Бенуа Пьер

Отец Филипп догнал ее.— Отвратительный человечишка! — сказал он.— Не говорите о нем слишком дурно, — пробормотала она. — Он был мне очень полезен…— Знаю, знаю… Если бы ваша библиотека не была уже уложена, — продолжал он, когда лошади их перешагнули за ограду города, — я доставил бы себе истинное удовольствие и перечитал бы те страницы, которые добряк Токвилль посвящает честности демократических судей. Сколько вам стоил этот господин? Не менее тысячи долларов?— Не знаю, — улыбаясь, сказала Аннабель. — Вы знаете, что мои счета ведутся назло здравому смыслу. Но, повторяю вам, он оказал мне реальные услуги.Они выехали за ограду. На расстоянии нескольких сот шагов стояло на западной дороге, направо, что-то вроде маленькой караульни, на два метра возвышавшейся над шоссе. Сзади дощатый дом, кабачок, куда собирались молодые мормоны поплясать и поиграть в кегли. Кабачок был пуст; уже месяц как владелец его с другими «святыми последнего дня» укрылся в Прово.Аннабель соскочила на землю. Иезуит привязал лошадей под навес и вернулся к ней с грубой табуреткой в руках.— Садитесь, — предложил он, поставив табуретку у забора.По другую сторону дороги сидели на траве пять-шесть молодых людей; они ели колбасу и пили пиво.— Это приказчики от «Ливингстона и Кинкида», — сказал иезуит.— Который час? — спросила Аннабель.— Уже больше девяти.— Они опоздали.— Американские солдаты никогда не торопятся.— Подождем, — решила она, облокачиваясь на забор.Отец д’Экзиль сел немного позади на источенную червями скамью. Направо простиралась белая, замечательно содержимая дорога под шелестящими ивами. Сквозь большие круглые отверстия в зеленом своде деревьев виднелось то тут, то там голубое небо, по которому, как по стеклу зрительной трубы, мелькали поминутно длинные цепи перелетных птиц. Когда ветер менял направление, с большей высоты доносились их крики. Большие бархатистые бабочки летали взад и вперед, опускаясь внезапно то черным, то синим пятном на желтые цветы каперсовых растений. Жуки сгибали шероховатые ветки мяты. Невдалеке напевал невидимый родник, и коричневые лягушки весело спешили к нему.Аннабель, с неопределенным выражением в глазах, мечтала. Отец Филипп видел ее в профиль, обрамленную в серый ореол огромной фетровой шляпы с плоскими полями. Длинные полы ее жакетки для верховой езды, цвета железа, отделанной большими серебряными пуговицами, лежали на земле. На ней было жабо и манжеты из тончайшего английского кружева, а кисть руки, на которую она опирала голову, охватывал браслет из опалов в виде цепочки.Веки ее были наполовину опущены; маленькие красные полуоткрытые губы, казалось, всасывали утренний воздух.Вдруг она вздрогнула, глаза ее раскрылись.— Вот они!Послышался резкий звук труб. Сидевшие напротив приказчики торгового дома «Ливингстон и Кинкид» моментально очутились на ногах, готовые приветствовать своих сограждан.Еще ничего не было видно, так как дорога с правой стороны делала крутой поворот. Звуки труб стали еще более резкими. Они отражались эхом от голубоватого гранита гор Уосеч. Затем показались два всадника; потом — все остальные.Они ехали медленно, невеселые и настороже. Солдаты принципиально не любят входить в город, в котором им запрещено грабить. На лицах их ясно выражалось это неудовольствие. Торжественный въезд был этим вконец испорчен.Первые два всадника были капитан и знаменосец. За ними следовали трубачи 2-го драгунского полка. Полк этот ужасно пострадал. Он был в Канзасе, когда получен был приказ присоединиться к армии Джонстона. Сотни лье пришлось им пройти по скалистым, покрытым снегом пустыням, где, если хоть на минуту отвернешься от своего седла и сбруи, ничего уже не найдешь, кроме двух-трех шакалов, слишком отяжелевших от этого неожиданного пиршества, чтобы удрать.Страдания кавалерии постигаются по лошадям. Лошади трубачей 2-го драгунского полка были в отчаянном состоянии. Из трех две были без подков и все три увенчаны цветами. У них не было сил даже протестовать взбрыкиванием против ужасного потока фальшивых нот, который изливали на них всадники.— Последний военный парад, на котором я присутствовал, — сказал отец Филипп, — несомненно лучше удался. Это было восемнадцать лет тому назад, за месяц до моего отъезда из Франции, в Париже, на эспланаде Инвалидов, при возвращении праха Наполеона.— Вы слишком требовательны, — ответила Аннабель. — Но вот и главный штаб.Непосредственно вслед за трубачами приближалась группа офицеров. Впереди ехал всадник на довольно красивой белой кобыле.Ему было лет пятьдесят, и у него была элегантная военная выправка. Капитан с толстым брюшком сопровождал его. Когда этот последний заметил Аннабель, у него вырвался жест радостного изумления, и он сказал несколько слов своему начальнику. Тот, улыбаясь, поднес затянутую в белую перчатку руку к своему, цвета горчицы, фетровому головному убору и поклонился.Между тем толстенький капитан пустил лошадь рысью и подъехал к подошве бельведера, с которого Аннабель и отец д’Экзиль смотрели на парад.— Миссис Ли! — восклицал он. — Миссис Ли! Как я счастлив!Если бы он был лучшим наездником, он от радости поднял бы обе руки к небу.— Капитан Ван-Влит! — воскликнула Аннабель.И, перегнувшись через балюстраду, она протянула ему руку; тот тщетно силился поцеловать ее.— Командующий войсками, — проговорил он, отдуваясь, — который, по моей подсказке, только что поклонился вам — через меня свидетельствует вам свое почтение. Он хочет знать, получили ли вы его приглашение на банкет сегодня вечером? Он надеется, что у него будет наконец возможность выразить вам свою благодарность. Я ему много раз рассказывал, как я шесть месяцев тому назад был принят у вас во время моего пребывания в Салт-Лэйке и как вы облегчили мне мою задачу.— Я получила приглашение генерала Джонстона, — сказала Аннабель, — и с удовольствием воспользуюсь им. Но знает ли генерал, знаете ли вы, что я намереваюсь завтра уехать из Салт-Лэйка? Я рассчитываю на его любезность и надеюсь что он предоставит в мое распоряжение необходимые для переезда фургоны.— Он это знает, и приказ отдан. Он в восторге, мы все в восторге, что есть случай доказать вам нашу благодарность.— До вечера, значит!— До вечера! И помните, что вся армия в вашем распоряжении!И он умчался галопом, чтобы занять свое место.Теперь показался, с новым, слишком новым штандартом 5-й пехотный полк. Это был один из тех штандартов, все боевые заслуги которых состоят в том, чтобы в холодные ночи согревать ноги изнеженного знаменосца.Вдруг продвижение войск задержалось. Голова колоны прибыла к окружающей город стене. Армия, до этого пункта двигавшаяся в некотором беспорядке, стала перестраиваться. Роты отделились одна от другой на правильные дистанции. Мягко отдавались приказы и еще мягче выполнялись. Видно было, что дисциплина сильно пострадала во время этой длинной зимовки. И, кроме того, влияло присутствие Аннабель Ли! Что делала здесь эта молодая женщина? Ее изысканность на пороге этого проклятого города изумила это сборище людей с детскими душами.Мундиры были у всех поношенные, но чистые; особенно чисто было оружие: огромные карабины Минье и Кольт, револьверы, пропущенные в кушаки, патронташи из желтого холста, складные ножи, широкие и короткие штыки.— Эх! — пробормотал отец д’Экзиль, — артиллерия, кажется, не совсем-то в порядке.И это была правда. Мулы, тащившие орудия, были с разбитыми ногами, истощены. Из шестнадцати пушек, которые, по правилам, составляют две батареи, было налицо только одиннадцать. Другие валялись жерлом вверх на дне пропасти в скалистых горах или сломались, когда колотились об гранит, при переходе малоизученного брода ужасной Зеленой реки. Из одиннадцати оставшихся пушек была одна гаубица, левое колесо которой было заменено деревянным, вывинченным из телеги; шесть пушек с нарезными стволами, системы Паррот и Радмана, и четыре старые пушки Дальгрена, с гладкими каналами. Хотя за всю кампанию не было выпущено ни одного снаряда, тем не менее зарядные ящики были наполовину пусты. Их, вероятно, освободили от содержимого при проходе через горные ущелья, когда измученные лошади начинают брыкаться, рвать постромки, и приходится выбирать — что бросить: орудие или боевые припасы.Все вместе создавало печальную картину о баллистическом могуществе Штатов.— Вот полковник Александр, — сказала Аннабель.И она улыбнулась командиру 10-го пехотного полка, который поклонился ей, не узнавая, так как слишком озабочен был своим полком, перенесшим наибольшие испытания и наиболее недисциплинированным во всей армии. Большинство ротных командиров спешилось. Они шли, смешавшись со своими людьми. Здесь уже не было мундиров. Солдаты были без ружей. Многие грызли зеленые ломти арбуза, и офицерам стоило больших трудов заставить солдат бросить эти ломти. О маршировке нечего было и говорить.Иезуит наклонился к Аннабель:— Я понимаю Брайама Юнга, и то, что он так упорно отказывается пустить солдат Союза в Соленое Озеро. Это не армия, это банда.— Они много страдали, — сказала молодая женщина. — Посмотрите, кавалерия у них в лучшем состоянии.То был, действительно, знаменитый 2-й драгунский полк, призванный из Канзаса для покорения мормонов, где он должен был оказывать содействие защитникам рабовладельчества. Около лошадей прыгало несколько диких караибских борзых, которых использовали при охоте за неграми и которые перешли от испанцев по наследству к американским демократам.— Не посоветовал бы я Кориолану затеять с ними игру, — сказал отец д’Экзиль. — Посмотрите-ка на клыки вот этого пса!Но Аннабель смотрела совсем в другом направлении. Он это заметил.— Вы знаете этого лейтенанта? — спросил он.— Нет, — ответила она.Офицер, о котором они говорили, был высокий молодой человек лет двадцати пяти, под ним была кобыла в приличном состоянии. Он украдкой посматривал на Аннабель Ли. Почувствовав на себе взгляд прекрасных спокойных глаз молодой женщины, он покраснел.В ту же минуту произошел забавный инцидент. Не одни офицеры смотрели на Аннабель. Два проезжавших мимо драгуна слишком по-военному выразили удовольствие, испытываемое ими при виде красавицы. Лейтенант резко прикрикнул на них и поднял хлыст. Те с проклятиями ускакали.— Все более и более понимаю Брайама Юнга, — сказал отец д’Экзиль.Улыбаясь, следила Аннабель глазами за своим защитником. Он удалялся, не смея повернуть головы.Проходил последний взвод 2-го драгунского полка. Этот взвод был не из Канзаса, а из Небраски, где в течение двух лет его использовали для борьбы с индейцами.— А! — сказал иезуит. — Здесь другие методы пропаганды. Посмотрите-ка: вместо собак, охотников за неграми, тут Евангелие! Евангелие и ром!В самом деле: вслед за последними всадниками тащились шесть маленьких повозок, в каждой из которых было по два бочонка. Между тележками трусили на мулах пять клерджименов. Трое из них были в черных очках, а у двоих были белые зонтики.Аннабель совсем не видела их. Глаза ее, обращенные к городу, снова приняли неопределенное выражение.— Эти господа не очень-то довольны, видя меня здесь, — смеясь, сказал иезуит.Парад кончился. Теперь перед ними проходили обоз и пестрая толпа, сопровождающая обыкновенно армию в походе.— Едем, — неожиданно сказал иезуит.Аннабель не отвечала.— Что же вы, не слышите? — нетерпеливо спросил он.Из этой толпы авантюристов, которую ни один начальник не мог бы удержать в порядке, слышались грубые восклицания. Иезуит, не оскорблявшийся пресвитерианскими грубостями, относившимися лично к нему, не мог переносить, когда шуточки толпы отпускались по адресу его красивой спутницы.— Едем же! — резко сказал он.Они сели на коней и через четверть часа, сделав крюк, въезжали в сад виллы. Был полдень. Солнце издалека сжигало соленую равнину, и под их шагами, как петарды, трещали слишком спелые зерна каролинии.Стол был накрыт у веранды, под деревьями. Аннабель ушла в свою комнату. Она вернулась, одетая вся в белую кисею, с обнаженными руками и черным бантом на шее.Патер прочел молитву. Они уселись.— Ничего нового не случилось во время моего отсутствия? — спросила молодая женщина у Кориолана, неподвижно стоявшего в фланелевой ливрее за ее стулом.Негр, не говоря ни слова, подал ей желтый конверт.— Вот как! — сказала Аннабель. — Правительственная печать. Это, верно, относительно моего багажа. Вы разрешаете, мой отец?