Черняк Виктор

Лакоста придержи, онкусается, если только для нас самих раздобудь подешевле. Оформлять небудем! Зачем твою фамилию светить! Ты ж выездной, небось? — Мордасовзажмурился и обласканный клиент отметил, что у Мордасова длинные ресницы изажмурившись, приемщик напоминает кота после сытного обеда. С тех пор и пошло. Товар Шпындро тащил Колодцу. Ездил на электричкераз в месяц, а если припирало, звонил Мордасову из автомата и сообщал своюнужду. Время летело, год к году, как костяшки на счетах… Сейчас Шпындро, умевший приноравливаться к разным людям и угождать имлюбой именно данному типу лиц речью, размышлял, глядя на фирмача: — Разумеется, преимущества очевидны. Комплектность… стыкуется сотечественными технологиями… Постараюсь разобраться быстрее, но… нескрою, есть и опасения… Мутноглазый купец — попивает в Расее коробейный иноземец изслабовольных — кивал и улыбался. Шпындро про себя радовался, что теперьвошли в моду тонюсенькие часы: таких пару, а то и боле вполне можноупрятать в хлипкой папке с деловыми бумагами. Купец распрощался, пятясьвыскользнул, как много лет назад ханыга в мордасовском комке под взглядомМордасова. Купец давно уверовал: унижение оплатят сторицей, можно ипогнуться. До обеда Игорь Иванович к папке не притрагивался, а как толькострелки показали половину первого, рассеянно сунул папку под мышку исбежал вниз к своей "шестерке", будто спешил перекусить в блинную напервом этаже ветхого особняка, славившуюся отменными соусами и похожемясным, а не хлебным фаршем. Не доезжая метров пятисот до блинной,остановил машину и раскрыл папку, не забыв бросить опасливый взгляд взеркало заднего вида: так и есть одна пара, две — не скупится, а тут вкармашке еще третья и — ба! — четвертая! Шпындро прикинул, что приобрететна внезапную тысячу и тут же увидел очки на кончике носа Колодца, услышалего с посвистом голос: "Чичас мы вам отслюним!", ощутил запах кожипотертого бумажника, заколотого английской булавкой, трухлявого, никак непредположить, что водившегося с сотенными. Шпындро отыскал взглядом телефон-автомат, набрал номер магазина.Трубку цапнула Настурция; хоть и много лет прошло и Настурция не разподтверждала делом, что доверять ей можно, бдительности Шпындро не терял,зацепил ушком трубки погнутый рычаг и потянул вниз, снова вложил двушку,зная, что теперь подключится собственноручно Колодец, так и вышло.Мордасовское "алло-о-э!" прозвучало так напористо и величественно, будтообладатель голоса царил в наиважнейшем учреждении, где решались судьбыстраны. Шпындро, не здороваясь и не представляясь перешел к делу. Баня…сегодня… в семь, что означало: сегодня в семь у ларька Союзпечати напротивоположной от комиссионного стороне пыльной площади состоитсяпередача товара. Шапочку брать? По-прежнему величественный голос Мордасова увереннопреодолевал расстояния, пренебрегая низким качеством связи. Вопрос прошапочку означал: тысячное дело или менее того. Брать! Шпындро снова подвесил трубку за, будто жеванное стальнымичелюстями, перекрученное ушко и уставился на исцарапанную гвоздем покраскукабины; восклицательные знаки похабных изречений напомнили о быстроутекающем времени обеда в частности и жизни в целом — опозданий Шпындросебе не позволял — "шестерка" рванула с места к блинной. Обслужили споро и ласково: календари делали свое дело, а в этомянваре Шпындро расщедрился — покос привалил обильный и одарил директрисутканым календарем с вышитыми золотыми нитками цифрами дней. За стол кИгорю Ивановичу никого не подсаживали и он вполне искренне отмечал: нигдев мире за рубль с копейками так не поесть. Чай ему заваривали с жасмином,не таясь, и обычные люди поводили заинтересованно, но и стыдясь, носами иделали вид, что ничего не замечают; сразу видно такому, как Шпындро,положено. Чего тут спорить! Костюм, осанка, галстук, медленные движения,промытость и благополучие производили сильное впечатление. Воспитанныйклиент всегда протягивал