4. Научный комментарий — Семенов Юлиан Семенович

…Теперь оба Ц и Маяковский, и Григорий Иванович Ц осторожно охотились за «девяткой», поскольку «двойка» не интересовала ни того, ни другого, Ц в «девятке» партия. Ты положишь ее, сказал себе Маяковский, ощутив тепло, разливающееся по пальцам; они были ледяными с того дня, как он написал письмо и сунул его в карман пиджака, поняв, что отступление теперь невозможно, Ц игра с самим собою, недостойно; Арагон прав: проигрывать можно только один раз. Ты положишь «девятку», сказал он себе, выйдешь из подвала и позвонишь Николаю Бухарину… А что он сейчас может сделать? Сидит в Наркомтяжпроме, отринут Политбюро, ему еще хуже, чем мне; но почему, почему он не стоял насмерть в борьбе за нэп и кооперацию, это же Ленин, его Завещание… Маяковский ощущал требовательную собранность; мысль о том, что предстоит, каким-то чудодейственным образом исчезла, остался желтоватый шар слоновой кости на шершавой зелени бильярдного стола, прищур глаза, совмещение линии между «своим» и «девяткой», замысел, что должен стать действом, когда «свой» попадет именно в ту точку «девятки», которая и сообщит удар кия остальной массе шара, и он прочертит единственную возможную Ц из тысяч возможных Ц траекторию и окажется в лузе. Но победив, ты снова станешь думать о том, что в письме надо исправить несколько слов, Ц именно в словах сокрыта главная тайна, исповедь, призыв… Какое счастье, что не все и не сразу понимают Слово, иначе б Пушкин погиб раньше, и Лермонтов, и Блок. Целься дольше, сказал он себе, это так важно растягивать каждое мгновение, пока ты принадлежишь себе, а не досужему суду оставшихся. Ц Как, Григорий Иванович, Ц спросил Маяковский, прищурливо глядя на шар, Ц верно я целю? Ц Надо отвечать? Или Ц промолчу? Ц Не хочется врать, Ц убежденно сказал Маяковский. Ц А Ц кому хочется? Ко лжи понуждает дурной закон да собачья жизнь. Ц Ну, а к правде? Что подвигает человека к правде? Ц Горе, Ц ответил маркер. Ц Человек лишь в страдании чист, греха бежит… Ц Ерунда это, Григорий Иванович. В горе человек слаб и мал, он только в счастье совестлив. И Ц забил шар, как и первый, с клацем, когда приказал себе переломить партию. Зачем? Огорчил старика, не надо бы… Положив на стол кий, закурил: Ц В другой раз приду, отыграетесь, тогда и сочтемся… Ц Форы больше давать не стану, набрали силу, по хорошему разряду выступаете, Владим Владимыч… …На площадке возле Камерного театра мальчишки гоняли резиновый мяч; лица одержимые, взрослые; откуда такая испепеляющая тяга к победе? Почему обязательно надо стать первым? Ты жалко подумал, сказал себе Маяковский; нет человека, который бы мечтал быть вторым… Хотя настоящие первые не слишком-то тщатся ухватить зубами призовое место, талант суверенен, все верно, талант сам назначает себе цену, однако с диалектикой не поспоришь; в лидеры, как правило, прорываются середнячки, причем не только в поэзии… Мальчишки яростно гоняли рваный мяч по пыльной площадке; пронзительно трезвонили трамвайные вагончики, раскачливо гнавшие от Страстной к Никитским, а он неотрывно смотрел на худеньких игроков с пепельными лицами, думая: «А каким было мое детство?» Впервые он явственно вспомнил себя, Ц маленького, (на коленях отца), в Варшаве; проезжал зимою; посол Войков пригласил погостить; печи топили так же, как в Кутаиси, Ц запах детства. С тех пор польская столица с ее рынком Старого Мяста навсегда осталась в нем городом нежной памяти, Ц охота за сосульками во дворе отцовского дома, катанье на санках, валкие сугробы в горах, где так приятно возюкаться до той поры, пока пальтишко не покроется льдом, а из-за пазухи не начнет дымно валить пар. Какое оно, мое детство? Маяковский не смог ответить себе, потому что, видимо, детство мальчика кончается со смертью отца… Как сказала эта толстая американка Арагону о двух рассказчиках из Штатов, поселившихся в Париже после войны? Как их зовут? Того, что моложе, кажется, Скотт; а второго, высокого, с фигурой профессионального