Абрамов Сергей Александрович

А могло быть иначе, как вы думаете?.. Ц Меня зовут Алик Радуга, Ц вежливо кланяется Алик, переступая на песке босыми ногами. Ноги мокрые, и песок кучками налип на них. Ц Извините меня за мой вид, но я, право, не ждал встречи… Ц И зря, Ц лениво говорит джинн. Ц Мог бы и предусмотреть, ничего в том трудного нет. Говорит он на хорошем русском языке, и это не должно вызывать удивления, во-первых, потому, что дело происходит во сне, а во-вторых, потому, что джинну безразлично, на каком наречии вести товарный диалог с благодетелем-освободителем. Ц А вас как зовут? Ц спрашивает Алик, втайне и нелепо надеясь, что джинн назовёт с детства знакомое имя Ц Хоттабыч. Не тут-то было. Ц Зови меня дядя Ибрагим, Ц ответствует джинн, и Алик понимает, что напоролся на вполне оригинального, неизвестного мировой литературе джинна. И то правда: Хоттабыч Ц всего лишь один из многочисленного племени, исстари рассеянного по свету в кувшинах, бутылках, банках, графинах и прочих тюремных ёмкостях, и он уже давно обжился на грешной земле, поступил на службу, выработал себе пенсион и теперь нянчит внуков небезызвестного Вольки ибн Алёши. Дядя Ибрагим Ц из того же племени, ясное дело. Ц И давно вы в кувшине, дядя Ибрагим? Ц интересуется Алик, лихорадочно прикидывая: как мог кувшин попасть в Москву-реку? В самом деле: швырнули его в воду, вероятно, где-то в Аравии, либо в Красное море, либо чуть подале, в Чёрное. Или в Индийский океан. Или, на худой конец, в полноводную реку Нил, которая вынесла его в Средиземное море. А Москва-река берёт своё начало из среднерусских безымянных речушек, а те Ц из топей да болот… Впрочем, стоит предположить, что сосуды с джиннами по приказу великого и могучего Иблиса (или кого там ещё?) специально рассеивали по миру, чтобы впоследствии каждая страна имела хотя бы по нескольку экземпляров. Ц Давно, отрок, Ц хлюпая простуженным носом, говорит джинн, сморкается в два пальца, вытирая их о шаровары. Алик внутренне передёрнулся, но виду не подал. Ц Так давно, что сам толком не помню. Ты сделал доброе дело, отыскав меня в этой аллахом проклятой речке. Полагается приз Ц по твоему выбору. Подумай как следует и сообщи. За мной не заржавеет. А я пока покочумаю чуток. Ц Тут он сворачивается калачиком на песке, сдвигает тюрбан на ухо и начинает храпеть. Лексикон его мало чем отличается от того, каким щеголяют юные короли дворов. И Алику не чужд был такой лексикон, слыхивал он подобные выражения неоднократно, посему перевода ему не потребовалось. Раз джинн сказал: «не заржавеет», значит, выполнит он любое желание Ц как и положено джиннам! Ц не обманет, отвесит сполна. «Что бы пожелать?» Ц думает Алик, хотя думать-то незачем Ц всё давно продумано, и сон этот творился как раз ради соответствующего желания, и джинн для того из кувшина вылупился Ц вполне доступный джинн, без всякой аравийско-сказочной терминологии, незнакомой, впрочем, Алику, так как сказок «Тысячи и одной ночи» он ещё всерьёз не читал. А исподтишка, втайне от родителей Ц так терминологию не запомнишь, так только бы сюжет уловить. «Что бы пожелать?» Ц для приличия думает Алик, а на самом деле точно формулирует давно созревшее пожелание. И как только сформулировал, без застенчивости растолкал спящего джинна. Ц Я готов! Ц А? Чего? Ц спросонья не понимает джинн, протирает глаза, вертит головой. Ц Ну, говори-говори. Ц Я хочу уметь прыгать в высоту как минимум по первому разряду, Ц