Она разорвала конверт и прочла письмо. Выражение удивления и неудовольствия промелькнуло на ее лице.— Что там такое?Иезуит не спускал с нее глаз.— Ничего серьезного? — спросил он.— Ничего, — отвечала она.Она уронила письмо на стол. По знаку, сделанному ею, он взял его.Это был листок бумаги с бланком губернатора территории Ута.«На заседании комиссии по расквартированию войск, — было там сказано, — которая должна взять на себя заботы о распределении на квартирах офицеров федеральной армии, постановлено, что пока вышепоименованная армия будет находиться в ближайших окрестностях города, миссис Ли обязана дать у себя квартиру одному офицеру, причем снабжение его провиантом не обязательно».Отец д’Экзиль взглянул на молодую женщину. Она нетерпеливо барабанила пальцами по столу.— Это естественно, — сказал он. — Нам нужно было ждать этого.— Ждать этого! — воскликнула Аннабель. — Камминг отлично знает, что я рассчитываю завтра вечером уехать из Салт-Лэйка. Он лично обещал мне устроить так, чтобы я сумела воспользоваться армейскими повозками, порожняком возвращающимися в Омагу и на Миссури. Я думаю, что я могла при этих условиях надеяться, что он не отберет левой рукой облегчения, сделанные им для меня правою.Иезуит покачал головой.— Губернатор Камминг слишком занят эти дни, — пояснил он.— Письмо послано от его имени, — сказала Аннабель.— Несомненно, — патер снова взял письмо в руки. — Но не он подписал его. А знаете ли вы точно, кто подписал письмо?— Кто?— Взгляните. «За губернатора секретарь комиссии по расквартированию — Ригдон Пратт».— Ригдон Пратт? — переспросила Аннабель.— Да.— И что же?— Недавно, — сказал отец д’Экзиль, — у меня не было желания принять участие в разговоре. Когда судья Сидней сказал, что он сомневается в благодарности к вам со стороны дочери Ригдона. Всегда неприятно сознаться, что ты согласен с негодяем, даже если знаешь, что негодяй этот совершенно прав. И я молчал. Но сейчас я могу сказать вам это: Сидней был прав. Здесь — и он указал на письма — подвох со стороны Сары Пратт.— Почему? Каким образом?— Каким образом? Сара отлично знает, что завтра вы уезжаете. И она старается отблагодарить вас за вашу доброту, испортив два дня, которые вам еще осталось пробыть здесь. Должен сказать, что ее способ действий довольно невинен. Я думал, она хитрее, эта малышка.— Я все-таки очень расстроена, — вздохнула Аннабель.— Расстроены? Почему?— Вся мебель уложена. Не захотите же вы, чтобы я уступила этому офицеру свою комнату? А он скоро явится.— Было бы правильнее отвести ему мою комнату, — спокойно сказал иезуит. — И это вам, несомненно, нужно сегодня сделать. Вместе с тем не забывайте, что сегодня вечером вы обедаете у губернатора, и что он, генерал Джонстон, полковник Александр и капитан Ван-Влит только и думают, как бы услужить вам. Стоит вам сказать слово, и приказ, навязывающий вам жильца-офицера, будет аннулирован с извинениями. А пока, по-моему, не следует обнаруживать свое дурное настроение. И потом бедный офицер этот, вероятно, устал. Не надо взваливать на него ответственность за проказы этой маленькой язвы Сары Пратт.Кориолан подал кофе. У садовой решетки позвонили.— Это он, — сказала Аннабель. — Какая досада!Негр вернулся, держа листок желтой бумаги. Отец Филипп взял его.— Это он. Лейтенант Джеймс Рэтледж, 2-го драгунского полка.— Проси его сюда, —приказала Аннабель негру.Послышались шаги на песке аллеи, и, сопровождаемые Кориоланом, показались два человека. Один из них был солдат, который нес погребец. Другой был белокурый офицер, так сильно покрасневший сегодня утром на параде под взглядом Аннабель Ли.— А! — воскликнула, узнав его, молодая женщина.И улыбнулась.Глава втораяРоза так усердствовала над меню обеда, что, начавшись в восемь часов, обед в половине десятого не был еще окончен: сотрапезники не принялись еще за сладкое, суфле из ананасов, которое Кориолан подал на стол. Глаза негра побелели от восхищения и от алчности.В то же время он поставил на стол две бутылки, которые с осторожностью раскупорил отец д’Экзиль.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Тогда лейтенант Рэтледж, отодвинув немного свое кресло, спросил:— Не принадлежите ли вы к миссионерам Пикпуса из Парижа?— Я действительно принадлежу к конгрегации Пикпус, — ответил иезуит. — Как могли вы догадаться об этом?— Моя бабушка со стороны матери была родом из Сан-Луи и католичка, — сказал лейтенант. — Я — методист, — поспешил он прибавить.Патер сделал вежливый жест, который можно было перевести так: «сожалею об этом», или: «все мнения достойны уважения».— В детстве, — продолжал Джеймс Рэтледж, — я часто проводил каникулы у бабушки и там-то я узнал, что иезуиты в Сан-Луи принадлежат по большей части к конгрегации Пикпус. Я даже встречал у бабушки одного из ваших коллег, господина Лестрада.— Отец Лестрад, действительно, в последнее время был в Лос-Анджелесе. Он должен был переехать оттуда в Чили. Еще стакан Изабеллы, позволите?— Хорошее вино, — пробормотал офицер, неловко осушив свой стакан.— На мой вкус, оно слишком пенится и слишком сладкое, — сказал иезуит. — Миссис Ли влюблена в него. Я предпочитаю Катаба, более сухое вино. Вообразите, оно делается из рейнских лоз, пересаженных на берега Огайо. Чудный виноград собирают на холмах Огдена, несколько похуже в Сидар-Сити. Это вино из Огдена. Попробуйте его.— Вы, как видно, великолепно знаете страну, — сказал молодой человек, глаза которого начали блестеть.Иезуит улыбнулся.— 24 июля 1847 года Брайам Юнг прибыл с первыми беглыми мормонами в Соленое Озеро. Я приехал сюда четырьмя годами раньше. В 1843 году я уехал из Сан-Луи, чтобы распространять христианство среди индейцев на пространстве между Скалистыми горами и рекой Гумбольдт. Здесь я встретил полковника Фремона, которому федеративное правительство поручило изыскания для железной дороги между Атлантическим и Великим океанами. Я предоставил в его распоряжение мои скромные познания по измерению высот. Вам, может быть, известно, что в настоящее время существует три проекта для этой железнодорожной линии: дорога Фремона под 42 градусом широты; дорога по 39 градусом, это дорога… Но что это я рассказываю вам!— Говорите, пожалуйста!— К чему! Довольно вам знать, что я служил гидом и переводчиком федеральным офицерам, которые должны были производить эти изыскания; мало есть мест от форта Галах до озера Карсона и Лас-Вегаса, где я мог бы заблудиться. Еще немного Катабы? Нет? Вы решительно предпочитаете Изабеллу?.. Пожалуйста!— Чем больше я думаю, — произнес Рэтледж, — тем больше мне кажется, что я встречал уже где-то ваше имя.— Возможно, — отвечал патер, — хотя я стараюсь как можно незаметнее и скромнее заниматься своим делом. Но не всегда это удается. Я, откровенно говоря, очень был не рад приезду мормонов сюда. Но страхи мои оказались неосновательны, потому что вот уже восемь лет, как мне удается оставаться в стороне в их конфликтах с чиновниками федерального правительства. С индейцами — увы — мне менее везло.— Они преследовали вас?— По моей собственной вине. У меня было назначение проповедовать Евангелие трем народцам: на севере шошоне и на юге племени ута и павёнтес. У меня были неприятности с Ута. Их вождь, Уакара, четыре года тому назад заочно приговорил меня к смерти. Его преемник, Арапин, подтвердил приговор. Меня двадцать раз извещали об этом. Я попросил своих начальников, чтобы они разъяснили мне линию моего поведения. Ответ их был с точки зрения здравого смысла такой, какой я сам мог себе дать: «Задача ваша далеко еще не окончена у павёнтесов и у шошоне. Кончайте ее. Потом будет видно, вернуться ли вам к индейцам ута». Вот почему, сказав приблизительно все, что мне нужно было сказать павёнтесам, я через две недели уеду из Соленого Озера, с тем чтобы отправиться к шошоне. Пока на берега озера Севье наложен для меня запрет.— Озеро Севье, — сказал Рэтледж. — Теперь я припоминаю, где я встретил ваше имя. Это было по поводу дела Геннисона.Глаза иезуита приняли печальное выражение.— К сожалению, это правда, — сказал он. — Это было со всех точек зрения печальное дело. Я уже сказал вам, что был сотрудником Фремона по изысканиям дороги по 42 градусу. В 1849 году я отдал себя в распоряжение капитана Стансбюри, которому была поручена топография долины большого Соленого озера. Когда капитан Геннисон, которому было поручено изучение дороги по 39 градусу, прибыл в 1853 году в Салт-Лэйк, он немедленно осведомился обо мне. Тогда я был в прекрасных отношениях с индейцами ута, по территории которых проходила эта дорога. Ошибка моя состояла в том, что я верил, будто мне удастся своим влиянием на индейцев принести пользу Геннисону и его маленькому отряду. Был октябрь. Река Севье катила мутные серые воды между бледными ивами, под плакучими ветвями которых бегали с жалобным писком невидимые дрозды и мартыны-рыболовы. Временами слышался внезапный всплеск нырнувшей выдры. Караван медленно продвигался. Никогда, никогда не чувствовал я себя таким обескураженным! К вечеру между и вокруг повозок зажгли огни. Потом залаяли собаки. Подъехали три индейских всадника. Они приехали за мною, чтобы я пришел напутствовать их умирающего вождя.Несмотря на дурные предчувствия, я поехал с ними. Вы понимаете, что я не мог поступить иначе. Я так и до сих пор не знаю, хотели ли меня спасти индейцы, или они только повиновались воле своего вождя. Когда после трех часов ночной езды мы прибыли на место, вождь их был мертв; труп даже окоченел. Я хотел немедленно уехать и присоединиться к каравану. Но шел проливной дождь, мрак был, хоть глаз выколи. Я остался.На следующий день рано утром я уехал. То, что я увидел, вернувшись в лагерь, было в десять раз ужаснее описания американских газет. Когда корреспонденты спрашивали меня, я сознательно ослаблял картину. К чему подробное описание таких ужасов? Опрокинутые телеги догорали в это мрачное, дождливое утро. Валялось девять трупов. Я узнал среди них Крейцфельда, ботаника, и Геннисона, хотя омерзительные шакалы наполовину обгрызли им лица. У Геннисона была отрублена и унесена рука и тело пронзено двадцатью стрелами… Индейцы исчезли.— Негодяи! — вскричал Рэтледж, сжимая кулаки.Иезуит с упреком взглянул на него.— Негодяи! Да, и я говорил сначала, как вы. Когда, два часа спустя, я встретил группу индейцев, то выплеснул им в лицо мой гнев, мое негодование, мое горе, в особенности мое горе, потому что надо понимать, что переносит в подобный момент душа миссионера. Я им сказал, что еду сейчас к американским властям, чтобы донести на них, что последствия будут ужасны… И они были ужасны! Они покачали головами и, ничего не ответив, оставили меня…— И… что же вы тогда сделали?— Что я сделал? Вы сами знаете. Я подал рапорт. Рапорт этот не помешал, впрочем, судье Дреммонду два года спустя обвинить в убийстве Геннисона мормонов и направить в Уту экспедицию, которая теперь только закончилась вступлением федеральной армии в город Соленого Озера. Я не мог отвести этого отказа в правосудии. Так что теперь, если бы можно было вернуть прошлое…— Если бы можно было вернуть прошлое…— Я молчал бы.Глаза лейтенанта загорелись мрачным фанатичным огнем.— Никогда не следует скрывать истины, — пробормотал он хриплым голосом.— Истины? — переспросил патер.Он мягко посмотрел на лейтенанта.— Истины? — повторил он.— Да, истины, — упрямо подтвердил лейтенант.— Еще немного этого превосходного Катаба, — предложил патер.И насильно наполнил его стакан.— Мне сорок шесть лет, — начал он после небольшого молчания, и, ставший внезапно значительным, тембр его голоса придал его словам особенное выражение авторитета и силы. — Мне сорок шесть лет. И так как я много, очень много ездил, так как я научился видеть вещи не сами по себе, но в отношении к окружающим их вещам, то мне, может быть, позволено иметь об истине понятие, несколько отличное от того, что может себе составить профессор, для которого внешний мир ограничен четырьмя стенами, в которых он преподает.— То, что справедливо, то справедливо. То, что несправедливо, то несправедливо, — сказал Рэтледж.