боксера? Она сказала Арагону именно об этом высоком: «потерянное поколение». Я тоже сейчас оказался «потерянным», странно… «Странно»? Ты подумал «страшно», но не решился сказать это самому себе, ловко подредактировав слово в самый последний миг Ц перед тем, как оно нашло свои буквы, чтобы объять сущность в окончательную, трудноизменяемую форму… Нет ничего ужаснее, когда обстоятельства вынуждают человека лгать. Гнусно врать окружающим, но страшней Ц себе, а ведь я запрещаю себе даже видеть, как годы меняют прекрасное лицо Лили, как появляются мелкие морщинки вокруг ее глаз; начало старения любимой женщины Ц это и твоя безвозвратность, песня кончилась, настал быт… Эти слова были во мне давно, но только сейчас я не запретил им стать фразой… …Мальчишки гоняли мяч яростно и молча; Маяковскому показалось, что над площадкой, словно смог, повисло их яростное сопение; ноздри выбелило; и в этом было нечто противоестественное, Ц хрусткие ноздри изнеженных кокаинистов на лицах оборвышей. …Когда, попрощавшись с Арагоном и Триоле, он поехал с Таней в «Купель», рядом с ними за столиком сидели две девушки, и у них были такие же подрагивающие ноздри, и глаза без зрачков Ц черные дыры в белках. Ц Вам страшно жить? Ц спросила тогда Таня. Ц Отчего же? Ц Потому что вы не знаете, чего хотите. Ц Никто никогда не знает до конца, чего он хочет… Ц Здесь перепечатали подборку из статей, которые про вас стали публиковать в Москве… Может быть, вам лучше какое-то время поработать здесь? Те, кто умеет читать, понимают, что вы писали, зачем и как… Он тогда заставил себя улыбнуться, глухо прочитал: Ц Мы теперь к таким нежны Ц спортом выпрямишь не многих, Ц вы и нам в Москве нужны, не хватает длинноногих… …Один из мальчишек оторвался от защитников, толпившихся вокруг него, стремительно рванулся через площадку, и с маху, озорно играючи и с преследователями, и с самим собой, пульнул мяч что было сил, не думая даже, что неотразимо поразит «ворота», отмеченные двумя белыми кирпичами. Ц Гол! Ц закричал мальчишка истошно и заломил тоненькие руки за голову, Ц точно так во время дружеского застолья забрасывал руки Нетте. Маяковский испугался поразительного сходства мальчугана с погибшим другом; отчего покойники так прибавляют в росте? Нетте в гробу был огромным, словно я, а ведь при жизни был на полголовы короче… Может быть, мертвый Ц в таинственный момент перехода в иное состояние материи Ц сбрасывает тот груз, что так давит живого? Чаще всего Маяковский вспоминал Нетте в вагоне экспресса «Париж Ц Москва». Впервые они встретились именно там шесть лет назад; как же летит время, целая вечность… Возвращаясь из-за границы в прошлом году, Маяковский сидел в купе один; поезд шел полупустой, мимо вымерших станций; дзеньканье хрустального стакана в мельхиоровой подставке еще больше подчеркивало безысходную обреченность и одиночество; он гнал от себя постоянно возникавшее воспоминание о хозяине цветочного магазина на Ваграме Ц очень быстр, чрезмерно учтив, а в глазах несколько испуганное недоумение; все же западный прагматизм порою приобретает уродливые формы: «Но, мсье, вы даете мне столько денег, что я обязан посылать цветы мадемуазель Тане в течение трех лет… А вдруг я умру? Или обанкрочусь? Не лучше ли вам отдать эти франки в банк и написать поручение? Они тщательно следят за выполнением воли клиента, мсье». Ц «Вы не умрете и не обанкротитесь, Париж Ц город цветов, здесь скорее закроют банки, чем ваши магазины». …Цветы в Париже, на каждом перекрестке цветы, и Ц словно эйзенштейновский кинофильм Ц трагичное безлюдье русских полустанков… Пять лет назад спутник Нетте, конопатый крепыш, поначалу принявший Маяковского в штыки («пусть покажет документы» Ц «не фолнуйся, Пеття, этто Маякофский, у неко есть краснокошая паспортина»), вышел в Орше на перрон и, торгуясь с крестьянами, купил жареного гуся, вареной картошки, соленых огурчиков, шмат сала; привокзальный базар был вываливающимся от щедрости, шумным, доброжелательным. Лихо