] благородноедело. Эту легенду поддерживали сами представители советской интеллигенции.Она удобна для них — дает оправдание их поведению и возможность выглядетьжертвой в глазах Запада, да и в своих собственных. Но эта легенда не имеетничего общего с советской реальностью. В среде советской интеллигенциипоявляются и настоящие жертвы, но как редкое исключение. И многиепредставители интеллигенции в чем-то страдают, но эти страдания сутьнеизбежная плата за совсем не жертвенное положение и роль интеллигенции вобществе. В этом смысле и работники аппарата власти являются жертвами своейсобственной системы власти. В этом смысле даже короли были жертвами своейроли королей. В коммунистическом обществе сохраняются и разрастаются профессии ученых иписателей. Но наличие таких категорий граждан не характеризует социальнуюструктуру советского общества по существу, как и наличие рабочих и крестьян.Тот факт, что человек является ученым или писателем, еще не определяет сампо себе его социальное положение и поведение. Возьмите любое научноеучреждение коммунистической страны, проанализируйте его социальную структуруи положение людей в ней, и вы увидите, что поведение людей определяетсяпринципами, ничего общего не имеющими с принципами морали и некоейпрофессиональной солидарности. В число ученых включаются бесчисленныечиновники различных уровней, сделавшие карьеру за счет науки, но мало чтодавшие ей. В ученые включаются и научные работники опять-таки различныхрангов, которые делают карьеру в качестве рядовых сотрудников ируководителей групп. Включаются в ученые и всякого рода ассистенты,лаборанты, технические помощники. Так что словом "ученые" называютпредставителей различных социальных категорий, подобно тому как словом"военные" называют и рядовых солдат, и высших генералов, и маршалов. Научныекарьеры делаются по законам социальным (коммунальным), а не по законам"чистой науки", какой на самом деле нет. Для отдельных людей делаютсяисключения из каких-то соображений (например, создать видимость "научности"всей далеко не научной системы, соображения престиж[473] ности советскойнауки, покровительство властей), но они не меняют социальной организациинаучных учреждений.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 для коляски колеса    
 плитка из белоруссии 

Я мог бы выбиться на высший уровень за счет науки. Но для этого я долженбыл бы вступить в компромисс со всей социальной системой и вести себя поправилам поведения карьеристов в системе науки. Я имел бы тогдапокровительство "сверху". У меня появились бы десятки поклонников и подхалимов, которые повсюдупревозносили бы меня. Я получал бы официальные награды и другие знакиофициального признания. Стали бы говорить о советской школе в логике. Икстати сказать, и на Западе ко мне стали бы относиться с таким же почтением- законы массовых явлений одинаковы как для Советского Союза, так и дляЗапада. Но я отказался пойти на компромисс, лишился защиты от моих коллег состороны властей. Последние отдали меня на съедение самим ученым, и тесделали свое дело, соответствующее их социальной природе. Отмечу такжекстати, что во всех случаях, когда мне отказывали в разрешении поехать заграницу на профессиональные встречи, когда мою кандидатуру отклоняли привыборах в Академию наук и при выдвижении на Государственные премии, всегдатак или иначе имело место участие моих коллег, которые либо считалисьдрузьями, либо по видимости покровительствовали мне. Так, например, приразборе моего дела в КГБ и в ЦК КПСС в 1967 году мне рассказали, что моюпоездку на международный конгресс сорвал академик Б.М. Кедров. Ему ненравилось то, что я на Западе был известен лучше, чем он, что мои книги тамиздавались, что ссылок на мои работы было больше, чем на его. Он знал о моейспособности производить эффект на слушателей моими выступлениями. К тому жея имел персональные приглашения, а он — нет. И он сказал в ЦК, что неручается за меня, и меня изъяли из делегации. И такого рода случаев в моейжизни было сотни. Мои коллеги использовали мою беззащитность, чтобы помешатьмне выделиться за счет чисто научных достижений. И они преуспели в этом. Мояжизненная концепция была эффективна лишь в определенных пределах, а именно -если ты не пытаешься реализовать свои способности [474] сверх меры,допускаемой твоим всесильным окружением. Когда я уходил в литературу, я уже имел печальный опыт в моей профессии,знал положение в литературе и не рассчитывал на то, чтобы пробиться в средесоветских писателей. Я знал, что советская литература — это десятки тысячлюдей, объединенных в различные организации, имеющих сложную социальнуюструктуру и иерархию, выполняющих разнообразные функции. Талантливыеписатели, действующие во имя истины и красоты, являются среди них редкимисключением. Подавляющее большинство писателей и прочих деятелейлитературной индустрии выбрали эту сферу жизнедеятельности исключительно изэгоистических соображений. На роль писателей здесь отбираются люди особогорода, такие, для которых советский строй жизни есть их родной строй. Ониполучают специальную подготовку, как быть не писателем вообще, а писателемсоветским. Они живут в конкретных советских условиях, а не витают в облаках,т. е. зарабатывают деньги, приобретают квартиры, дачи и машины, делаюткарьеру, заслуживают чины, награды, звания. Они сами образуют лестницусоциальных позиций с соответствующей лестницей распределения материальных ипрочих благ. Многие из них занимают официальные посты и входят в органывласти. Многим достаточно написать одну книжку, чтобы всю жизнь считатьсяписателем и жить безбедно. Такие писатели являются высшей властью влитературе. Они решают, что следует писать и как писать, что разрешитьпечатать, а что нет, кого и как награждать, кого и как наказывать. Высшаявласть в советской литературе — сами советские писатели. Главный врагталантливого советского писателя — другой писатель, но посредственный. Атаковых подавляющее большинство. Их роль — низвести литературный талантодиночек до уровня посредственности массы писателей. Они всеми силамистремятся утвердить в литературе господство посредственности, т. е. своесобственное господство. Партийные и государственные органы заявляют о себелишь после того, как сами писатели не могут справиться с непокорнымиодиночками своими силами. [475] Если бы советские власти предоставили самимсоветским писателям решать печатать мою книгу в Советском Союзе, ни одинчлен Союза советских писателей не высказался бы за публикацию. Вот в чемсуть дела! Да и сейчас, через двенадцать лет после опубликования "Зияющихвысот", советские писатели ни в коем случае не допустили бы печатание моихкниг в России, если бы им было предоставлено право решать. Появление моихкниг в России принесло бы мне неслыханный успех, и десятки тысячпосредственностей это знают. Это изменило бы литературный статус массыписателей. Мой случай тут не является исключительным. Основным врагомпубликации в Советском Союзе лучших произведений литературного взрывабрежневского периода являются сами советские писатели, составляющие часть иорудие идеологического аппарата страны. Приступая к написанию "Зияющих высот", я никогда даже в мыслях недопускал