Распутин Валентин Григорьевич

Василиса хмурилась, молчала. Через стенку было слышно, как на той половине избы разговаривали, смеялись. Василисе казалось, что никто ее больше не замечает, никто с ней не считается, а только терпят,- мол, живешь, ну и живи. — Матерью-то еще не зовешь ее? — с обидой спрашивала она у Насти. — Ты, мама, не собирай чего не следует,- сердилась Настя. — А по мне хошь зови. Мне помирать скоро, а она вон кобылицей ржет молодая. — Ты, мать, жизнь прожила, а ума не нажила,- вступался за Александру Петр.- Ходишь, злишься, а за что — сама не знаешь. В чем она перед тобой виновата? Василиса умолкала, уходила в себя. Однажды после Нового года, когда Василиса ушла в гости, Александра наконец-то осмелилась войти в избу — сама бы она ни за что даже через порог не переступила, да ее позвала Таня, чтобы помочь ей разобраться в какой-то выкройке. Они разговорились, потом Александра выглянула в окно и ахнула: Василиса закрывала за собой ворота. Александра метнулась в дверь, но проскочить незамеченной мимо Василисы не успела. — Эт-то еще чего?! — увидев ее, закричала Василиса.- Ах ты, супротивица! В избу захотела. Я тебе счас покажу дорожку, я тебе… — Меня Таня позвала,- пыталась оправдаться Александра. — Мало ей амбара! — гремела Василиса, торопливо осматривая двор, словно подыскивая палку.- Мало ей Настькиной половины — сюды захотела! Я тебя отважу! — Не смей! — пыталась защищаться Александра. — Я тебе не посмею! Я тебе вторую ногу обломаю! — Злишься, да? — вдруг переходя в наступление, закричала Александра.Хочешь выжить меня? Не выйдет! Все равно он с тобой жить не будет,отталкиваясь одной ногой, она наступала на Василису.- Он мой! Ты ему не нужна, не нужна, не нужна! — Чего, чего! — опешила Василиса и рявкнула: — Кыш, кукша! Кыш, кукша! — еще раз крикнула она и, не оборачиваясь, пошла в дом. — Чтоб больше эта хромая нога сюды не ступала! — строго выговорила Василиса Тане.- Покуда я здесь хозяйка, а не она. У меня и без нее кровь порченая, моя судьба не сладкая была. Вот умру — еще помянете меня. Она сняла с головы платок, который снимала редко, и стала гребешком расчесывать свои седые волосы. Таня, напугавшись, забилась на кровать и молчала. — Сейчас бы квасу попила,- неожиданно сказала Василиса Тане. — А квасники есть? — обрадовалась Таня.- Я бы поставила… — Нету,- вздохнула Василиса. Со временем Василиса, кажется, стала привыкать к Александре, она уже не ворчала, не злилась, а, встречая ее, отводила глаза и молча проходила мимо. О случившемся Василиса не вспоминала — то ли чувствовала себя виноватой, то ли просто не хотела бередить душу. Она стала молчаливой, задумчивой, по вечерам, убравшись по хозяйству, уходила к старухам на чай и возвращалась только ко сну. — Ты у нас, мать, не заболела? — спрашивал Петр. — Есть когда мне болезнями заниматься,- неласково отвечала она и уходила. Потом выяснилось, что Василиса писала письмо среднему сыну, который жил в тридцати километрах от деревни в леспромхозе, чтобы он взял ее к себе. Сын с радостью согласился и даже собирался ехать за ней, но она с попутчиками передала, чтобы он не торопился. Переселиться на новое место она так и не решилась. — Везде хорошо, где нас нету,- вздыхая, говорила она Тане.- Куды мне теперь трогаться, помирать скоро надо. В последнее время Василиса привязалась к Тане, по утрам, жалея ее, старалась не греметь посудой, не позволяла ей делать тяжелую работу. Таня часто болела, заболев, улыбалась грустной и виноватой улыбкой. — Поболей, поболей,- утешала ее Василиса.- Потом детей народишь, болеть некогда будет. А жисть, она долгая. Твоя жисть тоже не сладкая будет, мужик тебе не золото достался. Потом она шла к Насте и говорила: — Ты бы, Настька, сходила в амбар, к этим. У них, поди, малина есть. Пускай Таня чай с малиной попьет. Скажи Александре своей — для Тани. Прошла зима, в марте сбежала под гору талая вода, запели по дворам петухи. Настиных ребятишек в эту пору домой загонять приходилось ремнем или пряником. Убегут и дверь не закроют, кому не лень приходи и все собирай. Мать на работе, Василиса, как могла, следила — да разве за всем уследишь? Как-то раз Василиса пошла посмотреть, есть ли кто у Насти дома, открыла незапертую дверь и вдруг замерла. В комнате кто-то плакал. Осторожно ступая, Василиса воровато заглянула в комнату — на кровати, зарывшись головой в подушки, лежала Александра и всхлипывала. — Евон как,- удивилась Василиса.