заранее заготовленные два рубля, делая вид, чтоожидает сдачи, а потом, будто вспомнив важное, махал рукой, мол, не надо,и поднимался, не забывая задвинуть за собой стул, как того и требовалиправила хорошего тона. Сегодня Колодец отмечал День возвращения, тот именно день, когда егодолжники, взявшие рубль, тащили полтора. Мордасов давно убедил себя, чтоперейти к рублевой, то бишь двойной, наценке — все ж инфляция ощущалась -и как раз сегодняшний День возвращения обещал стать этапным. Первымпоявился Стручок — серо-зеленоватый мужичок в неизменных кирзовыхсапожищах, обляпанных первосортной грязью даже тогда, когда уж месяц дождяне видывали. Колодец сбросил долг в ящик, смерил Стручка ласковым, нострогим взглядом, как учитель в школе, пекущийся о судьбах вверенныхмальцов, но не слишком верящий в судьбоносную щедрость их будущего,наставил: "Стручок! Скажи братве — ужесточаю хозрасчет — теперь взялрубль, гони два и тэпэ. Жизнь дорожает и я не могу отклоняться от еемагистральных путей. Могут неверно понять…" Колодец хихикнул. Стручокмолчал, с подошв сапог отколупывалась густо-коричневая грязь и рассыпаласьв прах у кривых ног вечного должника. Настурция ухватила совок, веник, демонстративно обмела носки сапогСтручка, и Мордасов присовокупил: "Где еще, Стручок, красивые женщины такза тобой станут ухаживать? Где?" Стручок покорно признал — нигде! Мордасов выдал Стручку трояк. "Не забудь, в День возвращения пришлешьшестерик. И не митингуйте! Больше вас никто затаривать деньгой непрельстится, это я только, по доброте души, зная, что вам не на разгул, аболезнь у вас такая, а топтать больного человека — грех, все одно, что налекарство зажать". Настурция ссыпала грязь с совка в пластмассовое ведро, а Колодец ужевперился яростно в открывающуюся дверь. Туз треф возник бесшумно, будтовлился, как жидкость. Прозвище заработал за крупно вьющиеся кольцасмоляных кудрей, впрямь напоминающие трефовую масть. Туз треф — детина поддва метра, в прошлом спортсмен, а теперь один из верных клиентовМордасова, — мялся посреди комнаты. — Та-а-к! — Протянул Колодец голосом, всего-то поколение назадпредвещающим неминуемые розги, а то и шомпола. — Смотри, Настурция, насосчастливил Туз треф. Невиданная честь! — Мордасов зыркнул на Стручка,застывшего в немом предвкушении расправы. — Мотай отседова, а то без тяалкашня к повестке дня приступит. Стручок понуро застучал сапогами. Туз замер, широко расставив ноги, и казалось, не приближаясь кприлавку, мог длиннющей рукой ухватить за шиворот Мордасова и без трудазапихнуть в ведро, куда Настурция только что опорожнила совок. Колодец извлек блокнот, толстый, в тисненном переплете, дареныйШпындро, сверил записи, открыл чернильную коробочку с пропиткой дляпечати, ткнул печать в фиолетовое чавканье и подул, будто вознамерилсяпоставить магазинную отметину на лоб Тузу треф. Настурция исчезла: мужчин надо оставить наедине. Заглянул некстатисдатчик вещей и Колодец гаркнул: "Приема нет! Бланки смылились. Послеобеда!". Клиент покорно притворил за собой дверь. — Туз! — Колодец шваркнул в сердцах печать на открытую страницужурнала. — Ты пропустил три Дня возвращения! Подряд! Хамишь! Мне что,бегать за тобой? Может в милицию настрочишь?! Туз мотал туда-сюда холщевую торбу, слушал, будто не его костиперемывали, вертел головой, проходясь глазами по верхам шкафов, мохнатымот пыли. — Платить собираешься? — Колодец взгромоздился на высокий табурет. Вдверь с улицы сунула нос подружка Настурции из магазина всякой всячинынапротив, сообщила на бегу, что для Притыки имеется парфюм. — И мне пяток упаковок пришли, — оборвал Колодец и вернулся к Тузу. -С тебя пятнаха! — Я взял-то пятерку, — ожил Туз треф и рука его юркнула в зев торбы. — А штрафные санкции! — Загремел Мордасов. Все ж законно хороводитьсясо Шпыном, словечек поднабрался, глядишь и Туза проняло, что Колодец нематерно вразумляет, а ввернул резоны из далекого прошлого Туза, когдапрыгун или швыряла тяжестей еще в приличных числился. Туз охнув, будто проглотив стакан первача, выдернул из торбыникелерованный кран. — Американский! Вишь, маде уса. Только не поет! А так все исполняет.