— Рад этому верить, — ответил иезуит. — Послушайте, однако. Я видел, повторяю вам, искромсанные тела Геннисона и его товарищей, и это было ужасное, варварское зрелище. Но после того как вашингтонское правительство, в виде репрессии, издало относительно территории Ута жестокий эдикт, которым запрещался ввоз туда всякого рода жизненных припасов, вот что мне пришлось увидеть: маленьких краснокожих детей, сотнями умиравших от голода и холода у пустых материнских грудей, воинов, убивавших друг друга из-за кусочка бизоньего мяса; все население, некогда свободное и цветущее, как стадо, согнанное в ограду, наказанное через десятого, приведенное к нулю… Это тоже было жестокое и несправедливое зрелище. Эта гнусность, однако, вытекала из понимания истины вашим покорнейшим слугою, так же неизбежно, как вытекает река из своего источника. Поверьте мне, есть из-за чего умерить наше восторженное отношение к принципам, и это должно побудить нас меньше заниматься их абсолютной ценностью, а больше их применением на практике.— Эти вопросы выше моей компетенции, — сухо ответил лейтенант, — и вам нетрудно спорить об этом со мною. Я могу вам повторить только то, чему я научился у наших священников, и я представляю себе, что если бы вместо того, чтобы иметь дело со мною, вы очутились бы в обществе одного из них…— Для меня было бы величайшим удовольствием помериться с одним из этих господ, — улыбаясь, сказал отец д’Экзиль. — Мне казалось, что сегодня утром я заметил трех или четырех священников позади войск. Что же, они едут для конкуренции с нами?— Нет, — сухо произнес Рэтледж. — Это армейские священники, и они следуют за армией.Обед был окончен. Иезуит взглянул на часы.— Одиннадцать часов, — сказал он. — Хозяйка наша скоро уже вернется. Прием у губернатора близится, вероятно, к концу.— Генерал Джонстон любит долго сидеть за столом, — сказал офицер. — И потом будут речи.— Все равно, — ответил отец д’Экзиль. — Она не будет засиживаться.Уже некоторое время видно было, что какой-то вопрос сжигает губы молодого человека. Он формулировал его с тем пренебрежением к переходам, которое характеризует англоамериканцев.— Вы, конечно, дядя миссис Ли?— Нет.— Может быть, ее двоюродный брат?— Нет.— А! — произнес Рэтледж.Наступило молчание, в котором чувствовалось осуждение.— Я никем не прихожусь миссис Ли, — сказал иезуит. — Меня привязывает к ней только дружба: дружба, а также благодарность, потому что, правда, с тех пор как она здесь, вот уже скоро год, я совершенно спокойно в каждое свое пребывание в Салт-Лэйке пользуюсь ее щедрым гостеприимством, вот, как видите. Время это кончается. Оно уже кончилось.— Она очень красива, — пробормотал молодой человек.Замечание это осталось без ответа.— Очень хороша! — осмелился он повторить.Иезуит встал.— Не хотите ли выйти на террасу, — предложил он слегка изменившимся голосом. — Ночь тоже очень хороша. Прямо преступление так мало пользоваться ею!Они вышли. Под верандой стоял стол с прохладительными напитками, рядом два ивовых кресла. Они уселись. Красные точки их сигар блестели в темно-синей ночи. На небе Млечный Путь распростер свой светлый, белый шарф.Слышны были только их очень тихие голоса. Голос офицера звучал почти робко; изменившийся голос иезуита был взволнован и важен… Завтра, в тот же час, Аннабель Ли навсегда уедет из города Соленого Озера. Эта мысль служила фоном, перед которым плясали остальные мысли отца д’Экзиля.Видно было, что он почти любил этого приезжего за то, что он заставлял своего собеседника говорить о молодой женщине.Лейтенант Рэтледж . Можете представить себе мое изумление, когда я увидел ее, опирающуюся о балюстраду беседки, такую молодую, изящную, красивую. Ведь меньше всего мы могли рассчитывать здесь на такое явление.Отец д’Экзиль . Взгляните на светящийся прямоугольник, образуемый выходящей на террасу дверью столовой. Видите там маленькую черную птичку, которая то влетает, то вылетает? Это красный каменный стриж.Лейтенант . Ну и что же?Отец . Красный каменный стриж. Если бы теперь был день, вы различили бы его голубую спинку и хорошенькие красные перышки на брюшке. Он появился здесь год назад. Почти в одно время с нею…Лейтенант . В одно время с нею…Отец . В одно время с нею. Эти маленькие птички прилетают из южных штатов. Как-то в апреле я видел их тысячи у водопада Огайо. Термометр показывал 28 градусов мороза. Много из них, почти все погибли. Крылья у них замерзли… Сюда они прилетают в июне. Потом, в сентябре, покидают эту сторону. Вместе с ветрами они улетают во Флориду. А этот остался.Лейтенант . И она приехала!Отец . Он остался. Две недели его было не видно. Думали, что он улетел с другими. Потом однажды в октябре мы вдруг слышим, кто-то постукивает в закрытые окна веранды. Это был он. Ему открыли окно, и он влетел. Он принялся клевать на окнах мух, которые оставались живыми, так как внутри жилья было тепло. Посмотрите, как он влетает, как вылетает, как он весел! Что скажет он послезавтра утром, когда узнает, что ее уже нет!Лейтенант . А разве так необходимо, чтобы она завтра вечером уехала?Отец . Это необходимо.Лейтенант . Зачем приехала она в Салт-Лэйк?Отец . Вы просите меня, чтобы я сейчас же рассказал вам всю ее историю?Лейтенант . А разве это нескромность?Отец . Да, это было бы нескромностью, если бы она не уезжала завтра вечером.Лейтенант . Я слушаю вас.Отец . Легко сказать. А я даже не знаю, с чего начать.Лейтенант . Но… начните с начала.Отец . Вы — ребенок! Вы даже не понимаете искусства развертывания событий. Смею спросить, из какого штата вы родом?Лейтенант . Я из Иллинойса, из Чикаго.Отец . Из Чикаго. Вы, можно сказать, настоящий американец.Лейтенант . Да, это можно сказать без всякого преувеличения.Отец . Не было ли у вас в детстве няньки-ирландки?Лейтенант . Да, у меня была ирландка. Но почему вы спрашиваете об этом?Отец . Я знаю, что богатые американцы в северных штатах часто держат прислугою ирландок.Лейтенант . Повторяю вам, что моя няня была ирландка. Но миссис Рэтледж — моя мать — не позволяла ей разговаривать ни со мною, ни с моей маленькой сестрою Маргарет. Это из-за произношения, понимаете ли. Нам, американцам, и так трудно научиться чисто говорить по-английски. А если первой воспитательницей нашей станет ирландка, то тут уже помочь ничем нельзя.Отец . Я понимаю вашу матушку. А как звали вашу няню?Лейтенант . Мне кажется, Джен. Надо вам сказать, что она недолго оставалась у нас. Раз у нас пропала атласная лента с маленьким серебряным крестиком. Миссис Рэтледж прогнала Джен. Затем нашли и крест и ленту. Их спрятала моя сестрица, Маргарита. Она боялась, что ее высекут и поэтому не смела сознаться. Ребенок, вы понимаете…Отец . Понимаю. Я как-то читал одну историю в таком роде. Как раз в книге вашего единоверца. Ну а Джен?Лейтенант . Не знаю, право, что с нею было дальше. Я даже не знаю, звалась ли она Джен. Не могу с уверенностью сказать. Впрочем, почему вы интересуетесь так этой девушкой?Отец . Потому что миссис Ли, которой, по-видимому, вы очень интересуетесь, тоже ирландка.Лейтенант . А… а!Отец . Вам неприятно, что ваша прекрасная хозяйка родом из той же страны, откуда была ваша бывшая няня? Вам было бы приятнее, если бы она была американка, не правда ли?Лейтенант . Я этого не скрываю.Отец . И это все, что вы помните о Джен?Лейтенант . Все. В Соединенные Штаты она прибыла из-за голода, поразившего Ирландию, кажется, в 1842 году.Отец . Именно в 1842 году.Лейтенант . Мне было тогда двенадцать лет. Я вспоминаю еще, что она была плохо одета, так что было даже неприлично для буржуазного дома. Миссис Рэтледж была удивлена, почти раздражена этим, потому что Джен получала порядочное содержание, пять долларов в месяц, не считая подарков ко дню рождения членов семьи.Отец . Это, действительно, очень порядочное содержание.Лейтенант . Не правда ли? Особенно, если вспомнить, что Чикаго был в то время совсем маленький городок… тысяч восемь жителей… Позднее мы узнали, куда девала Джен свои деньги.Отец . А куда она девала их?Лейтенант . Она отдавала их на нужды революционных ассоциаций своей родины. Чему вы улыбаетесь?Отец . Я улыбаюсь при мысли, что деньги Джен должны были проходить через руки полковника Ли, мужа нашей хозяйки.Лейтенант . Он был банкиром?Отец . Нет. Бедняки редко прибегают к этим дорогим посредникам.Лейтенант . Зачем он приехал в Америку?Отец . Вероятно, потому же, почему и Джен. Прежде всего, чтобы не умереть, а затем, чтобы найти средства для продолжения борьбы.Лейтенант . Чтобы не умереть?Отец . Около 1840 года два ирландских офицера служили в английской армии.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

По крайней мере, если вы захотите…— Повторяю вам, не беспокойтесь обо мне, — сказал, выведенный из терпения, Гуинетт. — Вы мне напомнили, впрочем, что завтра я не буду иметь чести присутствовать у вас за завтраком. Я получил приглашение.— А! — сказал мормон. — Вы, без сомнения, приглашены к его превосходительству губернатору Каммингу?— Нет, — ответил Гуинетт. — Я приглашен к миссис Ли. Вы, может быть, знаете ее?Так как в разговоре он не терял из виду Сары, он уловил еле заметное дрожание век молодой девушки.«Эге, — подумал он, — кажется, я нашел средство привлечь ее внимание».Он повторил.— Вы знаете миссис Ли?— Ну, понятно, — сказал Ригдон Пратт. — Все в Соленом Озере знают миссис Ли, владелицу самой красивой виллы. О, хорошо, что вы будете завтракать у миссис Ли, тогда я за вас не беспокоюсь. Она богата, очень богата.— А! — сказал пастор.— Она в большой дружбе с губернатором Каммингом и с генералом Джонстоном. Не далее как вчера, она обедала с ними.— А! — сказал все более и более заинтересованный Гуинетт.— Она богата, чрезвычайно богата. Мы, мы бедные люди, в поте лица добывающие хлеб свой. Она…— Она? — спросил Гуинетт.Ему показалось, что он замечает блеск зависти во взгляде мормона. Он круто повернул разговор в другую сторону.— Вы, — сказал он своим прекрасным голосом, которому умел придавать такую убедительность, — вы во всяком случае честные люди. Благодаря знакомству с вами, я уже изменил наскоро составленное мнение о многих вещах: мне просто не терпится, хочется прославить ваши достоинства, и я это сделаю, как только представится случай.В особенности не терпелось ему остаться поскорее одному в своей комнате; он хотел толком разобраться в некоторых мыслях.«К черту солдат и воскресное богослужение! — сказал он самому себе. — У меня есть получше чем заняться. Пусть эти дурни сами читают Библию! Если они в ней что-нибудь поймут, тем лучше для них».Все послеобеденное время он не двигался с места. Часов в шесть к нему постучали.Вошла Сара Пратт. Он этому не удивился сверх меры. Тем не менее он инстинктивным жестом хотел спрятать стоявший на столе рядом с «Прощанием Адольфо Моно» стакан с виски.Она презрительно улыбнулась.— Если она стоит там, так это для того, чтобы ее выпили, — сказала Сара, указывая на стоявшую под столом бутылку.«О! — подумал пастор, — с ней надо играть в открытую». Тем не менее он считал, что должен сказать какой-нибудь комплимент. Он искал.— Не нужно ли вам чего-нибудь? — спросила молодая девушка. — Мы обедаем в восемь часов. Мне поручили предупредить вас об этом.Ему показалось, что он нашел, наконец, нужную фразу.— Благодарю вас, мисс Сара. Но какое на вас очаровательное платье! Позвольте мне поздравить вас с этим. Оно замечательно идет к вам.— Вы находите? — сухо сказала молодая девушка.На Саре Пратт было черное очень простенькое платьице с кружевом у рукавов и у выреза на шее.— Нахожу, — сказал Гуинетт.— Платье это носила уже миссис Ли, ваша завтрашняя хозяйка, — сказала она. — Миссис Ли часто дает мне свои старые платья. Мой отец сказал вам: мы бедные люди.— Хорошо! — пробормотал сконфуженный Гуинетт. — К черту любезности!И непосредственно, в качестве ловкого тактика, он решил превратить свое поражение в успех.— Простите меня, — сказал он своим прекрасным, глубоким голосом.И взял ее за руку.Она не отняла ее. Казалось, она была где-то далеко. Он придумал вернуть ее на землю почтительным поцелуем в белую руку.Она взглянула с насмешливым изумлением, но не оттолкнула его.— Итак, миссис Ли не уезжает на этих днях? — спросила она.— Не знаю, — пробормотал он. — Да что мне за дело до миссис Ли!Продолжение этого рассказа покажет, что, говоря таким образом, он был неискренен только наполовину.— Вы ошибаетесь, — сказала Сара, — и вы поймете это, как только увидите ее. Она совсем по-другому хороша, чем я, знаете ли. Я не говорю об ее состоянии, — вещь, которая тоже может увлечь много возвышенных душ.Гуинетт прикусил губу.— До свидания, — сказала она.И направилась к двери.