надежды на издание книги в Советском Союзе. Я не собирался дажепускать книгу в "самиздат" — для этого она по многим причинам не годилась, ив том числе по той причине, что "самиздат" сам был советским явлением истановился массовым явлением. Моей книге в нем не было места. Не случайно жерусские издательства на Западе, охотно печатавшие "самиздат", отказалисьпечатать мою книгу. Я вообще не имел надежды на опубликование книги. То, чтоона появилась, я считаю чудом. И благодаря тому, что она появиласьнезависимо от диссидентских кругов и "самиздата", она получилараспространение в этих кругах, стала циркулировать нелегально вмногочисленных копиях. Публикация книги кем-то, независимым от нелегальной,но все равно подверженной общим коммунальным законам среды, дало мнекакую-то поддержку. РОДСТВЕННИКИ Показателем того, какие перемены произошли в советском обществе впослесталинские годы, может служить также поведение наших родственников вмоей из ряда вон выходящей ситуации. Во-первых, моя жена Ольга сталасоучастником в моем поведении и ближай[476] шим помощником. Она прекраснопонимала, что мы в результате моих скандальных действий потеряем все нашематериальное благополучие и что моя научная карьера оборвется. Эмигрироватьна Запад она, как и я, не хотела — мы не видели там для нас никакойвозможности жить так, как жили в России. Она понимала также то, что нашадочь из-за нас попадет с самого начала жизни в число изгоев общества. Ивсе-таки принципиальное идейное и моральное отношение к положению в стране ик моему личному положению восторжествовало в ее умонастроениях. Она решилаидти со мной до конца, чего бы это ни стоило. Моя дочь Тамара за то, что отказалась порвать со мною отношения, былаисключена из комсомола и уволена с работы. Потом она в течение многих лет неимела постоянной работы. Мой сын Валерий жил с семьей в г. Ульяновске. Онбыл офицером милиции, капитаном. Был прекрасным работником, был представленк высокой правительственной награде, имел перспективу повышения в должности.Его предупредили, что, если он будет поддерживать со мною связи и будетвстречаться со мною, его накажут по партийной линии и уволят с работы. Длячеловека с семьей, живущего в провинции в самых недрах русского общества,такая угроза есть угроза всей жизни. И все-таки Валерий не внял угрозе.Когда стало известно, что меня могут посадить в тюрьму или выслать на Запад,он все же приехал к нам в Москву. В результате его исключили из партии иуволили с работы. В течение ряда лет он работал простым рабочим.Одновременно учился в вечернем инженерном институте и стал инженером. Ноположение инженера было все равно ниже прежнего положения офицера милиции. Иникаких перспектив для карьеры не появилось. В той или иной мере пострадали и другие мои родственники и родственникижены. Но больше всего пострадал мой брат Василий. Его поведение в моейситуации вообще было беспрецедентным. Он был военным юристом, полковником.Служил в разных районах страны, в последнее время — в Киеве. Имел репутациюспособного, смелого и неподкупного работника. Привлекался к проведению рядаважнейших операций по [477] разоблачению преступных мафий на высоком уровне,участвовал в разоблачении мафии в Ворошиловградской области и вАзербайджане. Как человек с такой прекрасной репутацией, он был выдвинут навысокий генеральский пост в военной прокуратуре — на пост начальника отдела,курировавшего КГБ от военной прокуратуры. Получил квартиру в Москве. Долженбыл получить звание генерал-майора. Его дочь переехала с ним в Москву ипоступила на работу. Жена осталась в Киеве готовиться к перевозу имущества вМоскву. И в этот решающий момент карьеры Василия появились "Зияющие высоты".Его немедленно вызвали к начальнику политуправления армии генералу Епишеву ипредложили публично осудить мое поведение. Василий сказал, что не знал окниге, еще не видал ее и не знает, что в ней написано, но что он относитсяко мне с величайшим уважением, что знает меня как человека, который неспособен совершить недостойный поступок. Ему дали срок несколько днейподумать. На вторую беседу с Епишевым он шел, уже прочитав книгу. Онапроизвела на него сильнейшее впечатление. Он только пожалел, что я неговорил ему о моей работе над такой книгой ранее, так как он дал бы мне длянее потрясающий конкретный материал из его практики. Епишеву он сказал, чтогордится мною, и осуждать меня ни в коем случае не будет. Его немедленноуволили с работы, выгнали из армии и выслали из Москвы. Его дочь тожевыслали из Москвы, взяв ее прямо на работе. С Василием так расправилисьпотому, что он, как думали "вверху", мог оказать мне поддержку, используясвое высокое положение. А в армии в те годы антибрежневские настроения былиочень ощутимы. "ПРОСТЫЕ" ЛЮДИ Поразительно то, что обнаружилось множество "простых" людей, одобрившихмое поведение и не порвавших со мною хорошие отношения. Это люди,находившиеся на самых низших ступенях социальной иерархии в нашей среде.Могу назвать в качестве примера моих близких друзей Инну Коржеву, работавшуюрядовым редак[478] тором в журнале "Вопросы философии", Веру Малкову, бывшуюнаучно-техническим сотрудником Института философии, Клару Ким, бывшуюпреподавателем эстетики в одном из вузов Москвы. Таких людей, однако, былоне так уж много. И они не имели абсолютно никакого влияния на поведениеколлектива моего учреждения и на решения властей. За время после выхода"Зияющих высот" и до эмиграции к нам приходили рабочие, мелкие служащие,учащиеся, офицеры, пенсионеры, учителя, врачи, адвокаты, которые выражалиполное одобрение моему поступку, предлагали помощь, сообщали многочисленныефакты для будущих книг. Думаю, что если бы "Зияющие высоты" былиопубликованы в России, то моими главными читателями стали именно "простые"люди. Хотя моя книга и была рафинированно интеллигентской "("элитарной"),она соответствовала прежде всего менталитету этих "простых" людей, имевшихна самом деле высокий образовательный уровень (высшее и по крайней мересреднее образование) и гораздо более развитые духовные интересы, чем ввысших слоях общества. Впоследствии я подробнейшим образом описал этотфеномен в книге "Желтый дом". ВНУТРЕННЯЯ ЭМИГРАЦИЯ Я с семьей оказался выброшенным из моей привычной среды обитания иоказался в положении внутреннего эмигранта, но не в смысле моего внутреннего(идейного, морального, психологического) состояния, а буквально был выброшениз общества, но удержан внутри страны. В нашем доме стали появляться другиелюди. Мы вообще изменили сферу нашего общения. Нашей социальной средойтеперь стали диссиденты и люди, вообще настроенные критически илинеинтегрировавшиеся в слой преуспевающих карьеристов. С нами не порвалиотношений наши родственники, что было новым явлением в реакции советскихлюдей на "врагов", и лишь немногие из прежних друзей, в частностиупоминавшиеся выше В. Марахотин, Г. Яковлев, А. Федина, К. Кантор, Ю.