сказал и замер от собственной наглости. Впрочем, добавляет для ясности: Ц По первому взрослому. Ц Ого! Ц восклицает джинн. Ц Ну и аппетит… Ц садится поудобнее, начинает цену набивать: Ц Трудное дело. Не знаю, справлюсь ли: стар стал, растерял умение. Ц Ну уж и растерял, Ц льстит ему Алик. Ц И потом, я у вас не три желания прошу исполнить Ц как положено, а всего одно махонькое-премахонькое. Ц Тут он даже голос до писка доводит и показывает пальцами, какое оно «премахонькое» Ц его желаньице заветное. Ц Иблис с тобой, Ц грубо заявляет джинн, потирает руки, явно радуясь, что не три желания исполнять-мучиться, Ц покладистый клиент попался. Ц А за благородство тебе премию отвалю. Будешь, брат, прыгать не по первому разряду, а по «мастерам». Годится? Ц Годится, Ц говорит Алик, немея от восторга и слушая, как сердце проваливается в желудок и возвращается на место: ещё бы Ц пульс у него сейчас порядка пятисот ударов в минуту, хотя так и не бывает. (Сон это сон, сколько раз повторять можно…) Ц Ну, поехали. Джинн выдирает из бороды три волоса, рвёт их на мелкие части, приговаривая про себя длинное арабское заклинание, непонятное и неведомое Алику, почему он его и не запомнил, прошло оно мимо сна. Бросает волосинки по ветру, дует, плюёт опять-таки трижды, хлопает в ладоши. Ц Готово. Только… Ц тут он вроде бы смущается, не хочет договаривать. Ц Что только? Ц Алик строг, как покупатель, которому всучили товар второго сорта. Ц Да так, ерундистика… Ц Короче, папаша! Ц Условие одно тебе положу. Ц Какое условие? Ц Да ты не сомневайся, желание я исполнил Ц будь здоров, никто не придерётся. Только по инструкции такого типа желания исполняются с условием. И дар существует лишь до тех пор, пока его хозяин условие блюдёт. Ц Да не тяните вы, в самом деле! Ц срывается на крик Алик. Ц Не кричи. Ты не в степи, а я не глухой. Условие таково: будешь прыгать выше всех, пока не солжёшь Ц намеренно ли, нечаянно ли, по злобе или по глупости, из жалости или из вредности, и прочая и прочая. Ц Как так не солжёшь? Ц А вот так. Никогда и никому ни в чём не ври. Даже в мелочах. А соврёшь Ц дар мгновенно исчезнет, как не было. И плакали тогда твои прыжки «по мастерам». «Плохо дело, Ц думает Алик. Ц Совсем не врать Ц это ж надо! А если никак нельзя не соврать Ц что тогда?» Ц А если никак нельзя не соврать Ц что тогда? Ц спрашивает он с надеждой. Ц Либо ври, либо рекорды ставь. Альтернатива ясна? Ц Куда яснее, Ц горестно вздыхает Алик. Ц А чего ты мучаешься? Я тебе ещё лёгкое условие поставил, бывают посложнее. Дерзай, юноша. Вперёд и выше. «Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена!» Так, что ли, в песне? Ц Так. Ц А раз так, я пошёл. Ц Куда? Ц Документы себе выправлю, на службу пристроюсь. Где тут у вас цирк помещается? Ц Есть на Цветном бульваре, Ц машинально, ещё не придя в себя, отвечает Алик, Ц есть на проспекте Вернадского Ц совсем новый. Ц Я на Цветной пойду, Ц решает джинн. Ц Старое Ц доброе, надёжное, по опыту сужу. Буду иллюзионистом… И уходит. И Алик уходит. Одевается, влезает по откосу, идёт во двор: пора завтракать и Ц в школу. И сон заканчивается, растекается, уплывает в какие-то чёрные глубины, вспыхивает вдалеке яркой точкой, как выключенная картинка на экране цветного «Рубина». И ничего нет. Темнота и жар. 3 А потом начинается второй сон. Будто бы идёт Алик в лес. А дело происходит в Подмосковье, на сорок шестом километре Щёлковского шоссе, в деревне Трубино, где