Внезапное смятение овладело духом Гуинетта. Его волнение перед этой худенькой девушкой росло, росло и вдруг стало беспредельным. Не была ли она его сестрой? Не была ли она повторением его самого? Все неприятности, которые он перенес в качестве бедного студента, его религиозные огорчения, его сомнения, его плохо сдерживаемая ненависть, его разочарования, его, наконец, мрачное самолюбие — все это, чувствовал он, толпилось и под этим маленьким девичьим лбом, чисто-начисто отполированным, под этими блестящими прядями, под этими опущенными ресницами, под этим узким корсажем, где, вероятно, ускоренно билось неистовое сердце.— Сара! — позвал он. — Сара!Она остановилась и высокомерно взглянула на него.— Сара! Мисс Сара! Простите меня. Ах! Что вы здесь делаете?— Где? — спросила она.— Здесь. В этой стране?— Я не понимаю, — холодно сказала она.— В этой стране, сестра моя. Фу, какое отвращение! Евангелие все сделало, чтобы окончательно и определенно установить достоинство женщины. А что здесь сделали из этого? Я оплакиваю вас, сестра моя, оплакиваю вашу судьбу.Она засмеялась сухим смешком.— Кажется, я поняла вас, — сказала она. — Но не беспокойтесь так обо мне. Я буду свободной, пока буду желать этого. Даже выйдя замуж за мормона, я останусь свободной. Умная женщина всегда будет впереди несчастных, составляющих гарем ее супруга. Она сумеет превратить их в образцовых и дешево стоящих служанок. Что касается остального — и она презрительно улыбнулась, — лучше согласовать право и действительность без всякого лицемерия. Но есть подробности, о которых не след говорить молодой девушке.Она подошла к книжному шкафчику.— Я не хочу учить вас катехизису, — высокомерно сказала она. — Но ведь вы начали. Мне противно, когда человек, может быть, умный, повторяет глупости.Она взяла брошюру с полки и протянула ее ему. Он машинально прочел заглавие.— «Defence of Polygamy by a Lady of Utah», — сказала Сара Пратт. — Прекрасно, защита многоженства. Та, кто написала это, не дура и не сумасшедшая. Это моя кузина, Белинда Пратт, умнейшая особа. В ее брошюре вы найдете массу побудительных причин, по которым разумная женщина может желать установления многоженства.— Прочту, даю вам слово, — сказал Гуинетт. — Мы должны все читать.— Сойдем, — сказала она. — Нас будут ждать.На пороге они оба одновременно остановились.— Сара, — шепнул Гуинетт.Она держала руку на щеколде. Она была бледна и взглянула на него горестно-вопросительным взглядом.— Сестра моя Сара — ведь вы позволите, чтобы я называл вас Сарою, — не правда ли?Он дрожал. Он разом платил выкуп за все поддельные волнения.— Что вы? — спросила она.— Разрешите вы мне поцеловать вас? — умоляюще спросил он.Она совершенно просто подставила ему свой лоб.Глава четвертаяОтец д’Экзиль проснулся в понедельник утром в очень веселом расположении духа. Часов в девять он, с улыбкой на устах, видел, как уехали кататься верхом Аннабель и Рэтледж. Около одиннадцати часов он слышал, как они вернулись. Около полудня он стал обнаруживать некоторые признаки нетерпения.«Еще, пожалуй, это животное надует меня!» — ворчал он.Но несколько страниц «Слов Верующего», которые он прочел, чтобы подавить свою нервность и попасть на случай в тон, только усилили его беспокойство.В четверть первого беспокойство его исчезло.Кориолан вошел в его комнату.— Внизу ожидает господина аббата господин священник в сюртуке.— А! — сказал патер, — вот очаровательный человек, и притом человек слова! Куда ты дел его?— Я провел их в столовую.— Сейчас иду туда.Как люди, заранее собирающиеся на поезд, опаздывают, так опоздал и он. Прошло добрых две минуты, пока он придумывал фразу, которою иезуит может сердечно приветствовать методистского пастора.Наконец он спустился вниз. С утра он не выходил сегодня, и на ногах у него были еще его старые мягкие фетровые туфли.«Эге-ге!» — пробормотал он, придя в столовую и остановившись на пороге двери, противоположной той, через которую ввели туда преподобного.Тот стоял к нему спиною. Он был весь в черном и стоял у буфета. Отец д’Экзиль видел, как он брал в руки одно за другим то кофейник, то серебряный судок, то компотник из позолоченного серебра, как он взвешивал их в руке, разглядывал, поворачивал, словно для того чтобы увидеть штемпель.— Здравствуйте, дорогой господин Гуинетт, — сказал иезуит.Тот не вздрогнул. Степенно поставил он на буфет компотник, последнее, что он разглядывал.— Здравствуйте, господин аббат.— Вы, кажется, очень интересуетесь ювелирными изделиями, — любезно сказал отец д’Экзиль.— Мой дед, — ответил пастор, — имя которого я ношу, был ювелиром в Балтиморе. Я очень мало смыслю в золоте и серебре. Достаточно, однако, чтобы знать, что это вещи очень высокой ценности. Какая жалость, господин аббат, какая жалость!Он снова взял компотник в руки.— В этой вот излишней посудине серебра столько, что на него могла бы два года существовать честная семья. Нет! Богатые или очень виновны, или очень легкомысленны.— О! — весело сказал отец д’Экзиль, — подумаем и о тех, кто делает эту излишнюю посуду. Наверное, на скромный барыш вашего дедушки, вырученный им от продажи нескольких ком-потников в этом роде, вы получили образование, другой предмет роскоши, которым и пользуетесь во славу Господа нашего.— Мой дед, сударь, умер бедняком, — сухо ответил Гуинетт.Он снисходительно поклонился: в комнату вошла Аннабель. Иезуит представил их друг другу.— Пойдем, посидим под верандой, хотите? — спросила молодая женщина.Все вышли, она впереди. Пастор окинул ее быстрым взглядом, удивившим отца д’Экзиля. Он улыбнулся. Взгляд Гуинетта выражал восхищение, и иезуит почувствовал себя как бы польщенным этим.На террасе курил Рэтледж. Он должен был ожидать появления преподобного, и тем не менее покраснел и со смущением пожал покровительственно протянутую ему руку.— Получили ли вы письмо от миссис Рэтледж, вашей матушки? — осведомился пастор.— Вчера я получил письмо, — уклончиво ответил молодой человек.— И от мисс Маргарет, вашей сестрицы?— И от нее получил письмо, — сказал Рэтледж.И не без поспешности он заговорил о другом.Еще не сели за стол, а уже все чувствовали себя очень неловко. Отец д’Экзиль с удовольствием констатировал, что нисколько не ошибся в этом отношении насчет способностей своего гостя.«Она скучает, — говорил он самому себе, глядя на Аннабель. — А как она сердита на своего хорошенького лейтенантика за то, что он, как девчонка, оробел при этой скуфье. Ах! она не кончила…»Отец д’Экзиль был неумолим. Едва подали первое блюдо, как он завел разговор об Эмерсоне. У него была двойная цель: прежде всего вывести из терпения Аннабель, не переносившую всего, что близко ли, далеко ли напоминало проповедь, а затем — отомстить Гуинетту за маленький перевес, который тот имел над ним накануне, на берегу Иордана, когда они спорили об Игнатии, о Франциске-Ксаверии и о Бобадилле.Он в полной мере достиг того, чего хотел. Перед удивленным и все одобрявшим Гуинеттом он прочел целую лекцию о «Доверься самому себе» опасного американского мистика. Он закончил сравнением с Фенелоном и восторженно процитировал обаятельный отрывок:«Что могли бы сказать мне Кальвин или Сведенборг, когда я весь горю чистой любовью и проникнут глубоким смирением? Основанная на авторитете вера — это уже не вера… Откуда же этот культ прошлого? Века — это заговорщики, воюющие с величием и здоровьем души. Человек не смеет сказать: „я думаю, я знаю“, но приводит слова какого-нибудь святого или мудреца.В присутствии былинки или распускающейся розы он чувствует смущение. Розы, растущие у меня под окном, мало заботятся о древних розах, даже самых прекрасных; они суть то, что они суть; сегодня они живут в присутствии Бога…»— По существу я мог бы сделать некоторые оговорки, — заключил он, — но форма прямо волшебная!— И я могу сделать кое-какие оговорки; конечно, не те же, — сказал Гуинетт. — Вы знаете какие, лейтенант Рэтледж?Офицер вздрогнул. И знаком показал, что не знает.— Как, — с огорчением сказал Гуинетт, — вы не помните этой цитаты из Эмерсона? А между тем ее именно я взял как тему, когда полтора года назад произнес, по просьбе вашей матушки, речь в день рождения мисс Реджины Сполдинг.Рэтледж покраснел, как пион.— А кстати, — сказал преподобный, — я забыл, и извиняюсь в этом, спросить вас про мисс Сполдинг. Надеюсь, там все благополучно?— Да, благополучно, — пробормотал несчастный.— Какая это обворожительная особа! — продолжал пастор.— А кто же это, мисс Реджина Сполдинг? — равнодушно спросила Аннабель, пившая маленькими глотками смородиновку.— Это невеста лейтенанта Рэтледжа, — просто ответил Гуинетт.Наступило молчание. По темной комнате взад и вперед летали тяжелые золотистые пчелы.«О, молодец! — радостно сказал самому себе отец д’Экзиль. — Нет, ты не обманул меня. Если бы ты знал, как я люблю тебя за твою неумолимую прямоту, с которой ты залезаешь ногами в блюда».Ему не о чем было больше заботиться. Ему оставалось только следить, как скачками катилась с вершины горы огромная скала.— Вы не знаете мисс Сполдинг, миссис Ли? — спросил пастор.— Каким образом я могу знать ее? — отвечала Аннабель, рассмеявшись. — Ведь я не из Чикаго.— Лейтенант мог показать вам ее карточку; она у него в чемодане.— Он не оказал мне даже чести рассказать о ней, — продолжая смеяться, сказала Аннабель. — Не правда ли, лейтенант?— Я… — начал уничтоженный Рэтледж.— Но эту забывчивость можно легко исправить, не правда ли? Принесите мне ее портрет.— Простите, если я… — пробормотал он.— Что? — высокомерно произнесла она. — Я должна два раза просить вас об одном и том же?Он вышел и скоро вернулся с дагерротипом в руке, на котором была изображена со склоненной головкой англосаксонская красавица.— Очень хороша, много характера в лице, — небрежно сказала Аннабель. — А когда назначена свадьба?— После окончания кампании, — сказал Гуинетт. — Разве не жалость смотреть, как политика оттягивает заключение союза между такими двумя совершенными молодыми людьми!— Ну, как вам нравится мой гость? — невинно спросил отец д’Экзиль, когда простились Гуинетт и Рэтледж, вместе отправлявшиеся в американский лагерь.— Ваш гость… — сказала она.И расхохоталась нервным смехом.— Вы спрашиваете, как он мне нравится. Я нахожу его гнусным и зловещим, зловещим и гнусным.У иезуита был сокрушенный вид.— Вас это удивляет?— Меня это стесняет, — сказал он. — Я совершенно ошибся насчет ваших чувств к нему, и только что позволил себе…— Что вы себе позволили?— Пригласить его прийти завтра.— Пригласите его на завтра, на послезавтра, пригласите его обедать, завтракать, спать, если вам это нравится, — сказала Аннабель. — Прошу вас помнить только об одном: в воскресенье я уезжаю, вот и все.— Не беспокойтесь, — опуская голову, сказал отец Филипп.Они вошли в дом.— Что делает здесь эта ваза? — сказала Аннабель, остановившись у чудной китайской вазы, стоявшей на маленьком столике. — Роза!Прибежала горничная.— Почему ваза эта не уложена?— Она была уложена, госпожа, — сказала, ворочая испуганными глазами, негритянка. — Но она была в том чемодане, который госпожа приказала раскрыть.— В настоящее время один только ящик не раскрыт, — сказал иезуит.Аннабель прикусила губу.— Достаточно. В пятницу вечером все это должно быть уложено. Вы тоже не забывайте, — сказала она, обращаясь к Розе и Кориолану, — что в воскресенье вечером, через пять дней, мы уезжаем из города Соленого Озера.И с этим она оставила их. Снова показалась она только в обеденный час, и после обеда сейчас же удалилась в свою комнату. За столом она рта не раскрывала. Рэтледж не знал, куда ему деваться. Как только Аннабель ушла, иезуит сжалился над бедным молодым человеком и предложил ему сыграть партию в шахматы, на что тот согласился, глядя на него добрыми, печальными и благодарными глазами.Пастор явился на следующий день и еще на следующий. Аннабель снова стала веселой и беззаботной. На Рэтледжа она еле обращала внимание, кидая на него время от времени насмешливые взгляды, сводившие молодого человека с ума. Отец Филипп плавал в блаженстве.В этот вечер, приходившийся в среду, 30 июня, Аннабель настояла на том, чтобы пастор остался к обеду (а отъезд ее по-прежнему был назначен на воскресенье, 4 июня). Дело шло о том, чтобы закончить партию в вист. После обеда, во время которого лейтенант кидал на нее умоляющие и преданные взоры, Аннабель, ставшая в виду перспективы скорого ее отъезда до крайности нервной и капризной, вдруг заявила, что вист ей надоел.