Левада. Отношение к нам других людей чрезвычайно интересно с точки зрениясостояния советского общества тех [479] лет. Мои бывшие друзья, с некоторымииз которых я дружил по нескольку десятков лет (с некоторыми — еще сдовоенных лет), перебегали на другую сторону улицы при виде меня или моейжены. Некоторые заявили, что книгу не читали и читать не намерены. Ихраздражало то, что такую книгу написал именно я, а не они. Один из них, какмне сообщили, разбил радиоприемник у знакомых, когда началась передача обомне какой-то западной радиостанции. Зато многие другие люди, в том числе инезнакомые, демонстративно проявляли уважение ко мне и даже восхищение.Например, неподалеку от нашего дома жил генерал, работавший в Генеральномштабе Советской Армии. Он иногда гулял со своей внучкой на бульваре, где ягулял со своей дочерью того же возраста. Там мы и познакомились. Онрегулярно слушал передачи западных радиостанций, где-то достал "Зияющиевысоты" и, как он сказал мне, "зачитал их до дыр". Он при встрече со мнойгромко выражал свой восторг и поносил "наши порядки". Седьмого ноября мненеожиданно позвонили офицеры какой-то военной академии и сказали, чтовосхищаются мною и поют за мое здоровье. По телефону нам ежедневно звонилидесятки людей. Некоторые — с угрозами. Но подавляющее большинство — свосторгами. Вскоре телефон отключили. На улицах ко мне иногда подходилинезнакомые люди, узнававшие меня по фотографиям, которые нелегальноциркулировали по Москве, и жали мне руку. При этом они видели сопровождавшихменя агентов КГБ. Один такой молодой мужчина предложил моим "телохранителям"даже посмотреть его документы. Они отвернулись. У нас дома каждый день стали бывать посторонние люди. Приносили еду ивыпивку. Так что наша квартира превратилась в своего рода оппозиционныйклуб. Некоторые посетители приезжали из других городов. Это были молодыелюди, создававшие нелегальные группы и пропагандировавшие мои идеи. Бывалимолодые офицеры. Два молодых лейтенанта, приехавшие в Москву в отпуск,рассказали мне о том, что в 1976 — 1977 годы в армии были образованынелегальные политические группы, имевшие целью объективное пониманиеобщества и критику существующего положения, что эти группы разоблачались,что многих офицеров судили военным су[480] дом и даже приговорили красстрелу. Я был склонен этому верить, помня о попытке лейтенанта Ильина в1969 году и о восстании на эсминце в Балтийском море в 1975 году. Мнерассказывали также, что Ильин был не один, что он был членом целой группызаговорщиков, которые все были расстреляны. Рассказывали далее, будто КГБвнедрил своих людей в группу Ильина или завербовал кого-то из членов группы,чтобы взять ход заговора под свой контроль. Брежневу, как "Второму Ильичу",хотелось иметь в своей биографии безопасное для него покушение, котороеповысило бы статус его персоны и которое можно было бы использовать какповод для усиления репрессий. Но Ильин ускользнул от людей КГБ, а Брежнев впоследний момент испугался и на место покушения не явился. Я попыталсяпередать эту информацию западным журналистам, но они в нее не поверили, хотязначительная часть их информации на Западе печаталась на основе слухов. Ивообще этот аспект бунтарства совершенно не интересовал Запад. Некоторые советские люди из нашего окружения в течение двух летвнутренней эмиграции оказывали нам существенную поддержку. Хочу особоупомянуть здесь мою бывшую ученицу и члена моей логической группы АнастасиюФедину, потерявшую из-за этого работу и просто изгнанную из логическихкругов, моих друзей с детства и юности В. Марахотина и Г. Яковлева, а такжеИ. Щедровицкую, Д. Ханова, Н. Осьмакову, Н. Столярову. Последняя отсидела всталинских лагерях 18 лет. Не оставляли нас вниманием и многие другие. Несколько раз меня навещал Карл Кантор. Его суждения о моей книге былидля меня особенно ценны. Его эстетический вкус был для меня надежнымкритерием оценки. Книгу он оценил очень высоко. Мне передавали также, что ввосторге от книги был А. Ракитов. Когда ему прочитали книгу (он слепой), онвоскликнул: "Так это же бессмертие!" Многие благодарили меня за то, что нестали прототипами героев книги, и хвалили книгу. С одним из них, однако,произошел курьез. Он был прототипом одного из персонажей пропавшей частикниги. Когда эта часть была восстановлена, напечатана отдельной книгой("Записки ночного сторожа") и попала в Москву, он резко изменил свое мнениео моей книге. [481] Д. Ханов навещал меня почти каждый день. Он ходил со мной на прогулки -тогда мне одному на улицу было выходить небезопасно. Благодаря ему яусовершенствовал свой английский, он окончил английский факультет Институтаиностранных языков. Он послужил мне одним из прообразов для главного героя"Желтого дома". Хотя я приписал моему герою многое из моей жизненнойистории, психологический его характер я изображал, имея в виду именно Д.Ханова. Точно так же почти каждый день нас навещали В. Марахотин и Г. Яковлев.Они приносили еду, водили меня на прогулки в качестве телохранителей.Валентин каким-то чудом сохранил мои стихи военных и послевоенных лет, в томчисле "Балладу о неудавшемся летчике". Жизнь этого дорогого мне человекасложилась в характерном русском трагическом духе. Как я уже писал, он вдетстве потерял отца и мать, рано начал работать. Неудачно женился.Развелся. Сын фактически был на его попечении. Когда сыну было шестнадцатьили семнадцать лет, его убили хулиганы. Лишь отработав рабочим в одном и томже учреждении более тридцати лет, он получил комнату в 12 кв. м. Уже послемоей эмиграции он женился вновь в возрасте около шестидесяти лет, у негородился сын. Летом 1978 года я с семьей несколько недель провел у брата Василия вКиеве. В городе у меня было много знакомых. Я сюда приезжал на защитыдиссертаций в качестве оппонента. Тут работали некоторые мои бывшие студентыи аспиранты. Я тут часто проводил отпуск. Киевские логики и философыотносились ко мне с величайшим уважением, постоянно ссылаясь на мои работы.Когда началась на меня атака в Москве, то она захватила и Киев. Но дружескиеотношения все же сохранились. А после моего заявления по поводу запрета напоездку в Финляндию и особенно после выхода "Зияющих высот" все мои киевскиедрузья поступили так же, как московские. Если мы сталкивались с ними наулицах города, они в панике убегали от нас. Причем делали это совершеннодобровольно, не из страха наказания (им ничто не угрожало, если бы онипоздоровались с нами хотя бы приличия ради), а как нормальные членынормального советского общества. В сравнении [482] с мужественным поведениеммоего брата Василия эти люди выглядели для нас особенно омерзительно. Нашеотторжение от советского общества оказалось взаимным. Мой очень близкий киевский друг М.П., узнав о том, что я приехал на летов Киев, взял отпуск и уехал из города. Он вернулся, когда по егопредположению я должен был покинуть Киев. Но он ошибся на один день. В деньнашего отъезда из Киева мы случайно столкнулись с ним на улице. Импульсивномы обнялись, забыв о моем новом статусе. В этот момент нас сфотографировалииз машины КГБ, которая за нами повсюду следовала. Мой друг чуть не упал вобморок и сбежал, не попрощавшись. Эту историю наблюдали его сослуживцы и,конечно, разболтали о ней. Однако это не помешало тому, что мой бывший другбыл все же избран в Академию наук Украины. В диссидентской среде к моей книге отнеслись различно. С восторгомотнеслась к книге Р. Лерт. Хотя она была в преклонном возрасте, она приехалак нам высказать лично мне свое мнение. Она написала превосходную рецензию накнигу. Рецензия, однако, была опубликована на Западе в русскоязычной пресселишь после смерти Лерт. У нас установились дружеские отношения, мы довольночасто встречались вплоть до моей эмиграции. Точно так же в восторге была С. Каллистратова, одна из самыхзамечательных женщин, каких мне довелось встретить в жизни. Хорошо к книгеотнеслись Р. Медведев, П. Егидес, Т. Самсонова, Ю. Гастев и многие другиедиссиденты. Резко отрицательно отнесся к книге А. Сахаров. В интервьюкакой-то французской газете (или журналу) он назвал мою книгу декадентской.