родители Алика третий год подряд снимают дачу. Леса там, надо сказать, сказочные. Былинные леса. Как такие в Подмосковье сохранились Ц чудеса! И вот идёт Алик в лес по грибы Ц любит он грибы искать, не возвращается домой без полного ведра Ц и знает, как отличить волнушку от маслёнка, а груздь от опёнка, что для хилого и загазованного горожанина достаточно почётно. Долго ли, коротко ли, а только забредает Алик невесть куда, в чащу тёмную, непролазную. Думает: пора и честь знать, оглобли поворачивать. Повернул. Идёт, идёт Ц вроде не туда. Неужто заблудился? Прошёл ещё с полкилометра. Глядь Ц избушка. Похоже, лесник живёт. Продирается Алик сквозь кусты орешника, цепляется ковбойкой за шипы-колючки на диких розах, выбирается на тропинку, аккуратно посыпанную песком и огороженную по бокам крест-накрест короткими прутиками. Топает по ней, подходит к избушке Ц свят-свят, что же такое он зрит? Стоит посередь участка малый домик, песчаная тропка в крыльцо упирается, окно раскрыто, на подоконнике Ц горшок с геранью, ситцевая занавеска на ветру полощется. Изба как изба Ц на первый взгляд. А на второй: вместо фундамента у неё Ц куриные ноги. Не натуральные, конечно, а, видно, из дерева резанные, стилизованные, да так умело, что не отличить от натуральных, только в сто раз увеличенных. «Мастер делал, умелец», Ц решает про себя Алик и, не сомневаясь, подымается по лестнице, стучит в дверь. А оттуда голос Ц старушечий, сварливый: Ц Кого ещё чёрт принёс? Ц Откройте, пожалуйста, Ц жалобно молит Алик. Дверь распахивается. На пороге стоит довольно мерзкого вида старушенция Ц в ватнике не по-летнему, в чёрной суконной юбке, в коротких валенках с галошами, в шерстяном платке с рыночными розами. «Движенья быстры, лик ужасен» Ц как поэт сказал. Ц Чего надо? Ц спрашивает. Ц Извините, бабушка, Ц вежливо говорит Алик Ц умеет он быть предельно вежливым, галантным, знает, как действует такое обращение на старших. Ц Прискорбно беспокоить вас, сознаю, однако, заблудился я в вашем лесу. Не подскажете ли любезно, как мне выбраться на дорогу к деревне Трубино? Факт, подействовало на грозную бабку. Явно смягчилась она, даже морщин на лице вроде меньше стало. Ц Откуда ты такой вальяжный да куртуазный? Ц интересуется. «Ну и бабулечка, Ц удивляется Алик, Ц лепит фразу с применением редкого ныне материала». Ц Школьник я, бабушка. Она с сомнением оглядывает его, бормочет: Ц «Ноги босы, грязно тело, да едва прикрыта грудь…» Не похоже что-то… Ц Некрасов в другое время жил, Ц терпеливо разъясняет Алик, не переставая изумляться бабкиной могучей эрудиции. Ц Нынче школьники вполне прилично выглядят. Ц Да знаю… Это я по инерции… Проклятое наследие… А учишься-то как? Ц На «хорошо» и «отлично». Ц Нешто без двоек обходится? Ц Пока без них. Ц Тогда заходи. В горнице чисто, полы выскоблены, пахнет геранью, корицей и ещё чем-то, что неуловимо знакомо, а не поймать, не догадаться, что за аромат. Стол, четыре стула, лавка, крытая одеялом, скроенным из пёстрых лоскутов. Комод. Кружевные белые салфетки. Кошка-копилка. Цветная фотография кошки с бантиком, прикнопленная к стене. На комоде Ц жёлтая суперобложка польского фотоальбома «Кошки перед объективом». На одеяле Ц живая чёрная кошка. Смотрит на Алика, глаза горят, один Ц зелёный, другой Ц красный. У стены Ц русская печь. Ц Холодно, Ц неожиданно говорит бабка. Ц Что вы, бабушка, Ц удивляется Алик. Ц Жарко. Обещали, что ещё жарче будет: циклон с Атлантики