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Она выразила желание познакомиться с главными событиями жизни пастора, выказавшего себя во время обеда с особенно блестящей стороны. Он заставил себя немного попросить и затем согласился.— Вы меня просите, сударыня, чтобы я воскресил перед вами воспоминания о невыразимых страданиях, — начал он.И, приняв простую, но заученную позу, он преподнес им длинную, поучительную, монотонную, как роман сестер Бронте, историю. Нет ничего, что более портило бы единство рассказа, чем такого рода отступления: для истории детства и молодости преподобного Гуинетта там уже места не оставалось. Рассказ этот произвел на Аннабель, по-видимому, довольно благоприятное впечатление.— Он очень интересен, — несколько раз шепнула она на ухо отцу д’Экзилю.— А разве я не говорил вам этого? — отвечал иезуит. Замечания Аннабель вызывали его из сладкой дремоты, в которую его мало-помалу погружали длинные пассажи его коллеги.Заключение этой речи привлекло внимание даже безутешного Рэтледжа, и, когда пастор закончил, он приподнялся, чтобы проститься.— Мы проводим вас до дому, — быстро сказала Аннабель.Она накинула темную мантилью на свои прекрасные белокурые волосы. Они вышли. На улице она взяла отца д’Экзиля под правую руку и пастора под левую. Впереди шагал, грустным силуэтом в лунном свете, лейтенант.Была теплая ночь, небо было бледно-голубое. Справа и слева между ивами бежали ручейки, журчание которых становилось явственнее при каждом подъеме или спуске дороги. А временами слышался звучный смех Аннабель.Так подошли они к утопавшему в темноте жилищу Ригдона Пратта.— Посмотрите-ка! — сказала Аннабель. — Вас ждут.Гуинетт так поражен был этим известием, что забыл фразу, которую обдумывал в течение получаса и которою желал, по особым соображениям, проститься с миссис Ли.Входная дверь была заперта только на щеколду. Он беспрепятственно вошел в комнату. Во время своего рассказа он несколько раз опоражнивал стакан, который Аннабель каждый раз доливала. Подымаясь по темной лестнице, он почувствовал это.На площадке лестницы он распознал свою комнату, которая выделялась желтой полоской внизу двери. С бьющимся сердцем толкнул он дверь.— Вы, — пробормотал он, — вы!У маленького столика сидела Сара Пратт; гладкий лоб ее освещался лампою. Она читала. Она подняла голову.— Извините меня, — сказал Гуинетт. — Если бы я знал…— Вам не в чем извиняться, — ответила она. — Вы не могли знать, что я буду ждать вас.Он все стоял на пороге, изумленный, с круглой шляпою в руке.— Заприте дверь, — сказала она. — Снимите пальто и сядьте. Вы, конечно, понимаете, что если я жду вас до такого позднего часа, значит, я имею сообщить вам нечто очень важное.Он повиновался. Когда он подошел к ней, она быстро шепнула ему одну фразу.Он задрожал. Лицо его помертвело.— Уже! — простонал он.— Да.— Но ведь это не предвиделось, не предвиделось так скоро!— Это так, — сказала она, — через два дня.— Как узнали вы это?Она пожала плечами.— Разве вы забыли, что Ригдон Пратт секретарь комиссии по расквартированию войск. Отец сейчас только вернулся от Брайама Юнга, который узнал новость от губернатора Камминга. Решение это держат пока в тайне и будут так держать до завтрашнего вечера. Сегодня в семь часов это решение приняли генерал Джонстон и губернатор Камминг.У Гуинетта вырвалось короткое рыдание.— Покинуть вас, Сара!И он закрыл рукою глаза.Выражение радости мелькнуло на ее лице. Снова пожала она плечами.— Вы меня не покинете, если сами не захотите этого, Джемини, — сказала она.В ее бледных и упрямых устах в имени этом не было ничего смешного.— Хочу ли я это! — воскликнул он.— Сядьте! — приказала она. — Время дорого. Поговорим немного, но поговорим толком.И она тихим голосом начала беседу.Целый час они рассуждали. Лампа все гасла.— Это не несчастье, — сказала она.— Сара, Сара, а думаете ли вы, что это удастся нам?— Я уверена, если только вы точно исполните все, что мы решили.— Я понял, Сара; но, сказать вам правду, я боюсь, боюсь немного…— Чего? — нетерпеливо спросила она.— Легкости, с которой вы решили и согласны видеть меня в такой роли. Если бы вы любили меня так, как я вас люблю, Сара!— Я верю вам, — просто сказала она.Лампа быстро гасла. Они стояли в темной комнате лицом к лицу.— Сара! — сказал он.Свет затрепетал и погас; они наскоро обнялись. Через секунду Гуинетт услышал замиравшие в коридоре шаги молодой девушки.— Что с вами, господин Гуинетт? — спросил отец д’Экзиль.— Вы очень бледны, — сказала Аннабель.— Не беспокоит ли вас дым сигары? — спросил Рэтледж.— Нет, — ответил пастор. — Ничего. Это пройдет.— Правда, какая-то тяжелая атмосфера и невыносимая жара, — заметила молодая женщина. — Кофе подан под верандой. Там будет лучше. Пойдем туда.И она встала.Мужчины последовали ее примеру.— Боже! — вскричала Аннабель.Гуинетт упал с запрокинутой головой и искривленными губами.— Что такое? Что с вами? — вопрошал лейтенант.Пастор раскрыл глаза.— Ничего, ничего, — сказал он, пытаясь улыбнуться.Он сделал усилие, чтобы приподняться, и упал вторично.Отец д’Экзиль взял его за руку. Она была холодная, как лед. Пощупав пульс и с трудом найдя его, он нахмурил брови. С помощью Кориолана он перенес пастора в свою, или, правильнее, в Рэтледжа комнату. Здесь он уложил его в постель и широко раскрыл окна.— Дайте мне ваш флакон с солью, — сказал он Аннабель.Она принялась лихорадочно искать и, наконец, нашла и открыла его. Один только иезуит сохранял хладнокровие. Он сам раздел пастора. Гуинетт не приходил в себя.— Что с ним? Но что же с ним? — беспрестанно повторяли Рэтледж и Аннабель Ли.Отец Филипп пожал плечами.— Почем же я знаю? Лейтенант, лошадь ваша здесь?— Да.— Много врачей в лагере?— Главный хирург Ирвинг и его помощники Тернер и Мак-Ви.— Хорошо. Садитесь немедленно на коня и привезите нам главного хирурга Ирвинга. Он, должно быть, ученее, потому у него и более высокое звание.— А пока я пошлю за доктором Кодоманом, — сказала Аннабель.Отец Филипп сделал гримасу.— Не люблю я доктора Кодомана. Но, действительно, нужен добрый час, чтобы съездить в лагерь и вернуться оттуда. А доктор Кодоман может быть здесь через полчаса. Мы не имеем права терять столь драгоценное время.Кориолан и офицер уехали. Аннабель и иезуит остались у пастора, с ними еще и Роза, которая, кудахтая, читала молитвы и перебирала амарантовые фиолетовые четки.Доктор Дарий Кодоман, экс-профессор судебной медицины на медицинском факультете в Париже, был единственным врачом в городе Соленого озера. Он много раз пытался попасть в дом к Аннабель, но безуспешно. Очевидно, он не сердился на нее за это, потому что через несколько минут был уже там.— Сударыня! Отец мой! — сказал он, изысканно расшаркиваясь перед ними.Отец д’Экзиль подвел его к кровати, на которой лежал больной. В кратких словах объяснил в чем дело. Каждую подробность доктор подчеркивал одобрительным кивком головы.— Так и есть. Да, это так!Он задумался.— Тут не может быть двух диагнозов. Боль в горле, боли в надбрюшной области, оцепенение, мурашки по телу, болезненные судороги, повторные обмороки… Прострация полнейшая, угасший голос, сухая кожа… Лихорадки нет, но большая слабость и сонливость. Ошибиться, повторяю вам, невозможно.Он наклонился к иезуиту и к молодой женщине.— Он погиб!Аннабель всплеснула руками.— Какой диагноз вы ставите? — спросил между тем монах.— Болезнь, к счастью, чрезвычайно редкая. Но если уж она случается, то не выпускает своей жертвы. У этого несчастного — тяжелая форма желтухи, называемая злостной, или коварной желтухой, — острая желтая атрофия печени, или внезапное общее ожирение. Это та самая болезнь, о которой Рокитанский и Виндерлих…— Нельзя ли чем-нибудь помочь? — спросила Аннабель.— Ничем, — сказал Кодоман. — Это одна из тех болезней, перед которыми наука абсолютно бессильна. Ничего. Скоро обнаружится рожистыми пятнами желтуха. Потом будет бред с судорожным сжатием челюстей, судороги, потом — коматозное состояние, потом смерть.— Несчастный, несчастный! — повторяла, ломая руки, Аннабель. — А нет ли у вас, доктор, средств, чтобы сделать менее ужасными его последние минуты?— Постараемся, — сказал доктор.И он стал прописывать лекарство: водный раствор магнезии, 5 граммов; хлорно-железистый лимонад, 10 капель; отвар разведенного камедью риса; Рабелевская вода, 20 капель; лауданум, 15 капель…Он покачал головою.— Сколько времени потребуется господину Крикету, чтобы доставить нам все это! Господин Крикет зарабатывает больше продажей слизней и наживки для рыбной ловли, чем продажей трав. Не найдется ли у вас кое-что из этих лекарств, сударыня?— Не знаю… Думаю, что да, — сказала терявшая голову Аннабель. — Ящик, чемодан, где моя аптечка… Отец, Роза, откройте ее, скорей, скорей!— Ах! — прошептал отец д’Экзиль, — последний чемодан. Единственный, который еще не тронули!Тем не менее он вышел вместе с Розой. Скоро он вернулся, неся холщовые бинты, несколько флаконов и несколько коробочек с лекарствами.Помогая доктору в его манипуляциях, он не спускал глаз с больного.— Позволите ли, доктор, предложить вам вопрос? — спросил он, наконец.— Пожалуйста.— Не вызван ли этот припадок введением внутрь какого-нибудь ядовитого вещества?Как миссионер отец д’Экзиль умел объясняться на всевозможных самых странных наречиях.Доктор Кодоман посмотрел на него взглядом, полным сострадания.— Вы, может быть, не знаете, с кем говорите?— Нет, — сказал монах. — Я знаю, что вы были профессором медицинского факультета в Париже.— И учеником Орфила, милостивый государь, Орфила и Труссо. А знаете ли вы, что говорят эти учителя, один в своем Трактате о всеобщей токсикологии, другой — в своем докладе о перевязке пищевода?Иезуит жестом признался в своем невежестве.— Знаете ли вы, между прочим, что на меня возложена была экспертиза в таких знаменитых делах, как самоубийства герцога Шуазель-Пралена и осужденных Суффлара и Эиме? Итак, будьте спокойны. В случае смерти от отравления вскрытие покажет нам это. А пока позвольте мне остаться при моем диагнозе.— У меня не было намерения поучать вас, — нетерпеливо сказал отец д’Экзиль. — Я убежден, что диагноз ваш будет подтвержден вашим коллегою, главным хирургом Ирвингом, служащим в американской армии. Мы вынуждены были пригласить его, так как больной наш тоже служит в американской армии. Мы ждем Ирвинга с минуты на минуту. А пока не буду мешать вам заниматься вашим делом, а я займусь своим.И, сев у изголовья постели Гуинетта, он принялся читать свой требник.Было четыре часа. Доктор Ирвинг все еще не приехал. В углу доктор Кодоман шепотом рассказывал со всеми подробностями исполненной ужаса Аннабель об убийстве герцогини Шуазель-Пралена.— 19 августа следователи приехали в отель Прален, д. № 85, в предместье Сент-Оноре. Спальня была еще совершенно в том виде, в каком она была в утро преступления. Только кровь из красной стала черной — вот и вся разница. Борьба и сопротивление герцогини были ясно видны. Всюду следы окровавленных рук, от одной стены к другой, от двери к двери, от звонка к звонку…— Ради Бога, доктор, пощадите, — сказала, охваченная отвращением, Аннабель.— Несчастная герцогиня была буквально искромсана, разрезана ножом, избита ручкой пистолета. Алар, преемник Видока в полиции, сказал нам: «Это скверно сделано. Настоящие разбойники работают чище, это дело рук светского человека».— Какой ужас! — воскликнула молодая женщина.В эту минуту с Гуинеттом сделался новый обморок. С досадой подошел к нему доктор. Он был сердит на больного за то, что он помешал ему эффектно закончить рассказ.— А доктора Ирвинга все еще нет! — в отчаянии прошептала Аннабель.— Я готов уступить ему место, — колко сказал доктор Кодоман. — Но разрешите мне все-таки сомневаться…— Простите меня, доктор, простите, — сказала она, взяв его за руку. — Но видеть, как страдает этот несчастный, и не быть в состоянии помочь ему… ах! это ужасно…Отец д’Экзиль, не отрываясь, читал свой требник.Судороги у пастора успокоились; и доктор Кодоман получил возможность продолжать изложение своих токсикологических подвигов.