Из окружения Сахарова обо мне стали распространять слух, будто я экстремист.Западные журналисты мне не раз говорили, будто у Сахарова их предостерегалиот посещения Зиновьева. При встрече на вечере у С. Каллистратовой Сахаров необмолвился со мной ни единым словом, хотя мы сидели рядом. Очень странноотнесся к книге В. Турчин. Он лишь высказал удивление, хотя я с ним былзнаком до этого и имел дружеские отношения. С Ю. Орловым я встретился лишь один раз. Он позвонил мне и предложилсделать какой-нибудь доклад на его научном семинаре у него дома. Я изложилмое [483] доказательство недосказуемости великой теоремы Ферма. Боюсь, чтомое доказательство осталось непонятым. После ареста Орлова у нас стал частобывать его сын Дима. Мы его принимали охотно, и он привязался к нашей семье.Я относился и отношусь до сих пор к Ю. Орлову с огромным уважением. Я считали считаю его одной из самых значительных фигур в диссидентском движениипрошлого. Однажды меня навестил А. Щаранский вместе с американским журналистомТодом. Поговорили о каких-то пустяках. После этой встречи Тод оказалсязамешанным в какой-то истории, был задержан, дал компрометирующие Щаранскогопоказания и был выслан из Союза. Вскоре в США появилась статья Тода (мнеприслали ее копию), в которой было написано, будто я снабжал его секретнойсоциологической информацией. Когда в 1979 году я был в США и встретил Тода вВашингтоне, я спросил его, почему он так написал. Он сказал, что сделал это,чтобы отвлечь внимание КГБ от лиц, снабжавших его секретной информацией. Онякобы был уверен в том, что меня не арестуют. А между тем я тогда был весьмаблизок к аресту. После ареста Щаранского меня вызвали на допрос в Лефортовскую тюрьму КГБ.Следователь показал мне материалы допроса Щаранского, в которых тот якобыговорил много по моему адресу такого, что можно было мне инкриминировать какпреступление. Я отказался смотреть эти материалы, заявив, что ни к какимсекретам доступа вообще никогда не имел. Через несколько дней меня вновьвызвали на допрос. Тогда меня доставили в Лефортово принудительным порядком,с милицией. Там оформили мой отказ разговаривать на тему о Щаранском иотпустили. Мне сообщили, что мое появление в литературе резко отрицательно встретилА. Солженицын. А ведь я был первым, кто сделал диссидентов и критиковсоветского общества объектом художественной литературы. Мои литературныеперсонажи очень высоко оценивали деятельность Солженицына, Сахарова,Григоренко, Орлова, Турбина и других. Настоящим праздником для меня была встреча с Надеждой Мандельштам. Когдая вошел к ней в квартиру, [484] она встретила меня, обнимая "Зияющиевысоты". Она сказала, что это ее книга, что она такую книгу ждала всю жизнь.Это была для меня самая высокая похвала. Мне было также приятно узнать, чтомою книгу очень высоко оценила Евгения Гинзбург. Она ее прочитала незадолгодо смерти. Если моя книга доставила какое-то удовольствие этим замечательнымженщинам в последние месяцы и дни их жизни, то уже одно это оправдывало вмоих глазах все те потери, которые я понес, написав ее. Не порвала со мною дружеских отношений Е. Виноградова, автор известныхкниг по востоковедению. Она помогла мне в некоторых опасных для нее в товремя делах. Ее мать Н. Завадская, работавшая много лет в журнале "Вопросыфилософии", член партии со времен революции, перечитала "Зияющие высоты"много раз. Ей было 84 года. Но она сохранила полную ясность ума. При встречеона поражала меня тем, что помнила литературные и идейные тонкости книги.Вообще многие пожилые люди, пережившие революцию и годы сталинизма, приняли"Зияющие высоты" с поразительным для меня восторгом. Они звонили мне потелефону, пока телефон не был отключен, присылали письма, навещали менятолько для того, чтобы пожать мне руку. Появлялись у меня представители от отца Дудко. Они предупредили меня,чтобы я не писал ничего на религиозные темы. Зато много радости мне принесрелигиозный диссидент В. Бурцев. Я до сих пор храню ладанку, которую онподарил мне перед эмиграцией. Мы познакомились также с писателями Г. Владимовым, В. Ерофеевым и В.Войновичем. Лишь в этот период я стал читать их сочинения. Мне особеннопонравились книги "Верный Руслан" Владимова, "Москва — Петушки" Ерофеева и"Иванькиада" Войновича. "Москва — Петушки" произвела на меня сильнейшеевпечатление. Я до сих пор считаю эту маленькую книжечку жемчужиной русскойлитературы. В это же время мой друг К. Кантор принес мне книгу молодогосибирского писателя Г. Николаева "Плеть о двух концах", изданную официальнов Иркутске. Книга мне показалась замечательной. Я бы отнес ее, наряду ссочинениями запрещенных писателей, к числу лучших произведений рус[485] скойпослевоенной литературы. Несколько лет спустя мне удалось издать эту книгупо-французски. Мы познакомились со многими западными журналистами и с некоторыми из нихподружились. Это Э. Хуттер (Австрия), П. Остеллино (Италия), Э. Севборг(Швеция), X. Пайпер (США), Р. Эванс (Англия) и другие. Западные журналисты вСоветском Союзе в шестидесятые — семидесятые годы вообще играли огромнуюроль в поддержке бунтарских настроений в стране. Для меня и моей семьи онистали тогда основной связью с внешним миром. Они поддерживали нас морально.Через них мы получали мои книги с Запада и пересылали туда рукописи иинформацию о своем положении. П. Остеллино переслал на Запад мою книгу"Желтый дом" и часть моего архива. Э. Хуттер переслал мои заготовки длякниги "В преддверии рая", за что был изгнан из Советского Союза. П.Остеллино уехал сам, так как окончился срок его контракта, иначе егопостигла бы та же участь. С этими людьми мы поддерживаем дружеские отношениядо сих пор. Став редактором газеты "Коррьера делла сера", П. Остеллинопредоставил мне возможность в течение ряда лет регулярно печатать в егогазете мои публицистические статьи. На какие средства мы жили? Я категорически отказался получать деньги замои книги из-за границы, дабы меня не обвинили в том, что я получаю деньгиот ЦРУ и других западных секретных служб. Мы продавали книги из своейбиблиотеки. У нас была прекрасная коллекция книг по искусству, которыедорого стоили на черном рынке. Например, мы целый месяц жили за счет одногоальбома Сальвадора Дали, привезенного нам из-за границы нашими знакомыми.Продавали свою одежду. Некоторую помощь нам оказывали из диссидентскихфондов. Присылали деньги читатели, обычно анонимно. Мы несколько разнаходили конверты с небольшими суммами денег прямо в почтовом ящике. Тайкомоставили деньги диссиденты П. Егидес и Т. Самсонова. Тайком не потому, чтобоялись властей, а потому, что не хотели нас обидеть этим. Мы лишь случайноузнали, что это сделали они. Вполне открыто передал нам деньги академик П.Капица, на которые мы прожили чуть ли не целый месяц. Иногда я писал длякого-то [486] философские статьи. Продал несколько рисунков."Отредактировал" одному философу докторскую диссертацию. Короче говоря, мымогли существовать. Конечно, не на том профессорском уровне, как ранее, новсе же терпимо. Как долго мы могли бы протянуть таким образом, мы не думали.Я еще надеялся найти какую-то подходящую работу. Начала искать работу иОльга. Но безрезультатно. От нас все официальные лица сторонились, как отпрокаженных, и предлагали работу в Омске и в Сыктывкаре. Но принятие такихпредложений было равносильно самоубийству. Тем более у нас подрастала дочь,надо было подумать об ее образовании. Мы стали получать рецензии на "Зияющие высоты" в западной прессе.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 лесси 2015    