накрыв стол Ц русский человек легко переходит от привычного недоверия к несколько исступленной доброжелательности, Ц дипкурьер, потеснившись к окну, примирительно заметил: Ц Товарищ Нетте, не сердись, закон есть закон. Коли инструктируют, чтоб мандат был налицо, значит, так надо без нужды б не стали требовать… А вообще-то я против Маяковского ничего не имею, книжонки у него хорошие только читать их трудно, стихи какие-то горбоносые… Маяковский всегда помнил резкую, как удар хлыста обиду: «книжонки». Он резко распахнул дверь купе, однако Нетте взял его за руку: Ц Тофарищ Маякофский, пошалуйста, сять рядом со мною, я хочу рассказать тепе, отчего ты тля меня самый большевистский поэт нашего времени. Я не льщу, я гофорю это как партиец Ц партийцу. Ц Я беспартийный, Ц ответил Маяковский. Нетте рассмеялся: Ц Этот ты мошешь рассказывать на своих выступлениях за границей, там иначе тепе нельзя, а мне зачем врешь? Если ты не партиец, то кто ше? …Перед отъездом в Москву Маяковский встретился с Цветаевой. Они сели в тихом, совершенно пустом кафе на Сен-Жермене, возле запотевшего окна, за маленький столик. Ц Мраморные покрытия, Ц он постучал длинным пальцем о холодные разводы камня, Ц приучают людей думать о смерти даже в минуты застолья… Я так благодарен вам, Марина, я так к вам нежен… Когда эмиграция восстала против его приезда и выступлений на публике, лишь Цветаева с детским удивлением прилюдно заметила: Ц Как стыдно, если грамотные люди зашорены или вовсе не умеют читать… Грешно называть гениального поэта «красным агитатором»… Право литератора верить в то, во что он хочет… Нужно читать слова и строки, а не отвергать великое только потому, что не нравится тема. Несчастные русские люди, мы никогда не научимся демократии… Ц Демократия предполагает личностность, Марина, Ц Маяковский медленно чеканил, словно бы продолжая давно прерванный разговор. Ц А откуда ей в нас взяться? Сначала иго, потом свое рабство!.. Наши родители еще могли видеть невольничьи рынки… Я потому и бросился в революцию, что свято верил: пришла пора раскрепощения, настало время свободы поступков, родятся мыслящие люди, общественную значимость которых будет определять не банковский счет или место в бюрократической иерархии, но вертикальность собственного достоинства… Цветаева сделала маленький глоток кофе; она очень красиво держала чашку в неженских, крупных пальцах; и глоток ее был утонченным, потому что он был естествен, как и вся она: Ц Слушая вас, я увидела давнишние строки… Ц Прочтете? Она легко согласилась: В его лице я рыцарству верна, — всем вам, кто жил и умирал без страху! Такие Ц в роковые времена Ц слагают стансы и идут на плаху… Маяковский, будто смущаясь чего-то, шепнул: Ц Прекрасно. Ц Когда наши бешеные бились в падучей Ц «не пускать лазутчика ГПУ в Париж», Ц я все время видела, как по морям носятся с миноносцем миноносица… Эти стихи мог написать только очень маленький мальчик с воображением Андерсена… Какой же вы потаенный человек. …Тот мальчишка, что пульнул первый гол, снова бросился в атаку, но его подло сбили возле ворот; он, однако, не заплакал; поднявшись, огляделся; взгляд его задержался на Маяковском: Ц Дядя, все равно не работаете, станьте судьей, а? Ц Лучше я буду защитником, Ц ответил Маяковский и пошел к проходной таировского театра; склонившись к окошечку, где сидел вахтер, спросил: Ц Позвольте позвонить с вашего аппарата? Седая женщина с лицом, изрубленным резкими морщинами, казавшимися серо-коричневыми, ответила: Ц Называйте номер, я наберу, аппарат укреплен на столе… Маяковский назвал телефон Бриков; трубку сняла домашняя работница Паша. Ц От Лили Юрьевны ничего? Ц Нет, Владимир Владимирович… Ужинать придете? Ах, как ужасно, что Лили сейчас нет рядом, в который уже раз подумал он, никто мне сейчас так не нужен, как она… Вахтерша, приняв из его рук трубку, вздохнула: Ц Владимир Владимирович, у вас никак жар? Глаза сухие, не простудились ли? На дворе по утрам студено… Ц Я здоров, Ц ответил