- Плачет. Она подождала, но Александра все не успокаивалась. Василиса подумала и подошла к самой кровати. — Слезами горе не зальешь,- негромко, чтобы только дать о себе знать, сказала Василиса. Александра испуганно вскочила и села на край кровати. — А может, горя-то и нету,- продолжала Василиса.- У бабы, как у курицы, глаза на мокрое место поставлены. Александра, не переставая всхлипывать, по-прежнему смотрела на нее с испугом. — Пойдем-ка, бабонька, ко мне,- вдруг предложила Василиса.- Я самовар поставлю, чай попьем. Александра, отказываясь, замотала головой. — Пойдем, пойдем, не ерепенься,- решительно сказала Василиса.- Я на тебя зла не имею, и ты на меня не имей. Нам с тобой делить нечего. Она привела ее в дом и усадила у стола. Александра то всхлипывала, то начинала икать. — Не могу, когда бабы плачут,- обращаясь к опешившей Тане, которая лежала в кровати, объяснила Василиса.- Для меня это нож острый по сердцу. Жисть как пятак — с одной стороны орел, с другой решка, все хотят на орла попасть, а того не знают, что и с той и с другой стороны он пять копеек стоит. Эх, бабоньки! — она вздохнула.- Много плакать будем — сырость пойдет, а от сырости гниль заводится. Да кто вам сказал, что ежели плохо, то плакать надо? Она ушла на кухню и загремела там самоваром. — Ну? — вернувшись, спросила она у Александры и показала в сторону амбара.- Он, ли чо ли? — Нет,- замотала головой Александра.- Это из-за мальчика, из-за сына. Она взглянула на Василису и умолкла. — Ты расскажи,- попросила Василиса,- легче будет. — Легче не будет. Я чай подожду, чтобы запивать. Так не могу. Александра помолчала, но почти сразу же, не вытерпев, стала рассказывать: — Ему было четыре годика, совсем маленький. Меня взяли в трудармию, а он остался с моей мамой. Их без меня эвакуировали, я долго не могла попасть в город, пришла, а их нету. Она опять всхлипнула. — Скоро чай будет,- напомнила Василиса. — Маму дорогой ранило, ее сняли с поезда, а его повезли дальше. Говорили, что в вашу область. — Скоро чай будет,- опять сказала Василиса. — Теперь он мне снится. Когда ему исполнилось десять лет, снился десятилетним, когда исполнилось пятнадцать, и во сне столько же. А теперь он совсем взрослый. Приходит сегодня ночью и говорит: "Мама, дайте мне свое родительское благословение, жениться хочу". — А ты? — вся подавшись вперед, спросила Василиса. — А я ему отвечаю: "Подожди, сынок, вот найду тебя, тогда и женись"."А скоро ты меня найдешь?" — спрашивает он. — Ой ты! — ахнула Василиса. — "Скоро,- говорю,- сынок, очень скоро". Он и пошел от меня. "Ау! кричит.- Мама, ищи".- Василиса, замерев, ждет продолжения. Александра молчит. — Так и ушел? — Ушел. — А не сказал, где искать-то? — Нет. — Спросить надо было, допытаться. Александра бессильно пожала плечами. Они пили чай и разговаривали, потом разговаривали уже после чая. А через несколько дней рано утром Александра зашла к Василисе прощаться. — Собралась я,- грустно сказала она.- Пойду дальше. — С богом,- благословила ее Василиса.- Иди, Александра, иди. Земля у нас одна, так и иди по ней. А я за тебя молиться буду. Она вышла проводить ее за ворота и долго смотрела ей вслед, как когда-то в войну, когда провожала ребят. В то утро Василий впервые пришел к самовару. Василиса налила ему стакан чаю и поставила на середину стола. * * * В последнее время Василий все чащо и чаще жалуется на поясницу. Он сидит на кровати и, раскачиваясь, пробует размять спину. При этом он морщится и кряхтит, на его измученном лице в рыжей щетине блестят капли пота. — Ох,- стонет он,- подсидела, окаянная, скараулила, нечистая сила! Хошь бы на минутку отпустила. Обессилев, Василий ложится и закрывает глаза. Спокойно лежать он тоже не может и опять приподнимается. — Васька! — кричит он в открытую дверь. Никто ему не отвечает. — Васька! Васьки нет. После работы к Василию приходит Петр. — Ты накажи Ваське, чтоб заглядывал ко мне,- говорит Василий.- А то круглый день один. Умру, и никто глаза не закроет. — Как у тебя? — спрашивает Петр. — Чего как? Сам видишь как. Вся спина книзу опускается. Хошь караул кричи. — Врача надо. — Врача, врача,- злится Василий.