 http://plitkaoboi.ru/plitka/navarti/74578/ 

Первойв Москве появилась рецензия в русской эмигрантской газете "Новое русскоеслово", издававшейся в Нью-Йорке. Рецензия была в высшей степени нелепой ипогромной. Досужие люди охотно распространяли ее по Москве. Но злорадствомоих бывших коллег, друзей и сослуживцев было недолгим. Потоком пошли такиерецензии, о каких писатели и мечтать не смели. Одной из первых появиласьрецензия А. Некрича, автора нашумевшей книги о начале войны, эмигрировавшегов США. Затем появились рецензии Ж. Нива, французского профессора, знатокарусской литературы, а также М. Геллера, историка, прошедшего через ГУЛАГ итеперь жившего в Париже. Серию статей опубликовал В. Тарсис, автор книги"Палата ї 7", живший тогда в Швейцарии… Успех был очевиден, и это служилонам основной моральной поддержкой. Мою книгу называли первой книгой двадцать первого века. Меня сравнивали сРабле, Свифтом, Данте, Франсом, Салтыковым-Щедриным и многими другимивеликими писателями прошлого. Я ворвался этой книгой в литературу совершеннонеожиданно для всех, как метеор, сразу войдя в число крупнейших писателейвека (так писали в газетах). Если бы книга была издана в России, мне был быгарантирован беспрецедентный литературный успех. Но советские властисовместно с "либералами", контролировавшими культуру, украли у меня нетолько научную, но и литературную славу в России. Сфера распространениякниги была локализована. За распространение ее преследовали, при обысках ееотбирали. Так, [487] одно из обвинений С. Ходоровича при его аресте было то,что у него при обыске нашли "Зияющие высоты". И даже несколько лет спустя(уже в 1983 году) за распространение моих книг (в первую очередь "Зияющихвысот") был арестован и осужден А. Шилков. А таких случаев было десятки… На черном рынке "Зияющие высоты" (а затем и другие книги) продавались заогромные деньги. Один из моих поклонников переписал всю книгу от рукимикроскопическим почерком, так что получилась книга размером с небольшуюзаписную книжку. Он сам приносил ее показать мне. Короче говоря, несмотря нина какие препоны, книга распространялась по стране, мнение западной прессы оней просачивалось в Москву, нас постоянно навещали советские и западныелюди. Наша квартира превращалась в своего рода оппозиционный центр. Это,естественно, вызывало тревогу у властей. ЛИТЕРАТУРНАЯ РАБОТА В эти годы я много писал, несмотря на крайне неблагоприятные условия.Иногда мне удавалось незамеченным агентами КГБ ускользнуть из дому. Я шел кмоим знакомым, у которых по нескольку часов писал и оставлял рукописи. Вподавляющем большинстве случаев эти люди меня не выдавали, хотя с некоторымииз них я был знаком всего несколько месяцев и даже недель. Были, конечно, и"проколы". Так, один из очень близких мне людей, которому я доверил нахранение копию двух частей книги "Желтый дом", передал рукопись в КГБ. Уженаходясь в Мюнхене, я случайно обнаружил, что рукопись основательноиспользовал писатель-эксперт КГБ. Он же использовал и рукопись книги "Иди наГолгофу", украденную уже на Западе. Об этом я в свое время сделал заявлениедля прессы и писал в предисловии к русскому изданию книги. Часть моихрукописей исчезла по той причине, что оборвались контакты с людьми, укоторых они хранились. Мне неизвестно, что с ними стало. Отослав на Запад "Светлое будущее" и "Записки ночного сторожа",примыкающие к "Зияющим высотам", я [488] начал работу над большимсоциологическим романом. Я собрал довольно много материала для книги.Записал некоторые идеи моей общей социологии и теории коммунистическогообщества, критику официальной идеологии, идеи новой религии. Включил в книгу"Балладу о неудавшемся летчике", написанную еще в 1943 году. Короче говоря,материала для книги было в избытке. Но обработать ее на литературном уровне,который устроил бы меня, мне не довелось. Нависла угроза ареста. Хранитьрукописи без риска их потери стало невозможно. И я переслал их на Запад по различным каналам. Значительную частьрукописей переслал на Запад австрийский журналист Э. Хуттер. Как я уже писалвыше, в КГБ как-то узнали об этом, и Хуттер под каким-то предлогом былвыслан за это из Москвы. Хотя я предупредил моего издателя В. Димитриевича,что эти рукописи суть лишь литературный архив и черновой материал длябудущего романа и что печатать их следует лишь в случае моего ареста, онрешил опубликовать их как готовое произведение. Возможно, мое предупреждениедо него не дошло. Когда я оказался на Западе, книга уже готовилась к печати,на нее уже были затрачены средства, уже делался перевод на французский. Я нестал задерживать ее издание, намереваясь со временем радикально переработатьее. Книга вышла по-русски в 1979 году с названием "В преддверии рая". Ножизнь сложилась так, что переработку ее мне не удалось осуществить до сихпор. Многие идеи и материалы книги я использовал в других книгах: "Коммунизмкак реальность", "Иди на Голгофу", "Евангелие для Ивана". Так что если якогда-нибудь выберу время на ее переработку, это будет совсем новая книга.От замысла книги-симфонии мне пришлось потом отказаться, поскольку он несоответствовал литературной ситуации на Западе. Поскольку меня все-таки не арестовали и у меня оказалось в запасе время,я начал писать "Желтый дом". Написанное я передавал сразу же итальянскомужурналисту П. Остеллино, ставшему моим другом. Он пересылал рукописи воФранцию через Италию. Я смог получить их лишь в конце 1978 года. Весной 1978 года в Швейцарии вышел в свет мой второй социологическийроман — "Светлое будущее". В этом [489] романе действие происходило вМоскве, а не в Ибанске, причем в семидесятые годы. Основные темы романа -диссидентское движение, эмиграция, соучастие во власти. В романе прямойкритике подвергался брежневизм и лично Брежнев. О нем прямо говорилось как о"полководце, не выигравшем ни одного сражения, и о теоретике, не сделавшемни одного открытия", как о "маразматике, кривляющемся на арене истории". Этобыл первый и пока еще единственный случай, чтобы советский человек осмелилсяв такой форме изображать находящегося у власти всесильного главу КПСС.