движется. Ц С Атлантики движется, за Гольфстрим цепляется, Ц частит бабка. И неожиданно яростно: Ц А мы его антициклоном покроем, чтоб не рыпался. «Сумасшедшая старуха», Ц решает Алик, но вежливости не теряет: Ц Ваше право. Ц То-то и оно, что моё. Ты, внучёк, подсоби старой женщине, напили да наколи дровишек, протопи печку, а я тебя на верную дорогу наставлю: всю жизнь идти по ней будешь, коли не свернёшь. Ц Мне не надо на всю жизнь. Мне бы в Трубино. Ц Трубино Ц мелочь. В Трубино ты мигом окажешься, вопроса нет. Сходи, внучёк, во двор, наделай чурочек. Алик пожимает плечами Ц вот уж сон чудной! Ц спрашивает коротко: Ц Пила? Топор? Ц Всё там, внучёк, всё справное, из легированной стали, высокоуглеродистой, коррозии не подверженной. Коли Ц не хочу. «Ох, не хочу», Ц с тоской думает Алик, однако идёт во двор, где и вправду стоят аккуратные козлы, сложены отрезки брёвен, которые и пилить-то не надо: расколи и Ц в печь. И топор рядом. Обыкновенный топор, какой в любом сельпо имеется; врёт бабулька, что из легированной стали. Поставил полешко, взял топор, размахнулся, тюкнул по срезу Ц напополам разлетелось. Снова поставил, снова тюкнул Ц опять напополам. Любо-дорого смотреть такой распрекрасный сон, тем более что в реальной действительности Алик топора и в руках не держал. В самом деле: зачем топор в московской квартире с центральным отоплением? Вздор, чушь, чепуха… Нарубил охапку, сложил на левую руку, правой прихватил, пошёл в горницу. Ц Ах, и молодец! Ц радуется бабка. Ц Теперь топи. Свалил у печки дрова, открыл заслонку. Взял нож, нарезал лучины, постелил в печь клочок газеты, уложил лучину, сверху полешек подкинул. Чиркнул спичкой Ц занялось пламя, прихватило дерево, затрещало, заметалось в тесной печи. Алик ещё полешек доложил, закрыл заслонку. Ц Готово. А бабка уже котёл здоровенный на печь прилаживает. Ц Варить что будете, бабушка? Ц Тебя, внучёк, и поварю. Согласен? «Ну, вляпался, Ц думает Алик, Ц эту бабку в психбольницу на четвёртой скорости отволочь надо». Но отвечает: Ц Боюсь, невкусным я вам покажусь. Сухощав да ненаварист. В Трубино в продмаге говядина неплохая… Ц Ох, уморил! Ц мелко-мелко хохочет бабка, глаза совсем в щёлки превратились, лицо, как чернослив, морщинистое. А зубы у неё Ц ровно у молодой: крепкие, мелкие, чуть желтоватые. Ц Да какая ж говядина с человечиной сравнится? Ц Вот что, бабушка. Ц Алик сух и непреклонен. Ц Дрова я вам наколол, разговаривать с вами некогда. Показывайте дорогу. Обещали. Бабка перестаёт смеяться, утирает рот ладошкой, платок с розами поправляет. Говорит неожиданно деловым тоном: Ц Верно. Обещала. И от обещаний своих не отказываюсь. Будет тебе дорога, только сперва отгадай три загадки. Отгадаешь Ц выведу на путь истинный. Не сумеешь Ц сварю и съем, не обессудь, внучёк. Ц Это даже очень мило, Ц весело соглашается Алик. Ц Валяйте, загадывайте. Бабка опять хихикает, ладони потирает. Ц Ох, трудны загадки, не один отрок из-за них в щи попал. Первая такая: без окон, без дверей Ц полна горница людей. Каково, а? Ц Так себе, Ц отвечает Алик. Ц Огурец это. Ц Тю, догадался… Ц бабка ошеломлена. Ц Как же ты? Ц Сызмальства смышлён был, Ц скромничает Алик. Ц Тогда вторая. Потруднее. Два конца, два кольца, в середине Ц гвоздик. Ц Ножницы. Ц Ну, парень, да ты и впрямь без двоек учишься. Ц У неё уж и азарт появился. Ц Бери третью: стоит корова, мычать здорова, трахнешь по зубам Ц заревёт. Что? Ц Рояль. Ц А вот и не рояль. А вот и