В погашение долга. Такой кран сотню потянет. — Ты чё сдурел! — Колодцу кран приглянулся и возмущение он выплеснулв педагогических целях. — Чё мне кран? На цепочку да на шею! Капусту гони! — Титановый мерекали, — пробурчал Туз треф, — вечный… — Вечный?! — взревел Мордасов. — На черта мне вечный? Я-то не вечный.Эх, Туз, — планомерно остывал Колодец, — к вам, как к людям, к братанам поневзгодам, а ты… клади сюда и запомни: День возвращения для всех один,как Пасха, как Первомай, ты мне свои порядки не устанавливай и броськрутню с компенсационными сделками, — опять возблагодарил выучку Шпындро,- взял монету, монету и гони! Колодец погладил кран: куда ему? У него дома все стены в кранах!подарит кому нужному, или загонит, а за услугу попросит чего, всегда нехватает то одного, то другого, гонишься как за солнечным зайчиком, вот инакрыл, прижал ладонью, а глянь — зайчик уж над головой пляшет, сноватянись, соответствуй, иначе сомнут. Настурция выглянула из-за желтой занавески, увидела кран, поняла, чтонаступило примирение и высоко подняв голову павой — перед Тузом треф ещене стыд покрасоваться, хоть и покореженный, а видный мужик, — заняла своеместо за прилавком. Колодец утратил интерес к визитеру, играл краном, как младенец новойигрушкой. Туз не уходил и Мордасов знал, что попросит шельмец в долг, нона помощь не спешил, пусть помается, привыкли, чуть что открытый кредит,пусть вобьет в башку — с Мордасовым не пофинтишь. — Трояк дашь? — поборол смущение Туз, укоряющий себя, что не успелсмиренно поклянчить еще до появления Настурции. Колодец нагнулся, швырнул на прилавок три железных рубля и углубилсяв чтение журнала. Настурция нырнула за занавеси, вернулась с жбаном кваса,только что принесенного со станции бабкой Рыжухой, которой Настурцияоставляла колготки для дочери, промышлявшей грехом в городе. Навроде жуетих? изумлялась Настурция. Такое производство у ей, ответствовала Рыжуха небез смятения и регулярно доставляла ледяной квас об жаркую пору, а зимой,что бог с лотка пошлет. Колодец лениво перевернул страницу, знал, что Туз треф без прощаньяне уйдет. — Возвернешь шесть! — Хорош кран, ничего не скажешь, так и хочетсятрогать каждую минуту. Туз треф медленно осознавал приговор, торговаться не привык, ноденьги не ворованные, с каждым днем доставались все труднее, опять же игорючее взлетело в цене, как стрелка на силомере в парке уйму лет назад,когда Туз треф в рот не брал и загонял стрелку под самый верх столба сделениями. — Прием окончен, — Колодец рубанул ребром ладони по прилавку. -Перестройка, Туз! Мы, как все, в едином порыве. Пыльная комната опустела, Настурция хлебала квас: не боится Мордасовничего, а она боится — деньги в рост! — тут надо силу духа иметь. Зато тыспишь спокойно, посмеивался Колодец, хоть и сам спал дай бог, из пушкипали, не моргнет. Или жить или бояться. Одно из двух. Давно они этообсудили с Настурцией. Притыка — девка заглядение, ей отовсюду валится, аКолодец вынужден заботиться о себе сам. Мордасов припомнил свидание,оговоренное со Шпындро, заглянул в бумажник — только девять сотен. — Дай триста! Настурция оторвалась от кружки кваса, полезла за деньгами. — А лучше пятихатку, — поправился Мордасов, — выездного встречаю, уних семь пятниц на неделе и всегда им мало. Народец! Государственныелюди… — Не все же, — Настурция протянула деньги, припоминая пламенный романс одним выездным позапрошлым летом. — Не все? — взметнул бровь Колодец. — Если и не все, только состраху, как ты. Какую щель узрят, нырь в нее и пошел деньгу помпой качать.