Сейчас в Советском Союзе брежневский период и сам Брежнев подвергаютсярезкой критике. Многие бывшие брежневские холуи, процветавшие при нем,изображают из себя жертв некоего брежневского террора. Многие из них знали омоей критике Брежнева в "Светлом будущем". А вспомнил ли кто-либо вообще отом, что я делал это тогда, когда это было действительно опасно?! Именно"Светлое будущее", а не "Зияющие высоты" послужил непосредственным поводом ктому, что меня выслали из страны, а Брежнев поспешил подписать указ олишении меня советского гражданства еще до того (по предположению Р.Медведева), как я покинул страну. ЭМИГРАНТСКАЯ ВОЛНА Одним из важных явлений брежневского периода была массовая эмиграция наЗапад, получившая название "третьей волны". Первой эмигрантской волнойсчиталась послереволюционная эмиграция. Во вторую волну включали советскихграждан, попавших на Запад в связи с войной с Германией 1941 — 1945 годов иоставшихся там. "Третью волну" на Западе называют русской. Но слово "русская" тутупотребляется как синоним слова "советская", так как подавляющее большинствоэмигрантов этой волны армяне, евреи, немцы. Число этнически русских людей(до революции их называли великороссами) в ней ничтожно мало. Их можнопересчитать на пальцах. По своему социальному составу, по причинам, мотивам и целям "третьяволна" была чрезвычайно разнооб[490] разной. Одни покинули страну снамерением лучше устроиться на Западе в материальном отношении, другие же -вследствие неудовлетворенности своим положением в Советском Союзе. Одниэмигрировали добровольно, других спровоцировали на это или вытолкнулинасильно. Как массовое явление "третья волна" явилась результатом совпадениямногих причин. Она началась отчасти стихийно, отчасти была подогретазападной пропагандой, отчасти была сознательно спровоцирована советскимивластями с целью очистить страну от неугодных людей. Но несмотря на все это,она все-таки была социально целостным феноменом. Чтобы понять ее целостностьи ее характер в целом, нужно принять во внимание следующее методологическоеобстоятельство. "Третья волна" была типичным примером массового явления. В это явлениебыли вовлечены многие миллионы людей. В нее были вовлечены прежде всего самиэмигрировавшие и желавшие эмигрировать. Их были сотни тысяч. Причем это былипредставители далеко не самых низших слоев населения. Во всяком случае, веврейскую часть ее входили люди, занимавшие социальное положение на среднихуровнях социальной иерархии и выше. Большинство имело высшее и специальноесреднее образование. Многие были известными в стране людьми, занятыми всфере культуры и науки. В "третью волну" далее были вовлечены миллионы людейиз окружения фактических и потенциальных эмигрантов. Они так или иначепереживали эмигрантскую ситуацию и обсуждали ее. В нее, наконец, быливовлечены органы власти Советского Союза, а также средства массовойинформации Запада и большое число людей, по тем или иным причинам занятых вэмигрантских делах. Короче говоря, это было явление большого социальногомасштаба, занимавшее внимание значительной части человечества в течениемногих лет и оказавшее заметное влияние на идейную, моральную ипсихологическую атмосферу как в Советском Союзе, так и на Западе. "Третья волна", повторяю и подчеркиваю, была несмотря ни на что целостныммассовым явлением. Методологически ошибочно рассматривать ее просто каксумму отдельных эмигрантов. Ее свойства как целого не [491] выведешь изсвойств ее отдельных участников. Можно опросить абсолютно всех эмигрантовотносительно причин, мотивов и целей их эмиграции. Но из результатов опросанельзя сделать правильный вывод о целом явлении. Люди в таких ситуациях самине способны объективно оценить свое положение. Их подход к нему субъективен,причем находится под влиянием конъюнктурных обстоятельств. При таком опросе,например, многие (если не большинство) "экономические" эмигранты выдают себяза эмигрантов "политических". Но если даже допустить, что люди даютсовершенно объективные и точные ответы, свойства отдельных участниковмассового явления не совпадают со свойствами этого явления в целом. Еслидаже допустить, что все сто процентов эмигрантов покинули страну радидемократических свобод, отсутствующих в Советском Союзе и имеющихся наЗападе, ошибочно объяснять этим явление в целом. Если даже допустить, чтовся "третья волна" была организована советскими властями и западнымисекретными службами, ошибочно рассматривать ее просто как операцию КГБ иЦРУ. Какими бы мотивами ни руководствовались отдельные участники "третьейволны", последняя в целом возникла как часть первого в советской историимассового протеста против условий жизни советского общества. Она быланеразрывно связана с диссидентским движением. Многие становилисьдиссидентами вследствие отказов на эмиграцию или с намерением добитьсяэмиграции. Большинство диссидентов эмигрировало на Запад. Советские властииспользовали эмиграцию как эффективное средство борьбы с диссидентскимдвижением, а также для того, чтобы в больших масштабах внедрить советскихлюдей в тело западного общества. Эмигранты так или иначе оставались людьмисоветскими и заражали советскостью Запад. Я уж не говорю об использованииэмиграции для агентурных целей. Трудно сказать, оказался бы я в эмиграции или нет, если бы не былоэмигрантской волны. Скорее всего — нет. Скорее всего со мною расправились бывнутри страны. Средств для этого советское общество имеет достаточно. Привсех вариантах расправы меня изолировали бы от общества и не дали бы мненикакой возможности [492] продолжать литературную, публицистическую инаучную деятельность. Эмигрировать мы не собирались. Я знал заранее, что профессионально (каклогик) я нисколько не выиграю от эмиграции. Наоборот, я знал, что теряю ещебольше, чем в Советском Союзе. Я знал, что на Западе для меня в логике будетта же ситуация, что и в Советском Союзе, только еще более усиленная, ибо тамчисло посредственностей еще больше, а против их организаций бессильно всякоеиное покровительство, которого у меня тоже не предвиделось. На то, чтобыжить на Западе за счет моей профессии как логика, я не рассчитывал никогда.Я в это просто не верил. Не верил я и в возможность получить работу всоциологии. Намерения насовсем переходить в литературу у меня не было. Хотя я инаписал довольно много, я не был уверен, что смогу жить и содержать семью засчет литературы. Мои опасения потом частично оправдались. Мне были известныслухи насчет миллионов, которые якобы получали Солженицын, Максимов,Синявский и другие писатели-эмигранты. Но эти слухи мне казалисьсомнительными. А главное — я знал, что я писатель нестандартный и что мнетакое благополучие не светит. Я сам исследовал социальные законы, действиекоторых проверял на самом себе. Я был убежден в том, что и на Западе я будув сфере их действия. Несмотря на все это, мысль о том, чтобы выехать на Запад на несколько летдля работы в каком-либо университете, возникала в наших разговорах о будущемне раз. Это происходило по той причине, что нас часто посещали профессора иззападных университетов и говорили о такой возможности. За два года послевыхода "Зияющих высот" я получил около двадцати приглашений от западныхуниверситетов на различные сроки и даже на постоянную работу. Так что,несмотря на пессимизм в отношении перспектив работы в логике, какая-тонадежда зарабатывать таким путем средства существования все же открывалась.