— Совершенно, как я имел уже честь докладывать вам сударыня: точно так же, как бывает в большинстве случае отравления мышьяком, вскрытие доказало, что в желудке герцога Пралена не было никакого струпа. Там было только легонькое воспаление. Но с печенью было дело другого рода. Там мы работали над отдельно взятыми 400 граммами этого органа. Во-первых, превращая его в пепел при помощи азотистого поташа; во-вторых, разлагая при посредстве хлора органическую материю. Мы не хотели прибегнуть к процессу обугливания через серную кислоту, столь прославляемому институтом, потому что он далеко не представляет тех преимуществ, какие представляют только что упомянутые методы. За достигнутые нами, таким образом, результаты мы удостоились похвалы от…— Скажите, доктор, как это вы, занимая такое положение, какое вы должны были занимать, решились уехать из Парижа? — спросила Аннабель, желая переменить предмет беседы.Чело Кодомана омрачилось.— Я отказался присягнуть Империи, — сухо ответил он.Губы отца д’Экзиля, читавшего молитвы, приостановились на минуту для улыбки. Он отлично знал обстоятельства, при которых доктор уехал из Франции. Он знал, что доктор манипуляциями своими причинил значительный ущерб рождаемости в округе, в котором он работал.— A, — сказала Аннабель, — вот и доктор Ирвинг! Наконец-то!Главный хирург, маленькое, робкое и деревенского облика существо, готов был провалиться, констатировав присутствие собрата, который, по всей вероятности, уже высказался у изголовья больного.Аннабель, не давая ему времени прийти в себя, потащила его к кровати.— Ваше мнение, господин главный хирург? Поскорее скажите, что вы находите. Умоляю вас!— Мое мнение, гм! Сударыня, конечно… Подождите немножко… — сказал несчастный маленький человечек.Он взял все еще инертную руку Гуинетта, но умоляющими глазами повернулся к Кодоману.Доктор, холодный и достойный, казалось, не замечал этого жалкого обращения к нему.— Ну что? — спросила Аннабель.— Ну… 44, 45, 46… могу вам сказать… 48, 49… сударыня… 51, 52… что этот случай не относится ни к одной из моих специальностей.— А вы специалист, дорогой коллега? — небрежно спросил Кодоман…— Специалист, может быть, не то слово, которое здесь уместно, — смиренно ответил маленький человечек. — Правильнее было бы сказать, что у меня специфические больные. Военный врач, вы понимаете… Летом — дизентерия, зимою — бронхиты, и во все времена года ушибы, вывихи и болезни… болезни… Простите меня, но меня стесняет присутствие дамы.— Понимаем.— Для полноты картины должен еще прибавить, что, со времени экспедиций в северные широты, встречаются случаи цинги.— Да, этого мало, — с гримасой сказал Кодоман, — таким образом не научишься определять болезни. Вернемся, впрочем, к интересующему нас больному; каково ваше мнение?— Мое мнение, мое мнение, — бормотал в отчаянии Ирвинг, а глаза его бегали от двери к окну и обратно.Все-таки ему удалось наконец придать своему голосу твердость и видимость авторитетности.— Это, несомненно, серьезный, очень серьезный случай. И мое мнение прежде всего, что слишком много людей около больного. Господин аббат, сударыня, не будете ли вы так любезны, не выйдете ли на несколько минут, оставьте меня хоть на несколько минут одного с коллегою, — умолял он, кидая на Аннабель и иезуита взгляд, который смягчил бы тигра.Отец д’Экзиль и молодая женщина вышли на террасу.— Что это за комедия? — нахмурив брови, спросила Аннабель. — Хирург этот прямо чудак. Почему он заставил нас выйти?— Почему? — сказал иезуит. — Да бедный человек этот готов на подносе преподнести своему сопернику ключи от своих жалких познаний. Вы его стесняете, и я — тоже. Впрочем, я не в претензии за эту маленькую интермедию.Он пристально посмотрел на свою собеседницу.— Помните ли вы, что мне сказали в понедельник?— А что? — спросила молодая женщина.— Вы меня просили не забывать, что в воскресенье 4 июля вы с ближайшим конвоем уезжаете из города Соленого Озера. Сегодня — четверг, 1 июля. Вы видите, я не забыл.— Обстоятельства теперь изменились, — сказала Аннабель, и ресницы ее дрожали.— А в чем же они изменились?— А этот несчастный, который умирает, — сказала она. — Вы меня удивляете, отец мой!— Я не понимаю, почему ваше присутствие может спасти его.— Я предпочитаю не слушать вас, — сказала она. — Вернемся; я думаю, консилиум их уже кончился.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

После переговоров он был принят генеральным секретарем и хранителем тайн Учителя, Гербером Кимбеллом.— Видеть президента Брайама — это невозможно, — сказал тот. — Он сейчас в Собрании старшин.— До которого часа?— По меньшей мере часов до семи. И к его возвращению назначены уже аудиенции.— Что касается аудиенций, — сказал д’Экзиль, — так я не боюсь их. Меня он примет прежде всех. Но семь часов, это слишком поздно для меня.— Может быть, вы хотите, чтобы я пошел и сейчас позвал сюда президента? — нагло спросил Кимбелл.— Этого именно я и хочу, — ответил иезуит.— Вы хотите!.. — вскричал ошеломленный Кимбелл. — И вы воображаете, может быть, что он покинет Собрание старшин, собрание, построенное по обряду Эздры, по двадцать шестому откровению…— Он покинет его, — пообещал отец д’Экзиль.— Я бы хотел это видеть, — усомнился Кимбелл.— Вы это увидите. Вам стоит только шепнуть ему, что его ждут в кабинете и что получены плохие новости о банке Кроссби в Нью-Йорке — и он придет.— Но…— Прибавлю еще, брат Кимбелл, что с президентом Брайамом не всегда легко ладить, так что в ваших интересах не откладывать надолго мое поручение.Сказав это, отец д’Экзиль удобно устроился в одном из больших кожаных кресел кабинета президента.Четверть часа спустя в зал собрания вышел Кимбелл. Сорок глиняных ламп, привешенных к потолку, освещали восемнадцать присутствующих своим мерцающим светом.Наступило молчание. Кимбелл пробрался к эстраде президента и шепнул что-то на ухо Брайаму.Тот важно приподнялся. На его огромном бритом лице не отразилось никакой торопливости.— Братья, — сказал он, — простите меня. Брат Гербер сейчас сказал мне, что Всевышний требует моего присутствия в другом месте. До моего возвращения я попрошу брата Орсона Пратта взять на себя председательствование в церемонии.Когда они вышли на улицу, он все с тем же спокойствием спросил Кимбелла:— Он тебе ничего больше не сказал?— Ничего.— Хорошо, — сказал Брайам.И этот тучный великан зашагал с таким проворством, какого никак нельзя было ожидать от него.Отец д’Экзиль рассматривал сделанную сепией модель будущего храма в Соленом Озере; модель эта висела на стене в кабинете президента Церкви.Гость и хозяин обменялись несколькими любезностями.— Прекрасный памятник, — похвалил иезуит.— Архитектор его, — сказал Брайам, — брат Труман Анжел. Мы надеемся, что его произведение оставит далеко за собою все памятники мира. Так, например, если память не изменяет мне, обе башни Амьенского собора имеют по 66 метров высоты.— 66 метров имеет Южная башня, — сказал отец д’Экзиль, — и 65 — Северная.— Хорошо-с! А шесть многогранных колоколен, которые будут служить украшением нашего храма, будут иметь по 74 метра высоты. Прошу вас взглянуть на это вот. Эта глыба голубоватого гранита — образчик камня, из которого будет выстроен Дом Божий. Мы за большие деньги привезли его с соседней горы.— Нет ничего, что было бы слишком прекрасно для Бога, — сказал иезуит.— Ничего, — согласился Брайам.Еще в течение нескольких минут обменивались они различными соображениями о постройке религиозных зданий. Отец д’Экзиль цитировал Роберта де Люзарка и Виоле де Дюка. Брайам не уступал ему. Он играл крошечным компасом, украшавшим цепочку его часов; в общем, он был доволен, что встретил достойного соперника.Как нельзя более спокойным голосом решился он наконец спросить:— А что же это за плохие новости о банке Кроссби?— Я сейчас из пустыни, — ответил, не переставая исследовать план храма, отец Филипп, — и поэтому не могу вам сказать ничего, касающегося дел этого банка, — ничего достоверного, во всяком случае. Думаю, впрочем, что никогда дела его не были в лучшем положении.— А! — сказал, не выказывая удивления, Брайам.Улыбаясь, взглянули они друг на друга.— Могу ли я узнать в таком случае, — спросил президент, — почему вы думаете, что банк Кроссби может интересовать меня?— Должно быть, все-таки может, — возразил отец Филипп, — если судить по быстроте, с которой вы оставили Собрание старшин, Собрание, учрежденное по обряду Эздры, по двадцать шестому откровению.Брайам повернулся в своем кресле.— Вы хотите просить меня о чем-нибудь?— Да, — сказал иезуит.— О чем же?— О расторжении брака, соединившего миссис Ли и мистера Джемини Гуинетта.— Невозможно, — сказал Брайам.— Невозможно, говорите вы?— У меня нет ни причин, ни власти объявить подобное распоряжение.— Знаете ли вы по крайней мере, о ком речь идет? — спросил иезуит.— Пастырь знает свое стадо, — иронически заметил Брайам Юнг. — Миссис Гуинетт номер второй, бывшая миссис Ли.— Вдова полковника Ли, — точнее определил отец д’Экзиль.— Что касается брата Джемини, то это человек замечательного ума, настолько замечательного, что…— Что он может претендовать на пост вашего преемника, — заключил иезуит.— Вот это именно я и хотел сказать, — Брайам закусил губу.— Мы говорим с полным знанием дела, — сказал отец д’Экзиль. — Повторяю свой вопрос: хотите вы, да или нет, объявить о расторжении этого брака?— Не хочу и не могу.— Сказать, что вы не можете, было бы против истины, брат Брайам. Все можно, когда имеешь в своем распоряжении откровения Всемогущего и когда сам непогрешим.— Нельзя смеяться над принципом непогрешимости, — произнес Брайам. — Есть спорные пункты, которые можно разрешить, только бросив на весы абсолютное. И рано или поздно папа ваш, говорю вам это, придет к тому же.— Я далек от мысли насмехаться над принципом непогрешимости. Наоборот, я говорю, что, опираясь на этот принцип, вы можете, если захотите, объявить о разводе, о котором я вас прошу.— В этом вы ошибаетесь, — сказал президент. — Чтобы сохранить всю свою ценность, принцип этот должен применяться очень умеренно. Не надо поминутно пускать его в ход: без этого, наверное, можно сказать…— Наверное, можно сказать, дорогой президент, что мы начинаем даром время терять, — заключил отец д’Экзиль.Брайам любезно запротестовал.— Вы, дорогой друг, может быть, но не я. Напротив, ничто не может быть так полезно для меня, как время от времени беседа с ученым представителем чужого вероисповедания.— В последний раз я ставлю свой вопрос: хотите вы, да или нет, объявить о расторжении этого брака?— Я уже вам ответил: не хочу и не могу.— Это ваше последнее слово?— В данный момент, да.— В данный момент, — сказал отец д’Экзиль. — Вот термин который приводит меня в восхищение. Признайтесь, дорогой президент и друг мой: вот уже целый час, как вас мучит желание, чтобы я рассказал вам историю о банке Кроссби.— Допустим.Брайам подошел к двери, отпер ее. Коридор был пуст. Он вернулся к столу и сел.— Можете начать.— Разве у вас не курят? — спросил иезуит.— Религия запрещает курение, — сказал Брайам. — Но знаете, — с доброй улыбкой продолжал он, — как говорил в Риме великий преосвященник Аврелий Котта, между людьми интеллигентными религия есть вещь…И он отпер маленький шкаф черного дерева и достал оттуда ящик с сигарами.— Выбирайте, — предложил он.Он сам закурил сигару.— Я слушаю вас.Они удобно уселись в своих креслах, откинули головы и устремили глаза в потолок, к которому медленно поднимался дым их сигар.— Приблизительно в 1848 году, — начал отец д’Экзиль, — был в Нью-Йорке банк с многочисленными клиентами, банк Уильяма Кроссби.— Так.— То было время, когда в Соленое Озеро возвращались первые мормоны, нашедшие золото в Калифорнии. Мормонская церковь осудила на основании формального откровения добычу этого металла. «Золото, было там сказано…»— Избавляю вас от чтения этого откровения, — чуть-чуть нетерпеливо сказал Брайам. — Я сам обнародовал его. Можете себе представить, что я его хорошо знаю.— Могу. Но, может быть, есть вещь, которой вы не знаете.— Какая?— Следующая: мормонские пионеры привезли из Калифорнии около восьмидесяти мешков золотого песку.— Точно восемьдесят.— Из этих восьмидесяти мешков шестьдесят два, по приказанию президента Брайама Юнга, пошли на чеканку золотых монет в пять и десять долларов, каковая операция дала возможность довести до al pari курс выпущенных мормонским банком Кортланда ассигнаций.— Ну и что же?— И что же! Не останавливает ли здесь нечто вашего внимания?