пианино, Ц пробует сквалыжничать бабка. Ц А хоть бы и фисгармония. Ц Алик твёрд и невозмутим. Ц Однотипные музыкальные инструменты. Где дорога? Бабка тяжело вздыхает, идёт к двери, шлёпая галошами. Алик за ней. Вышли на крыльцо. Бабка спрашивает: Ц Есть у тебя желание заветное, неисполнимое, чтобы, как червь, тебя точило? Ц Есть, Ц почему-то шёпотом отвечает Алик, и сердце, как и в первом сне, начинает биться со скоростью хорошей турбины. Ц Хочу уметь прыгать в высоту по первому разряду. Бабка презрительно смотрит на него. Ц Давай уж лучше «по мастерам», чего мелочиться-то? Ц Можно и «по мастерам», Ц постепенно приходит в себя Алик, нагличает. Ц Плёвое дело. Ц Бабка вздымает руки горе, и лицо её будто разглаживается. Начинает с завываньем: Ц На дворе трава, на траве дрова, под дровами мужичок с ноготок, у него в руках платок Ц эх, платок, ты накинь тот платок на шесток, чтобы был наш отрок в воздухе лёгок… Ц Что за бредятина? Ц невежливо спрашивает Алик. Ц Заклинанье это, Ц обижается бабка. Ц Древнее. Будешь ты теперь, внучёк, сигать в свою высоту, как кузнечик, только соблюди условие непреложное. Ц Что за условие? Ц Не солги никому никогда ни в чём… Ц Ни намеренно, ни нечаянно, ни по злобе, ни по глупости?.. Ц Ни из жалости, ни из вредности, Ц подхватывает бабка и спрашивает подозрительно: Ц Откуда знаешь? Ц Слыхал… Ц туманно говорит Алик. Ц Соблюдёшь? Ц Придётся. А вы, никак, баба-яга? Ц Она самая, внучёк. Иди, внучёк, указанной дорогой, не сворачивай, не лги ни ближнему, ни дальнему, ни соседу, ни прохожему, ни матери, ни жене. Ц Не женат я пока, бабушка, Ц смущается Алик. Ц Ну-у, эта глупость тебя не минует. Хорошо Ц не скоро. А в Турбино своё по той тропке пойдёшь. Бывай, внучёк, не поминай лихом. И Алик уходит. Скрывается в лесу. И сон заканчивается, растекается, уплывает в какие-то чёрные глубины, вспыхивает вдалеке яркой точкой, как выключенная картинка на экране цветного «Рубина». И ничего нет. Темнота и жар. 4 И тогда начинается сон третий. Будто бы пришёл Алик в мамин институт. Мама Ц биолог, занимается исследованием человеческого мозга. «Мозг Ц это чёрный ящик, Ц говорит ей отец. Ц Изучай не изучай, а до результатов далеко». «Согласна, Ц отвечает ему мама. Ц Только с поправкой. Чёрный ящик Ц это когда мы не ведаем принципа работы прибора, в нашем случае Ц мозга, а данные на входе и выходе знаем.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Переоделся в пустой раздевалке. Никто сюда не заглянет. Нянечка информировала: безлюдно в школе. Половина учителей в отпуск разошлись, а остальные Ц кто не успел уйти Ц раньше полдня не заявятся: нечего им здесь делать. Притащил из подсобки в зал маты: тяжело, конечно, одному, но посильно. Установил стойки. Высоту определил: сто семьдесят пять сантиметров. На ней вчера впервые споткнулся, с неё и шагать решил. Размялся хорошенько. Отмерил разбег. Пригляделся, где толкаться станет. Пару раз с места на планку замахнулся: вроде руки-ноги шевелятся. Можно начинать. Разбежался, стараясь держать шире шаг, толкнулся в полную силу Ц шёл, как на рекорд. И прошёл над планкой Ц не шелохнулась она. Полежал на матах, улыбался, смотрел на высокий потолок Ц весь в грязных разводах, как небо в облаках. Лето Ц время ремонтов. Забелят маляры облака на потолке Ц смотреть не на что будет. Вскочил, снова разбежался, полез на высоту и… Что за чертовщина: только что одолел планку с привычной лёгкостью, а сейчас Ц вот она, лежит