Открывалась также надежда на то, чтобы продолжать заниматься литературой вкачестве непрофессионального писателя. Но разговоры в этом направлении неимели действенной силы. [493] Возникла проблема с устройством дочери Полины в школу. Ей еще не былосеми лет, но она уже умела хорошо читать, писать и считать. В школе ейустроили экзамен, чтобы убедиться в этом. Иначе ее не приняли бы. Полинабыла так хорошо подготовлена, что экзаменовавшая ее учительница хотела былозаписать ее сразу во второй класс. Потом ее попросили рассказать, что оназнает про "дедушку Ленина", и прочитать наизусть какое-нибудь стихотворениео нем. Полина сказала, что она знает наизусть стихи про Винни-Пуха, а про"дедушку Ленина" нет. И вообще, у нее такого родственника нет. Это возмутилозаслуженную учительницу. Тут стало ясно, что ее отец — тот самый Зиновьев, окотором сейчас говорят как о "самом злобном антисоветчике". Полину в школувсе-таки приняли, но в первый класс. Оле же сказали, что в школе Полинувоспитают так, как нужно, и что в случае продолжения нашего дурного влияниябудет поставлен вопрос о лишении нас родительских прав. Так к нашим общимтревогам прибавилась тревога за судьбу нашей дочери. Советские люди в те годы реагировали на эмиграцию так, что это теперькажется безумием. Причем массы реагировали хуже, чем власти. Почему? Рухнулимассовые иллюзии насчет коммунизма. Эмигранты воспринимались как предатели,удиравшие на Запад, где якобы люди живут как в раю, и оставлявшие массысоветских людей жить вечно в свинских коммунистических условиях. Эмиграциявыступала как разоблачение бесперспективности коммунистического рая, и массыперенесли свой гнев по этому поводу на тех, кто разоблачал этубесперспективность. Это коснулось также и "внутренних эмигрантов", включая имою ситуацию. Люди в одну кучу сваливали разнородные явления. Мое поведениеони тоже воспринимали как предательство по отношению к ним. И чем правдивееи успешнее были мои книги, тем сильнее была ненависть ко мне. Про насраспространяли слухи, будто Ольга, "злой гений", заставила меня написать"Зияющие высоты" с целью эмигрировать. Одним из аспектов реакции на мойпоступок было то, что занизили и опошлили мотивы моего поведения и утопили вмассе заурядных эмигрантов, удиравших на Запад за более жирным куском благ.Я это понимал и всячески уклонялся даже от самой мысли об эмиграции.[494] ПОСЛЕДНИЕ ДНИ НА РОДИНЕ Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Я уже попал внеподконтрольный мне поток жизни, становился марионеткой обстоятельств. Этопротиворечило всем моим жизненным установкам и привычкам. Выход из этойтревожной ситуации нашелся сам собой, помимо нашей воли. Власти решили несоздавать из меня нового великомученика наподобие Солженицына и Синявского.В конце июля нас навестил Р. Медведев (мы с ним встречались уже несколькораз до этого) и сказал, что, по его сведениям, меня решено лишитьгражданства и выслать на Запад, но без скандала, который повысил бы интереск моим книгам, а спокойно, под видом приглашения из какого-то западногоуниверситета. Я в это сообщение не очень-то поверил. Я уже подавал заявлениео разрешении на поездку в США по приглашению Йельского университета, но мнеотказали. И я решил больше никогда с аналогичными просьбами никуда необращаться. Через день после визита Р. Медведева я получил открытку из ОВИРа- из организации, занимающейся оформлением документов на поездки за границу.Я ее выбросил. На другой день у нас "случайно" появился человек, которыйякобы сопровождал свою родственницу в ОВИР и ему якобы кто-то сказал, чтомне дано разрешение на эмиграцию. Я сказал, что эмигрировать не хочу. Раноутром следующего дня к нам заявился посыльный с письменным предложениемявиться в ОВИР в неприемный день с паспортом. Он доставил нас на своеймашине туда. Там у нас отобрали паспорта и вручили "заграничные" спредложением в течение пяти дней выехать в ФРГ, в Мюнхен. Среди приглашенийиз западных университетов у меня было и приглашение из Мюнхенского. Приказание покинуть страну застало нас врасплох и ввергло в шоковоесостояние. Для нас высылка из страны была наказанием, которое было скакой-то точки зрения предпочтительнее тюрьмы и внутренней ссылки. Однакотюрьма и внутренняя ссылка должны были окончиться, и мы могли вернуться кнормальной жизни, пусть на более низком уровне. Высылка же на Запад быланавечно, мы это понимали, и это пугало нас [495] больше всего. К тому же ябыл далеко не молод, у нас была маленькая дочь. Оля знала, что с еепрофессией найти работу на Западе будет практически невозможно. На Западе унас не было никаких родных. Для нас как для глубоко русских людей жизнь внеРоссии казалась просто невозможной. Но и оставаться было нельзя. Наснеоднократно по разным каналам предупреждали, что меня постигнет та жесудьба, что и Ю. Орлова, что и в отношении Ольги будут приняты меры засоучастие в моей якобы антисоветской деятельности. Нам также "разъяснили",что высылка за границу приравнивается к тюремному заключению и что черезнесколько лет при условии "правильного поведения" мы сможем вернутьсяобратно и я смогу продолжать работать в логике в Академии наук или другомидеологически более нейтральном учреждении. Мы мало верили в такуюперспективу. Но если уж приходилось выбирать из двух зол — высылка заграницу или тюрьма, а в лучшем случае внутренняя ссылка, — то первоепредпочтительнее. И мысли о судьбе дочери тут сыграли свою роль. Мыпонимали, что в качестве моей дочери ее ожидает нелегкая судьба, если мыоткажемся от выезда на Запад. И все-таки до последней минуты мы ещенадеялись на то, что нас задержат в стране. Мы раздали все оставшиеся наши вещи и мебель нашим родственникам изнакомым. Все эти дни наша квартира была открыта для посетителей почтикруглые сутки. Спали мы урывками. Слухи о нашем отъезде распространились поМоскве. Об этом сообщили и западные радиостанции. Срочно прилетели в Москвумой сын Валерий и брат Василий. И вот в августе 1978 года мы с одним чемоданом, в котором были лишьрусские книги для нашей дочери, покинули наш дом. Нас провожали родственникии друзья. На аэродроме нас провели какими-то внутренними коридорами, чтобымы не могли показаться на виду у провожавших нас людей, — власти боялиськаких-нибудь нежелательных демонстраций. Мы были в шоковом состоянии. До последней минуты мы надеялись на то, чтонас все-таки задержат под каким-либо предлогом. Но этого не случилось. Наспод конвоем провели в самолет западногерманской компа[496] нии "Люфтганза".