Понятное дело, если такие возможности только за то, что ты ездишь по белусвету, у всякого душа дрогнет. Не пойму, за что им такая привилегия?.. — Они языки знают, — попыталась оправдать Настурция. — Языки?! Не смеши! — Колодец запрятал деньги, заколол бумажникбулавкой. — Шпын вроде Туза, тоже тут мне читал инструкцию к плейеру,вроде как маде уса получалось, я все ж два курса откукарекал — кумекаю… Мордасов затосковал: не кончил институт, не вырвал диплом, коптиттут, рубли ссужает, а такие, как Шпын страну представляют за пределами,тьфу! И рассказы их понапридуманные, насквозь фальшивые, а сам в пакетлезет и ручки пригоршнями на свет божий извлекает. Совмещаются же в одноми том же человеке идеалы прозрачно хрустальные и… ручки по пятеркезагонять, а если паркер с допбаллоном меньше чирика ни-ни. Мордасовприпомнил первое крупное столкновение с Игорем насчет одноразовыхзажигалок, оба характер держали, завелся тогда Колодец из-за тайваньскихчасов, что Шпын отвалил ему в подарок. Такие не пользую, криво усмехнулсяМордасов, а за чертвертной толкну, если желаешь. За четвертной? Шпындро побледнел и ни слова не говоря забрал часы -Мордасов враз расшифровал разочарование спикуля, знал, отчего уныние:Шпындро этой парой пускал пробный шар и вышло, что тайваньские часы нетовар, а Мордасов безжалостно добил: им цена трояк и тот рваный, дажедетвора брезгует… Потом и сцепились в подсобке насчет одноразовок, оралидо хрипоты, а Настурция бегала к Рыжухе за квасом, чтоб охладить крикунов;через месяц про ругань забыли и все покатилось, как заведено. Языки! Колодец помнил, как прошлым летом заскочил с Игорем по случаю кприятелю Мордасова на видуху попялиться, а там лента в самой серединефильма в разгар пальбы и напряжения вдруг без перевода пошла; Мордасовтолкнул в бок Шпындро, мол, давай, толмач, разъясняй сирым, все притихли,Шпындро тяжело вздохнул, пробормотал невразумительное, а дальше напомнилрыбу, выброшенную на берег — только рот разевал да таращил глаза.Идиоматики многовато, пробурчал Шпын и сник. Языки! Мордасов еще раз проверил накрепко зашпиленный булавкой ветхийбумажник, любил старую вещицу, с ним начинал, из суеверных соображений непроменял бы на чистого крокодила или змею, хоть и даром достающиеся.Бумажник Колодцу счастье приносил — факт, в нем вроде, как сила и везениеего упакованы, вроде жизни Кащея в игле. Языки! Колодец глянул в упор — Настурция отвела глаза. Еще смущается, неразучилась. Колодец стащил очки, принялся протирать стекла замшевымлоскутом, перед глазами поплыло, в размытости очертаний возник Шпындро,высокий, худой, с улыбками на любой вкус, холодноватый, будто только чторазразившийся многозначительно: такая у нас миссия… Миссия! Языки! Чертбы их побрал! Колодец нацепил очки на близорукие глаза. — За державу обидно! — Потертый бумажник скользнул во внутреннийкарман. Настурция вытаращила глазищи: Шпындро ей нравился и сейчас девицауяснила, почуяла женским нюхом, что гнев Мордасова направлен противнеизменно вежливого, тихоголосого москвича. Настурция случалось мечтала,склонясь над пыльным прилавком, как вышагивает под руку с Игорем в далекойстране и блики с промытых до нереального блеска витрин скачут по ее лицу,она виснет на руке любимого крепкой, натренированной теннисными махами, иприлепляется к витрине и просительно показывает глазами, то на сумкуматовой кожи, то на вечернее платье несусветной цены, Игорь поддаетсяминутной слабости, заводит избранницу в дорогущий магазин, но, толькозавидев продавца, дает задний ход, молниеносно пересчитав, сколько жемелкого высокорентабельного при перепродаже товара можно приобрести вместосумки, если приглядеться не очень-то и красивой, даже тяжелой очертаниями,определенно не пойдущей Настурции. — Зинка про парфюм забегала? — Настурция откинулась и лицо ее принялото надменное выражение, с которым Настурция встречала нескромные взглядымужчин и с которым забиралась в машины ухажеров южных кровей. Колодец откипел, посмотрел сквозь напарницу и вышел на пыльнуюплощадь, через пять шагов налетел на тройку:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32