— Я ничего не вижу…— А простую разницу, существующую между цифрами восемьдесят и шестьдесят два? Сколько это будет?— Восемнадцать, верно. Шестьдесят два мешка были утилизированы банком в Ута, а он получил их восемьдесят. Есть там остаток, избыток или разница в восемнадцать мешков, судьбу которых интересно было бы знать, особенно, если мы примем во внимание, что по курсу дня речь идет о сумме в 800 тысяч долларов.— Вы, может быть, имеете на этот счет какие-нибудь особые сведения? — спросил Брайам.— Да, имею.— Если это не нескромно?..— Нисколько. Один из друзей президента Брайама, полковник Ли, уехал в это время из Соленого Озера, которое только что начинало строиться. В его распоряжение дан был обоз из пяти повозок. И вот две из них были нагружены именно этими восемнадцатью мешками.— Как все в конце концов становится известным, — заметил Брайам.— Полковник Ли, — продолжал иезуит, — прибыл в Нью-Йорк. Восемнадцать мешков, о которых идет речь, сданы были на хранение в банк Кроссби. Если я ошибусь, остановите меня, пожалуйста.— Продолжайте, — сказал Брайам.— Взамен ему выдали квитанцию на пятнадцать мешков.— Пятнадцать вместо восемнадцати?— Три мешка составляли комиссионную плату полковнику. Квитанция на пятнадцать мешков была составлена на имя некоего…— Натаниела Шарпа, — улыбаясь, сказал президент.— А вы не знаете, кто был этот Натаниел Шарп?— Это был я, — с полной простотой ответил Брайам.Он вынул из кармана своего сюртука огромный бумажник, раскрыл его и достал оттуда вчетверо сложенную бумагу.— А вот и квитанция, о которой вы говорите.Оба взглянули друг на друга.— Что вы скажете о моей истории? — спросил иезуит.— Я скажу, — ответил президент, — что полковник Ли не был таким верным другом, как я воображал. Насколько я помню, он дал мне слово…— Он и сдержал его, брат Брайам, Если я знаю все эти подробности, то только потому, что выслушал полковника на исповеди.— Вы тоже связаны, — сказал Брайам.— Я связан. Но теологически одно обстоятельство освобождает меня от обязанности молчать: это если вы сами не сдержите данного полковнику слова оберегать миссис Ли, его супругу.— Верно, — подтвердил Брайам.— Теперь положение вещей представляется мне очень ясным, — сказал иезуит.— Каким представляете вы его себе?— Следующим: когда после великого исхода из Нову Брайам Юнг со своими эмигрантами прибыл на место, где должен был вырасти город, под именем города Соленого Озера, у него была очень умеренная вера в будущее мормонского дела. Поэтому он воспользовался прибытием первого транспорта золота из Калифорнии, чтобы обеспечить себе, по крайней мере, материальный успех. Что сказал бы теперь его народ, если бы узнал, что — он, пророк, избранный Богом, сомневался тогда в святости своего дела? Что сказал бы этот верный народ, если бы знал, что президент Церкви для себя припрятал золото, употребление которого он публично запретил? Как вы думаете, какое впечатление произвело бы подобное разглашение?— Очень скверное, — сказал Брайам.Он добродушно улыбнулся.— Нужно было бы еще представить доказательства тому, что вы утверждаете. А расписка у меня.— Да, — сказал отец д’Экзиль. — Но существует дубликат.— Дубликат! — Тяжелые веки президента слегка задрожали.— Дубликат или копия, — с апломбом подтвердил иезуит, — подписанная полковником Ли как вкладчиком и агентом, принявшим вклад.И так как Брайам странным взглядом смотрел на него исподлобья, он закончил:— Будьте спокойны, я не взял с тобой этой копии, собираясь ехать к вам.Наступила минута молчания.— Еще сигару? — спросил Брайам.— С удовольствием.— Вывод из всего этого тот, — с огорченным видом произнес президент, — что полковник Ли не доверял мне. Это нехорошо. Никогда я этого не думал.— То, что вы оказываете так мало протекции его вдове доказывает, что его недоверие имело основание, — возразил отец д’Экзиль.Президент поиграл брелоками своей цепочки.— Ну-с, а эта копия?— Она находится в настоящее время в руках у надежных друзей, — сказал иезуит.— Надежные друзья — залог покровительства Всевышнего, — согласился Брайам.— У них в руках копия этой расписки, — продолжал отец д’Экзиль. — Они получили поручение опубликовать ее в самых больших газетах Союза, если — сегодня у нас 15 января — к 1 марта я не прибуду в Сан-Луи, чтобы воспрепятствовать этому.— Допустим, — сказал Брайам, подумав немного, — что по той или иной причине я не сумею помешать этому оглашению. Как вы думаете, что воспоследует?— Вы сами сейчас сказали: очень скверное впечатление.— А именно?— Все преданные вам будут очень недовольны.— Может быть, и не так. Не в первый раз я буду оклеветан. Я буду оспаривать подлинность документа. Я объясню все дело религиозной распрей. В случае нужды пущу в ход откровение. Теперь моя очередь напомнить вам, что я непогрешим.— Что касается мормонов, может быть, вы правы, — сказал иезуит. — Но что касается других граждан Федерации — нет. Уверяю вас, это будет грандиозный скандал. Я знаю, что вы ни в каком случае не желаете вызвать его.— Верно, — задумчиво сказал Брайам. — Но в таком случае?..— В таком случае сделайте немедленно распоряжение, чтобы я мог к 1 марта очутиться в Сан-Луи.— Я, конечно, от всей души помог бы вам попасть к назначенному вами числу в такой очаровательный город.— Нисколько не сомневаюсь в этом. Но вы знаете, что я хочу попасть туда только в обществе миссис Ли.— Миссис Гуинетт.— Разрешите лучше, миссис Ли.— Повторяю: миссис Гуинетт, — сухо сказал Брайам. — Вы меня достаточно знаете: я не стану спорить из-за слова. Если я говорю миссис Гуинетт, то мне даже досадно, что вы не сразу понимаете меня.Отец д’Экзиль взглянул на президента. Тот улыбался.— Не нужно забывать, — загадочным тоном сказал он, — что мне, Первосвященнику и Высшему Главе Государства, доверена охрана законов. И как таковой, я не могу разорвать правильно заключенный союз. Но миссис Гуинетт может, без моего ведома, бежать из-под супружеского крова, и в этом случае вы, весьма вероятно, можете оказаться попутчиками.— А ваши Даниты не будут преследовать нас? — с недоверием спросил отец д’Экзиль.— Мои бедные Ангелы Разрушители! — расхохотался Брайам. — Преувеличили же их подвиги! Такой умный человек, как вы, не должен верить этим вракам! Вы удивляете меня, дорогой друг! Такие пустые подозрения после того как вам удалось заинтересовать меня в счастливом исходе вашего путешествия!— Теперь моя очередь сказать: верно! — смеясь, сказал иезуит.Брайам позвонил. Вошел Кимбелл.— Брат Гербер, — властно сказал президент, — отправьтесь сейчас же к брату Джемини Гуинетту. Он в храме, и вы, значит, дома его не застанете. Но зато постарайтесь повидать миссис Гуинетт номер второй и привести ее сюда так, чтобы никто — вы слышите! — никто — не видел вас. Идите и скорей устройте все это.Кимбелл поклонился.— Миссис Гуинетт номер второй, Анну, поняли? — повторил Брайам. — Я жду.— Надо быть точным, — сказал президент, возвращаясь и усаживаясь против отца д’Экзиля. — Что стали бы мы делать, если бы в самом деле вместо сестры Анны он привел нам Сару или эту несчастную дуру Бесси!— Что, — спросил иезуит, — брат Джемини имеет уже трех супруг?— Трех, — сказал Брайам. — Трех. Число это, наверное, не превышает его ресурсов.И они продолжали беседовать, как лучшие в мире друзья.Аннабель очутилась теперь между обоими мужчинами. Боязливо поглядывала она на Брайама Юнга.— Миссис Гуинетт, — сказал он, — пожалуйста!И вежливо предложил ей свое кресло.— Боже мой! — прошептал отец д’Экзиль.Он разглядел молодую женщину при полном освещении. Машинально отступил он в темную часть зала, чтобы она не увидела его внезапно наполнившихся слезами глаз.Аннабель была в бедном, сплошь заштопанном черном платье. Руки она скрестила на груди. Красные пальцы с погибшими бедными ногтями выглядывали из бесформенных митенок. И, кроме того, этот вид загнанного животного!.. Такое падение, в несколько месяцев… Боже мой!Но президент уже призвал Гербера Кимбелла и отдал ему приказания.Затем он спросил отца д’Экзиля:— Вы знаете привал «Коронованного мормона»?— Да, — сказал иезуит.— Место это в шести милях отсюда. Выехав в полночь, вы будете там в два часа. Там есть хижина, в которой с грехом пополам можно укрыться, в ней переночуете.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

— Я не американец, — сказал иезуит.— Вы белый, этого достаточно. Впрочем, как вам угодно. Счастливого пути!— Счастливого пути!Отец д’Экзиль сделал не менее тридцати километров к западу, когда наступил вечер. Свет угасал. Река, бывшая ручейком, когда он стал спускаться вдоль нее, теперь представляла собой внушительный поток, в молчании кативший свои серые волны.Аббат шел часть ночи, затем еще весь следующий день. Человек этот казался неутомимым. Он останавливался только в прериях, чтобы попасти мула.Он смотрел на него и раз прошептал: «Индейцы никогда не были жестоки к своим животным».Около четырех часов день снова стал склоняться к закату, а он никого еще не встретил. Вдруг на берегу реки темный силуэт, который менее опытный глаз принял бы за мертвый ствол дерева.То был индеец, удивший рыбу.Отец д’Экзиль подошел к нему и положил руку на плечо.— Тсс! — сказал рыбак.То был старый, очень старый индеец. Кожа на его лице, цвета обожженной глины, была тверда, как рог, вокруг блестевших скул. На нем был старый непромокаемый плащ и странная фуражка с козырьком.— Тсс! — повторил он.Глаза его были устремлены на лесу его удочки, шевелившейся под корнями ивы.Но он ждал напрасно и кончил тем, что вытащил удочку из воды.— Рыба клевала, когда ты подошел, — тихим голосом, с упреком сказал он. — Ты испугал ее.— Другая клюнет, — ответил иезуит.Старик с сомнением покачал головою. Удочку он положил на откос и надел на крючок наживу.— Чего ты хочешь? — спросил он наконец.— Ты индеец из племени ута?— Да.— Арапин все еще вождь индейцев ута?— Да.— Отведи меня к нему.— Не могу, — сказал индеец. — Арапин приказал мне быть здесь, рыбачить и следить за теми, кто пристает по реке. Но подожди, скоро тебя поведут к нему.Послышался приятный и монотонный свист. Водяная курочка тяжело поднялась с места и пересекла реку, бороздя волны своими висящими лапками.Старик опять принялся удить.Скоро зашелестели сухие листья от легких шагов. Показалось два индейца. Рыбак сказал им что-то, указывая на отца д’Экзиля. Те сделали ему знак следовать за ними. Наступила уже ночь, когда они прибыли в лагерь, расположенный у устья реки. Над озером показалась луна, огромная и красная. Отражения ее плясали в ряби, образуемой волнами вокруг тростника, росшего у берега.На лужайке, растянувшись в линию, высилось штук тридцать высоких конических палаток. Перед только что зажженными огнями взад и вперед проходили тени.Провожатые привели иезуита к самой высокой палатке. Один из них вошел в нее, затем через несколько минут вышел, сделав ему знак войти.Два индейца были в этой палатке. Один из них, маленький и старый, съежившись, почти невидимкой сидел в углу. Другой сидел перед складным столом и при свете масляной лампы читал, делая заметки в записной книжке, номер «New-York Spectatora». Это был Арапин. Знаком попросил он иезуита подождать, пока кончит чтение.На нем были сапоги со шпорами, серые брюки и темный сюртук. Очень белый воротник рубашки высовывался из черного галстука a la doctrinaire. Волосы синеватого отлива, заплетенные в косы, закрывали уши. На лбу у него была узкая полоска из меха выдры, поддерживавшая диадему из белых перьев, служившую знаком верховного командования.Он важно захлопнул памятную книжку, сложил газету и взглянул на иезуита.— Кто ты и чего хочешь? — спросил он.— Я католический священник и желал бы среди вас исполнять свою священническую миссию.— Ты американец?— Нет, француз, — ответил отец д’Экзиль.— Садись, — сказал, указывая ему скамеечку, Арапин.Он подумал с минуту.— Нам никогда не приходилось радоваться, когда мы давали приют людям с таким цветом кожи, как у тебя. Но я тем не менее согласен исполнить твою просьбу, с тем, однако, что, когда я признаю это нужным, я могу взять свое разрешение обратно.Иезуит поклонился.В темном углу палатки послышалось какое-то ворчание. Отец д’Экзиль смутно видел там старого индейца, который зашевелился.— Что такое, Чопи? — повернул голову Арапин.Индеец подошел к своему господину и сказал ему что-то на ухо. У Арапина вырвался жест изумления. Глаза его блеснули.