Мы бросили из окна самолета последний взгляд на Москву. И покинули нашуРодину. Это было наказание за преступление, которое мы не совершали. Россия самасовершила очередное преступление против своего верного сына, ученого иписателя. ПОСЛЕСЛОВИЕ Вот моя исповедь закончена. И ко мне вновь вернулось сомнение, с которымя начал ее. — Ты много месяцев мучительно переживал свое прошлое, которое, казалось,ты давно решил забыть. Написал сотни страниц. Какое людям дело до того, чтоты мерз, голодал, скрывался от КГБ, стрелял во врагов, сам был мишенью дляврагов, бросал бомбы, маневрировал в зенитных разрывах, ночи просиживал надкнигами, изобретал теории, сочинял стихи и романы, страдал от клеветы,предательств и измен близких людей, жертвовал благополучием и успехом радипринципов, терял достигнутое, разочаровывался, делал открытия, набиралсяжитейской мудрости?! Им на все это наплевать. — Ну и что, — возражаю я сам себе. — Разве ты жил для того, чтобы этилюди знали о том, как ты жил и что сделал? Нет, конечно. Главное — ты самзнаешь, что ты прожил свою жизнь достойно человека, как ты сам себе этопредставлял. Написав эти страницы, ты очистил душу. Теперь осталось сделатьодно: поставить безжалостную точку. И вот я ставлю эту точку. Одно дело — совершить отдельный кратковременныйпоступок, требующий мужества, и пережить кратковременную трудность. И другоедело — прожить всю жизнь так, как будто она и есть твой единственныйпоступок, требующий мужества и терпения. Я всю свою жизнь воспринимаю какодин поступок, растянувшийся на несколько десятков лет. Подводя итоги прожитой жизни, я хочу обратить внимание на триобстоятельства моей жизненной судьбы: 1) со мной все важнейшие отдельныесобытия случались с точностью до наоборот в сравнении с тем, для чего явроде бы был предназначен; 2) я повсюду приходил с опозданием; 3) чембольших результатов я достигал и [497] чем дальше уходил вперед, тем меньшея имел шансов быть услышанным, понятым и признанным. В самом деле, посудите сами. Я был приготовлен с рождения к деревенскойжизни, а прожил почти всю жизнь в городах. Я был приучен к семье, а обреченбыл долгие годы жить без нее. Я был воспитан в религиозном духе, а сталатеистом. Я был рожден для коллективной жизни и был идеальнымколлективистом, а был обречен на одиночество и крайний индивидуализм. Ясформировался с психологией идеального коммуниста, а всю жизнь сражался среальным коммунизмом. Я хотел стать писателем, а вынужден был оставить мысльоб этом на многие годы. Когда я достиг зрелого (мягко говоря) возраста и ужене помышлял о литературе, я стал писателем. Я собирался стать социологом, абыл вытолкнут в логику. Когда я достиг серьезных результатов в логике, я былвытолкнут из нее в социологию. Имея в юности хорошие данные в математике, япошел в философию. Я не хотел быть летчиком и хотел остаться в танковомполку, обреченном на разгром, меня вырвали из него и заставили статьлетчиком. Я всегда стеснялся быть предметом внимания других и никогда нестремился к известности, а мои первые же публикации приносили мнеизвестность. Я был рожден и приготовлен прожить примитивный жизненный циклрусского человека — одно место, одна любовь, одна семья, один выходнойкостюм, одна профессия, одна дружба, одна судьба. А стал рафинированныминтеллигентом-космополитом, менял привязанности, места, профессии, вещи. И при всем этом я приходил в новую сферу жизни и деятельности тогда,когда она теряла черты исключительности. Меня как лучшего ученика отправилиучиться в Москву с надеждой на то, что из меня получится новый Ломоносов. Нотам в это время появились тысячи будущих "Ломоносовых". Мои способности недали мне никаких преимуществ. Скорее, наоборот, они много повредили мне. Япоступил в институт, когда это стало доступно сотням тысяч самых заурядныхмолодых людей. Я попал в авиацию опять-таки в массе других молодых людей,когда авиация стала терять ореол исключительности и привилегии. Меня принялив аспирантуру, когда чуть ли не половина выпускников универ[498] ситетаполучила такую возможность. Я стал кандидатом, а затем доктором наук ипрофессором, когда это стало массовым явлением, и престиж этих рангов ититулов упал до среднего уровня. Я стал публиковаться, когда это сталозаурядным делом. Я начал свой пересмотр логики, когда в ней устроились иукрепились десятки тысяч образованных посредственностей. Я даже со своейкнигой "Зияющие высоты" выступил, когда мир был заполонен критическими иразоблачительными сочинениями. Я оказался в эмиграции, когда сотни тысячсоветских эмигрантов уже захватили все источники существования и всесредства паблисити. Одних "писателей", писавших по-русски, тут оказалосьмного сотен. А число людей, заявивших свои претензии на понимание советскогообщества, невозможно было счесть. Но что самое удивительное при этом, в целом я прошел путь, какой мне былпредназначен судьбою и какой оказался адекватным моей натуре. Я много думал о будущем моей страны и человечества, но никогда незадумывался над тем, как буду жить сам в более или менее отдаленном будущем,выходящем за рамки текущей жизни в данное время, и никогда не планировалего. Это не значит, что я был беззаботен в отношении него. Я часто егопредвидел, особенно плохое будущее, и страдал из-за этого. Но я совершалпоступки в соответствии с моими жизненными принципами, имеющими силу дляповедения в данное время, а не в соответствии с расчетами на будущее. Так,например, я предвидел плохие последствия моего бунта в 1939 году, но они неостановили меня. Я знал, что мое поведение в армии и затем в моейпрофессиональной среде после войны вредило моему положению и жизненномууспеху, но я игнорировал эти отрицательные последствия. В хрущевские ибрежневские годы я долгое время воздерживался от бунта не потому, чтопредвидел плохие последствия и хотел их избежать, а потому, что бунт тогдане отвечал принципам моей системы жизни. Я пошел на открытый конфликт ссоветским обществом вовсе не из расчета на какие-то выгоды в будущем, апотому, что не мог поступить иначе в сложившихся для меня обстоятельствах. Проблему личного будущего я принципиально исключил из проблем моейконцепции жития. Я сознательно [500] отверг более или менее отдаленную цельжизни, к которой я шел бы преднамеренно и последовательно. Тем более яотверг такую цель для всей жизни. Я думаю, что, по крайней мере, во многихслучаях, когда люди уверяют, будто они такую цель имели, они просто"переворачивают" свою жизнь во времени и результат жизни выдают за исходнуюцель. Но не буду подозревать их в преднамеренном обмане. Я же для себязаместил феномен цели жизни феноменом направления жизни, не предполагающимясную и определенную цель. Я совершал множество целесообразных действий:бунтовал, учился, разрабатывал теории, решал задачи, думал, писал. Но я немогу сказать, что все это было подчинено какой-то единой цели. Все этоукладывалось в одно направление моей личности и моего жизненного пути. Анаправление движения не есть цель. Я и сейчас иду в том же направлении, вкаком шел всю прошлую жизнь. Куда в конце концов приведет этот путь, это немоя проблема. Я получил в детстве толчок к движению, приказ "Иди!". Затем яопределил направление движения. И я иду в этом направлении несмотря ни начто, не считаясь с последствиями. Иди своим путем, и пусть другие говорятчто угодно! Иди как можно дальше! Не можешь идти, ползи! Но так или иначедвигайся! Никакой конечной цели у тебя нет.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 коляски люльки инглезина    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/shvecija/ 

Ты никогда не скажешь себе, чтодостиг того, чего хотел, и можешь успокоиться. Твой путь не имеетпринципиального конца. Он может оборваться по независящим от тебя причинам.Это будет конец твоей жизни, но не конец твоего пути. А. Зиновьев Мюнхен, 19881 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

 кровать машина для мальчика цена    
 польская плитка для ванны