Маяковский. Ц Жара нет… Наоборот… Упадок сил, Ц он вымученно улыбнулся. Ц Где мы встречались? Ц В январе семнадцатого, Владимир Владимирович в Петербурге, в клубе поэтов, я там была с Трубецким, нас знакомил Эренбург, я баронесса Бартольд, не узнать, поди время, целых тринадцать лет… Ц Кажется, тогда вы переводили норвежскую поэзию? Отчего же здесь, в этой проходной… Ц Жду визу, Владимир Владимирович, пока отказывают… Маяковский вышагивал по бульварному кольцу властно, по-хозяйски; куда ты идешь, недоуменно спросил он себя, и не смог ответить; однако, помимо его сознания, вне логики, упорно и, казалось бы, слепо, он все шел и шел, пока, наконец, не остановился, ощутив внутри толчок; вот куда я шел, понял он; я шел в начало: именно здесь я прочитал Бурлюку первые стихи, именно здесь Бурлюк вкопанно замер: «Вы Ц гениальный поэт»… Бурлюка нет, в Америке… И Верочка Шехтель в Париже, и Наташа Гончарова, и Миша Ларионов… А я Ц тут… И то, что сытая критика предрекала мне в пятнадцатом, ныне доделывают молодцы из писательской ассоциации… Маяковский сухо рассмеялся, испугав бабушку, выгуливавшую внучат; невольно вспомнил себя, прежнего, в Кунцеве, на даче у Шехтелей; декламировал строки Саши Черного: Когда меж собой поделили наследники царство и трон, то новый шаблон, говорили, похож был на старый шаблон… Маяковский вышел с бульвара на трамвайную остановку, вспрыгнул на подножку «аннушки», ощутив, как бултыхнулся револьвер в заднем кармане брюк: кончики пальцев сразу же похолодели; в первый раз так было, когда писал «Флейту». Пересев на «тройку», добрался до Мещанки, остановился возле того дома, где арестовали во второй раз Ц после того, как устроили побег политкаторжанок из Новинской тюрьмы. Ты прощаешься с друзьями, понял он, вот почему ноги сами несут тебя по городу; как трогателен был Подвойский, когда позвонил после «Хорошо»: «Спасибо, что не забыли, Антонов-Овсеенко тоже благодарит… Сейчас не очень-то принято вспоминать полный состав военно-революционного комитета… И достойно то, что вы написали о Троцком, Ц из песни слова не выкинешь, он был с нами…» Черт, а ведь когда меня выпустили из Бутырей, я тоже пришел сюда… Только я здоровался с городом, а теперь прощаюсь… Тогда денег на трамвай не было, и ботинки худые, а сейчас туфли от Дижонэ, но револьвер в кармане… Странно: человек любит только тех, кого любит, но его самого, как правило, любят совсем другие… Если кто и сможет сохранить обо мне правду, так лишь Лиля. "Володя, почему ты написал: «он к товарищу милел людскою лаской?» Ц Потому что он был для других. Сначала он отдавал себя и лишь потом брал; «милел» Ц от понятия «милосердие»… «Володенька, милый, Ц услышал он тихий голос, Ц когда трудно, нельзя быть одному, любовь бережет человека от напасти, ты так нежно пишешь про корабли, Ц каждый имеет свою гавань, чтоб переждать шторм». Ц «Не гавань, товарищ мама, а порт приписки», Ц ответил он тогда, хотя ответить хотел совсем другое, что я за человек, право?! А как я мог ответить?! Никому невозможно объяснить, как слова, живущие в тебе, постоянно рвут сердце и мозг, требуют строки, строфы, стиха; о, они ненавидят каждого, кто приближается к тебе, становятся вампирами; они, правда, порою принимали Лилю, но и то, верно, потому, что мужняя жена, но не моя… Они Веронику не всегда принимают, Таню не приняли, слова, что во мне, не интересуются славой, заработком, дачей в Кунцево, машиной марки «рено», шофером Гамазиным; им нужен лишь тот, через которого они вырываются в мир… Но ведь можно запереться у себя, стать тихим и незаметным, чуть не взмолился он; пока еще дверь квартиры остается гарантией отдельности; только ты и лист бумаги… Нет, ответил он себе, жизнь Ц это обрастание обязанностями и связями; жизнь Ц это долг… …На Большом Черкасском, в редакции «Комсомолки», он пробыл недолго; тех, кого любил, не было; вообще-то, единственная газета, хоть как-то помянувшая его выставку Ц «Двадцать лет работы», все другие промолчали.1 2 3 4 5