рядом на матах. Почему? Ц Левая нога у тебя, как чужая… Резко вскочил с матов: кто сказал? У стены на низкой скамеечке сидел Бим. Алик уставился на него, спросил глупо: Ц Откуда вы взялись? Ц Из двери, Ц сказал Бим и встал. Ц Будем прыгать по порядку. Начнём с техники. Она у тебя минимум пять сантиметров съедает. Спусти планку на метр шестьдесят. Ц Не мало ли? Ц попытался сопротивляться Алик, но Бим мгновенно пресёк сопротивление: Ц В самый раз. Не до рекордов пока. И не спорить со мной! И Алик покорился Биму. Более того: покорился с непонятной радостью, как будто отдавал свою судьбу в хорошие руки. Как щенка. Только спросил: Ц Как вы думаете, что-нибудь получится? Ц Из чего? Ц не понял Бим. Ц Ну, из меня… Бим по-прежнему недоумевал: Ц Ты же прыгал на двести пять сантиметров? Ц Прыгал… Ц не объяснять же ему, с чьей помощью прыгал. Ц А будешь выше. Иначе я на тебя время не тратил бы. И чтоб осенью обставить Пащенко! Не как вчера… Ц А откуда вы знаете про вчера? Ц спросил и сам удивился: что ни вопрос Ц глупость несусветная. А ведь вроде малый Ц не дурак… Ц На трибуне сидел, Ц язвительно сказал Бим. Ц Ряд двенадцатый, место тридцать второе. Ещё вопросы ожидаются? Ц Нет, Ц засмеялся Алик. Легко засмеялся, без напряжения. Как будто и не было вчерашнего провала и жизнь начиналась только сейчас Ц в этом светлом и прохладном школьном зале. Ц А раз так, начнём помаленьку. И они начали. И тренировались всего полтора часа; больше Бим не разрешил. Сказал: Ц Хватит надрываться. Нагрузки надо прибавлять постепенно. Придёшь завтра в десять ноль-ноль. Идею уяснил? Ц Уяснил, Ц ответил Алик. А после обеда закрылся в своей комнатёнке и написал стихи. Такие. Один сантиметр Ц как прелюдия боя. Один сантиметр Ц и кончается планка. Разбег и… паденье, как плата за плавность Полёта. А планка уже под тобою… Трибуны кипят торопливой рекою Под небом, смешно облаками измятым. Один сантиметр остаётся невзятым. Один сантиметр до чужого рекорда. Так в планах Ц как с планкой. И в спорах Ц как в спорте: Без жалости схватка и без сантиментов. Но вдруг не хватает всего сантиметра (Проклятая планка!..) для взятья рекорда. И что остаётся? Постыдность побега? Беспечность уступки? Покорность расплаты? Нет! Снова упрямо взлетаешь над планкой… Какое желанное слово: победа! Прочитал себе вслух, подумал: неплохо получилось. И главное, с ходу, залпом. Есть, конечно, шероховатости, рифма не везде удалась. Отец скажет: мыслишка Ц из банальных. Так ведь не для печати писал Ц для себя. А для него сия банальная мыслишка сейчас Ц самая важная, самая главная. Кто прыгнет выше Радуги? Да сам Радуга и прыгнет. Сам. Без помощи вещих снов, без мистики, без антинаучной фантастики. А кто не верит Ц пусть кусает локти: приятного аппетита. На радостях позвонил Дашке. Ц Ты дома? А я стих написал… Ц Ой, Алик, прочитай! Ц Когда? Ц Немедленно. Ц Тогда жду тебя во дворе через минуту. Ц Через полминуты… Ц повесила трубку. Через полминуты Ц это он успеет. Сунул в карман листок со стихами, хлопнул дверью Ц чуть штукатурка не обвалилась. Помчался вниз, перепрыгивая сразу через три ступеньки Ц всё-таки шестой этаж, а не четвёртый, у Дашки Ц преимущество в расстоянии. Бежал Ц улыбка в поллица. Шуму Ц на весь подъезд, как только жильцы терпят. Выскочил во двор, а Дашка уже стоит ждёт, тоже улыбается. Ох, и счастливый же человек, этот Алик Радуга, позавидовать можно!.. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15