- Была вчера фельдшерица, а толку сколько? Я ей говорю, поясница болит, а она глазами хлопает. Она до меня знать не знала, что у человека поясница есть. — У них это по-другому называется. — Они понос тоже по-другому зовут, а лечить обязаны, на то учились. — Что она тебе сказала-то? — А ничего. Постукала и ушла, как на экскурсию сходила. "Завтра,говорит,- приду", и все идет. Он откидывается к стене и стонет. Через минуту опять выпрямляется. — Ты сбегай в магазин, а,- просит Василий.- От нее мне легчает. Хошь ненадолго, а отпустит, чтоб оглядеться. Деньги над дверью. И сам со мной с устатку выпьешь. Петр поднимается, молча отыскивает деньги и уходит. На следующий день за водкой бежит Васька. — На сдачу конфет взял,- хвастает он Василисе. — Хорошее лекарство придумали,- с удовольствием язвит Василиса.Стакан выпил, крякнул, и вся хворь из тебя, как от чумы, уходит. После водки Василий и в самом деле успокаивается и засыпает. Но потом боль становится еще сильней, она словно злится за свое вынужденное отступление и свирепствует с новой силой. Наконец-то опять пришла врачиха и сказала, что Василия надо везти в районный центр на рентген. Василий молча согласился, он устал. Ему хотелось скорее выпить и уснуть, а потом пусть везут его хоть в Москву, он все вытерпит и все будет делать так, как ему скажут. Он прожил немало, кто-то, видно, не может родиться, пока он здесь, или просто подошла его очередь, и он теперь задерживает движение. Врачиха уходит, и Василий торопливо наливает себе полный стакан, Петру полстакана. Они выпивают, через минуту Василий оживляется. — Скажи ты мне,- спрашивает он,- почему это люди все больше рождаются и умирают по ночам? — Не знаю,- пожимает плечами Петр. — Вот то-то и оно — никто не знает. А почему человек на белый свет приходит ночью и уходит ночью? Неправильно это. Я хочу днем умереть. Люди разговаривают, курицы крыльями хлопают, собаки лают. Ночью страшно, все спят. А тут ребенок кричит, из матери вышел. В другом месте старик кричит из него жизнь уходит. А люди, которые посередине, спят. Вот это и страшно, что спят. Проснутся, а уж кочевье произошло. Работу свою сделают, не сделают, опять ночь, опять спать, и опять все сдвинулось. О-хо-хо! Ночью никто тебе не поможет, не скажет: "Умирай, Василий, умирай, не бойся, ты всё сделал, а чего не сделал, другие доделают". Человека успокоить надо, и тогда ему не страшно в домовище ложиться. — Ты чего это, отец? — испуганно спрашивает Петр.- Чего мелешь-то? — Мелешь, говоришь? А мне страшно. Вот ты встал и ушел, а я один. Я привык один — жить, значит, привык один. Умирать одному страшно. Не привык. Он тянется за бутылкой. — Давай разольем, да я лягу. Петр приходит домой и говорит Василисе: — Плохо отцу. Василиса не отвечает. Опять день. Дверь в амбар снова открыта. — Васька! — кричит Василий. Васьки нет. Василиса, придерживая в руках край платка, осторожно заглядывает в дверь. — Нету Васьки, не кричи почем зря,- говорит она. Василий приподнимается и смотрит на нее. — Это ты, Василиса? — ослабевшим голосом спрашивает он.- А где Васька? — Убежал. — Ты зайди, Василиса, чего уж теперь. Василиса перешагивает через порог и останавливается. — Подойди, Василиса. — Захворал, ли чо ли? — спрашивает Василиса от порога. — Чую, смерть моя близко. Ты подойди, попрощаемся. Она осторожно подходит и садится на край кровати. — Плохо мы с тобой жили, Василиса,- шепчет Василий.- Это я во всем виноватый. — Совсем не плохо,- качает головой Василиса.- Дети выросли, работают. — Плохо, Василиса. Стыдно перед смертью. Василиса подносит к губам край платка и наклоняется над Василием. — Ты чего это выдумал-то, Василий? — шепчет она.- Чего это ты выдумал-то? — На меня твои слезы капают,- обрадованно шепчет Василий.- Вот опять. Он закрывает глаза и улыбается. — Чего это ты выдумал-то, Василий? Боже мой, грех-то какой! Она трясет его за плечи, он открывает глаза и говорит: — Давай попрощаемся, Василиса. Он подает ей руку, она пожимает ее и, всхлипывая, поднимается. — Теперь иди,- говорит он.- Теперь мне легче стало. Она делает шаг, второй, потом оборачивается. Василий улыбается. Она всхлипывает и выходит. Он улыбается, лежит и улыбается. Стоит тихий, словно перед дождем, день. В такой день хорошо пить простоквашу — не очень холодную и не очень теплую — и смотреть в окно, что происходит на улице. 1966 1 2

 купить детское махровое полотенце    
 керамическая плитка польша