— Как твое имя? — спросил он иезуита.— Отец Филипп д’Экзиль, — спокойно ответил монах.— А! — задумчиво сказал Арапин.Улыбка удовольствия раздвинула губы маленького старичка.— Чопи, — приказал Арапин, — принеси-ка мне то, о чем ты мне сейчас сказал.Глаза иезуита свыклись с темнотою палатки и позволили разглядеть в глубине какой-то грубый шкаф. К нему подошел Чопи, отпер, порылся в связках бумаг и, взяв одну из них, вернулся к столу.Арапин стал внимательно пробегать бумаги.— Отец Филипп д’Экзиль, — сказал он, наконец, — ты был осужден моим братом и предшественником Уакара, в заседании его суда, на смерть — 24 января 1854 году, пять лет тому назад?— Да, я, — сказал отец д’Экзиль.— Приговор, — продолжал Арапин, — записанный моим здесь присутствующим делопроизводителем, Чопи, был тебе объявлен первый раз в Соленом Озере в 1854 году стараниями Уакара, а во второй раз я послал тебе извещение об этом в 1856 году. Ты не получил ни одного из этих извещений?— Я оба получил.— А! — произнес Арапин.Видно было, что этот столь спокойный человек с трудом скрывал свое изумление.— И ты все-таки возвращаешься? — спросил он.— Возвращаюсь.— Может быть, осужденный заочно, ты рассчитываешь опротестовать этот приговор и потребовать вторичного суда?Иезуит сделал неопределенный жест.— Это твое право, — продолжал, все более и более изумляясь Арапин. — А мой долг созвать экстренно совет, который решит, надо ли отсрочить вынесенный против тебя пять лет тому назад приговор, отменить его или немедленно привести в исполнение.— Я в вашем распоряжении, — сказал отец д’Экзиль.И он принялся спокойно читать номер «New-York Spectatora», оставленный на столе.Между тем Арапин продолжал наводить справки в досье, отдельные бумаги которого Чопи подавал ему по мере надобности.— Хорошо, — произнес он, окончив.Он зажег свою короткую трубку.— Труби в рог, — сказал он Чопи.Маленький делопроизводитель вышел. Раздался мрачный призыв сирены. Иезуит слегка вздрогнул. Арапин улыбнулся.— Я созываю совет, — объяснил он. — Чопи, подай мне лист номер первый.— Приговор, осудивший тебя, был вынесен в трибунале, состоявшем из четырех судей и одного делопроизводителя, под председательством моего брата Уакара, да почиет в мире у Отца Небесного, правящего Вселенной, душа его. Из этих шести членов четверо уже умерло. Остаются только Чопи, здесь присутствующий, и Мазоаки. Оба займут в трибунале, который соберется сегодня вечером по твоему делу, свои прежние места. Четверо других членов будут три старейших вождя моих племен и твой покорный слуга, который будет председателем. Хочешь ты сказать что-нибудь?— Нет, ничего, — сказал отец д’Экзиль, продолжая читать.Входная пола палатки приподнялась, пропуская одного за другим четырех человек, четырех индейцев, одетых в старое европейское платье. Ничто не могло бы быть смешнее этого тряпья, если бы не серьезная величавость людей, на которых оно было одето. У всех вокруг головы была повязка из выдры с диадемой из перьев. Но тогда как у их вождя диадема была из белых перьев, в их диадемах перья были то белые, то черные. Молчаливые и серьезные уселись они вокруг стола. Заговорил Арапин.— 24 января 1854 года верховный совет индейцев ута, под председательством брата моего, Уакара, заочно приговорил к смерти отца Филиппа д’Экзиля, французского священника, за то, что он после смерти капитана Геннисона донес американскому правительству на индейцев ута, у которых он был принят с братским гостеприимством. Я думаю, что вы хорошо помните это дело.Они утвердительно кивнули головами.— Впрочем, вот и все делопроизводство: Чопи к услугам каждого из судей, кто желал бы ознакомиться с документами.Один из судей встал. Чопи, в ответ на его вопросы, вполголоса прочел ему несколько бумаг. Судья опять сел.— Сегодня, — продолжал Арапин, — отец д’Экзиль здесь, в наших руках. Должен констатировать, что пришел он, по-видимому, по доброй воле. Теперь надо решить, следует ли привести в исполнение, отсрочить или аннулировать вынесенный тогда приговор. Прибавляю, что мы связаны выражениями, в которых он составлен. Только новый факт мог бы служить причиною для перемены решения. И вы должны исследовать, не обнаружены ли с 24 января 1854 года новые факты. И тут, мы думаем, осужденный мог бы помочь нам, давая объяснения, которые он вправе дать.Говоря таким образом, он пристально смотрел на отца д’Экзиля.— У меня нет никаких объяснений, — холодно сказал иезуит.— Суд, значит, будет судить по собственным сведениям, — пояснил Арапин. — Просит ли кто-нибудь из вас слова? — спросил он, обращаясь к индейцам. — Говори, Мазоаки.Поднялся самый старый из судей. Он был так стар, что руки, которыми он опирался о край стола, тряслись.— Я был членом трибунала 24 января 1854 года, вынесшего приговор, и должен сказать, что тогда я подал голос за смерть. Но теперь я думаю другое. В прошлом году я был послан тобою, Арапин, к истокам Гумбольдта, чтобы купить у Сокопица скот, и я был свидетелем добра, сделанного там человеком, которого мы здесь собираемся судить. Имя его произносится нашими братьями, шошонесами, с благоговением. Я нахожу в этом новый факт, о котором говорил Арапин, и положу белый камень в мешок делопроизводителя.Мазоаки сел на свое место.— Не желает ли еще кто-нибудь высказаться? — спросил Арапин.Поднялся один из вождей, самый молодой. У него на скулах виднелись, сделанные татуировкой, два алых креста.— Шошонесы, — сказал он, — братья индейцев племени ута, но они не ута. Нам незачем вмешиваться в их приговоры, но и не надо считаться с тем, что они сказали бы о нашем приговоре. Услуги, которыми они пользовались, не составляют нового факта. Если и был новый факт, который нужно было бы принять в расчет, то я сказал бы, что это все усиливающиеся преследования, которыми нас наказывают американцы. Преследования эти вызваны доносом этого вот человека, которого мы некогда приняли как брата. Я подам голос за смерть.— Просит еще кто-нибудь слова? — спросил председатель.Судьи молчали.— А ты, — Арапин обратился к отцу д’Экзилю, — тебе нечего сказать в свою защиту? Предупреждаю тебя, что время ограничено.Иезуит отрицательно покачал головою.— Ну, хорошо, — сказал Арапин. — Раздай камни, Чопи.Каждому из пяти судей дал делопроизводитель по два кремня: белый и черный. Они взяли их и зажали в руке.— Теперь мешок!Чопи обнес всех мешком из буйволовой кожи. Каждый из судей положил в него кремень. Арапин подал голос последним и оставил мешок у себя, так как он должен был объявить приговор.Последовательно вынул он два черных кремня, затем два белых. Пятый кремень был черный.— Смерть, — торжественно произнес он.— Когда? — спросил отец д’Экзиль.— По правилам, — объяснил председатель, — приговор должен быть приведен в исполнение на рассвете следующего за объявлением его дня. Сейчас девять часов. Значит, тебе жить еще девять часов, до шести часов завтрашнего утра, когда день народится. Но во всяком случае, если ты желаешь отсрочку на сутки, то я, с согласия совета…— Я ни о чем не прошу, — сказал иезуит.— Как угодно, — ответил Арапин. — Вы можете удалиться, — Арапин обратился к судьям. — Я и Чопи будем караулить осужденного.Четыре вождя вышли так же молчаливо, как и пришли.Сидя в тени, на скамеечке, иезуит молился. Арапин вновь взял свою памятную книжку, номер «New-York Spectatora» и продолжал, делая пометки, свое чтение.Послышалось легкое храпение.Арапин, улыбаясь, поднял голову.— Чопи заснул, — сказал он.Он встал, отпер сундук, достал оттуда две жестяные тарелки, два бокала, бутылку рома и консервы и быстро собрал скромный ужин.— Подойди, — пригласил он иезуита, — ты, должно быть, голоден.Они ели и пили вместе. Индеец не спускал глаз со своего сотрапезника.— У тебя нет никакой просьбы ко мне? — спросил он, наконец.— Есть, — сказал монах. — Со мною был мул. Он остался у тех, кто привел меня к тебе. Я тебя очень прошу следить, чтобы заботились о нем, хотя он уже стар и не может больше служить. Я знаю, что вы добры к животным, и ты не найдешь смешною такую просьбу.— Я оставлю его себе, — сказал Арапин, — и горе тому, кто обидит его чем-нибудь.Он прибавил:— Это все?— Больше ничего.— Не хочешь ли ты знать, например, какою смертью умрешь?— Я, — отвечал отец д’Экзиль, — предпочел бы страдать как можно меньше.— Обещаю тебе это, — сказал индеец.Они молча продолжили трапезу. Маленький делопроизводитель храпел все громче.— Выпей еще стакан рома, — сказал Арапин.И осушил свой стакан.— Теперь пойдем со мною, хочешь?Они вышли. Холодная ночь сияла звездами. Лошади на корде толкались друг о дружку. Огни костров догорали на земле.— Я проверяю своих часовых, — объяснил индеец.И повторил:— Пойдем со мной.Иезуит следовал за ним. Холодный воздух благотворно действовал на него.Не обмениваясь ни словом, шли они несколько минут против течения реки, которая здесь, у устья, была очень широка, но течение ее было медленное.Арапин остановился у ствола одной ивы. Он потянул за веревку, и в тени показалась лодка, мягко ударившаяся о берег.— Есть пост по ту сторону реки, — объяснил вождь, — там часто забывают отдавать приказы часовым. Я хочу проверить. Ты умеешь грести?— Умею, — ответил монах.— Ты будешь грести.Они пересекли реку, пришвартовали лодку.— Сядь рядом со мною, — сказал Арапин.Отец д’Экзиль повиновался. Так они оставались полчаса, может быть, час, смотрели на луну, шествовавшую по своду небесному.Опять заговорил Арапин.— Мы здесь на южном берегу реки.— На южном, я знаю, — сказал отец д’Экзиль.— Если ты отправишься на восток, к Филмору, следуя по южному берегу, никогда индейцам не придет в голову искать тебя там. К тому же у тебя будет такое преимущество во времени…— А! — просто сказал иезуит.— Чего же ты ждешь? — спросил сухим голосом Арапин.— Я не хочу бежать, — сказал отец д’Экзиль.— А! — в свою очередь сказал индеец.Он снова заговорил.— А если я тебя оставлю здесь и сам вернусь на лодке в лагерь?— Я останусь здесь, а когда меня спросят, как я сюда попал, я расскажу, потому что моя религия запрещает ложь.— Она запрещает также самоубийство, — сказал Арапин.Облако затмило луну. Лица их с минуту были покрыты тенью. Когда свет снова показался, оба они были совершенно спокойны.— Вернемся в лагерь, — сказал Арапин.Когда они вернулись в палатку, Арапин разостлал на земле шкуры бизонов.— Ложись, — сказал он, — и постарайся заснуть.— А ты?— Я уеду сейчас с несколькими всадниками посмотреть, что делается на восточной дороге. Я вернусь не раньше полудня. Прощай.Он покинул его. Иезуит растянулся на шкурах, не опустив передней полы палатки, чтобы видеть сверкавшее между елями, как огромная лунная бирюза, озеро. Храпение маленького Чопи прекратилось.Около четырех часов в лагере послышались глухие призывы и шум, производимый лошадьми. Арапин и его эскадрон уезжали на разведку к востоку.Двумя часами позднее запела на дереве птичка. Скоро настал день.ЭПИЛОГ— Вот еще поздравительные телеграммы, — кричал лейтенант Кодринтон, адъютант генерала Рэтледжа, как ураган, влетая в кабинет, где работал его начальник.— Вскроем их поскорее. Сначала вот эту, официальную телеграмму. «Генералу Рэтледжу. Индианаполис. С. А. С. Ш. Счастлив подписанием вашего назначения губернатором области Ута и обращаюсь лично вам поздравлениями, пожеланиями успеха…» Ах, генерал! Знаете, от кого это? Это от самого президента Честера.— Президент, действительно, очень любезен, — сказал взволнованный Рэтледж.«Счастлив узнав назначении дающем уверенность самой сердечной плодотворной совместной работе. Приятные симпатичные воспоминания. Джемини Гуинетт.».— А! — сказал Рэтледж. — Президент мормонской Церкви… Вот это интересно.— Вы знаете его? — спросил Кодринтон.— Немного. Дело в том, что — обыкновенно этого не знают — он в 1858 году в качестве военного священника принимал участие в экспедиции Джонстона. Я сам служил лейтенантом в этой армии…11 августа 1882 года в десять часов утра губернатор Рэтледж торжественно вступил в Соленое Озеро.В полдень президент Церкви дал большой банкет, на который были приглашены все гражданские, духовные и военные власти области. По правую руку президента Гуинетта сидела миссис Регина Рэтледж. Губернатор сидел по правую руку мистрис Сары Гуинетт.В четыре часа он в обществе генерала Коннора, юного Кодринтона и еще двух офицеров отправился в лагерь.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21