Цзян Ян

В тех местах трава тоже вещь дефицитная, даже сухие стебли выпалывают и используют как топливо. Роты, что прибыли раньше нас, уже воздвигли на огородах по нескольку домиков. Мы тоже поспешили соорудить неподалеку от колодца нечто вроде сарая. Поставили деревянный каркас, северную стену слепили из глины, три остальные стены и крышу сплели из соломы. Сверху крышу застелили рубероидом, а снизу приладили кусок пластика. К северо-западу от нашего огорода находилась также принадлежавшая Отделению печь для обжига, вокруг которой валялось много битого кирпича. Мы набрали две телеги обломков и выложили ими пол в сарае, чтобы было не так сыро. Наконец, мы повесили довольно прочную деревянную дверь с замком — в сарае теперь можно было жить. Там поселились командир отделения овощеводов, один поэт из этого отделения и курсант по прозвищу «Теленок». Они охраняли плантации, а мы могли заходить в сарай передохнуть. Огородные грядки мы использовали главным образом под капусту и редьку, но выращивали также лук- порей, чеснок, морковь, латук, листовую горчицу и другие специи. Однако дома всех рот — за исключениемприбывших раньше всех — находились на «центральной усадьбе», довольно далеко от плантации. Поэтому там тоже было выделено место для огорода, которым занимались в основном молодые курсанты. Но и дальние огороды нельзя было оставлять без присмотра, и задача эта была возложена на меня и Асян. Первым делом мы осмотрели грядки с капустой и перевязали те растения, на которых не завязались кочаны; это отчасти помогло, хотя кочаны получились рыхлыми. Потом Асян стала носить ведрами мочу, а я, вооружившись черпаком, поливала грядки. Особые симпатии у нас вызвала длинная белая редька сорта, который именуется «слоновая кость» или «озеро Тайху». Ее клубни торчали из земли на целый вершок и были с пиалу толщиной. «Идем на рекорд!» — шутили мы между собой и расходовали на наше «сокровище» ту золу, что командир отпускал нам для удобрения моркови. «Сокровище» оказалось фальшивым. Когда настало время сбора урожая, я изо всех сил (полагая, что в земле сидят клубни с аршин длиной) потянула за ботву и сразу же полетела вверх тормашками. На самом деле я вытащила лишь несколько тощих клубеньков. Редиска удалась куда лучше. Тем временем похолодало, северный ветер до костей пронизывал работавших в огороде. Мы все чаще возвращались на ужин уже в темноте. В декабре было закончено сооружение барака для нашей роты, и она перебазировалась на «центральную усадьбу». Приглядывать за старым огородом оставили меня одну. Командир отделения пошел на это из доброго отношения ко мне. Дело в том, что «школа», в которой находился Чжуншу, располагалась всего в четверти часа ходьбы от этого огорода. Чжуншу заведовал выдачей инвентаря, а командир часто посылал меня за тем или иным орудием труда. Коллеги, посмеиваясь, наблюдали, как я с радостным видом бегу за инструментом, а после работы отношу его обратно. Обязанности у Чжуншу были несложные — регистрировать выдаваемый инвентарь да по очереди с другими нести ночные дежурства. Поэтому он еще исполнял функции почтальона. Ежедневно после полудня Чжуншу отправлялся на деревенскую почту, забирал периодику, письма, посылки и разносил все это курсантам своей роты. По пути он дважды проходил неподалеку от моего огорода. Иногда он подходил поближе, чтобы поздороваться со мной, но задерживаться не смел. Еще когда мы работали на пару с Асян, она нет-нет да и толкнет меня в бок: «Гляди-ка, кто идет!» Это Чжуншу нес свою почту. Мы сходились возле разделявшего территории наших школ ручья и обменивались несколькими репликами. Когда же я осталась одна, обнаружилось, что ручей высох и теперь Чжуншу может идти прямо через наш огород. Так супруги с тридцатилетним стажем получили возможность устраивать свидания в огороде, причем они чувствовали себя более счастливыми, чем молодые влюбленные из старинных романов и пьес, которые тайком встречались в саду… Впоследствии Чжуншу обнаружил, что можно сократить путь, если воспользоваться каменным мостиком через ручей. Каждый день после обеда я видела, как из-за груды кирпичей появлялась, прихрамывая, фигурка и направлялась в мою сторону. В хорошие дни мы садились на берегу оросительного канала и несколько минут грелись на солнышке, но иногда Чжуншу появлялся с опозданием и мы успевали лишь обменяться несколькими фразами. Часто он передавал мне свои письма, в которых делился приходившими в голову мыслями. Я запирала дверь сарая, провожала его до ручья, а потом следила взором, как его фигура уменьшается и исчезает совсем. На обратном пути он, торопясь раздать почту, проходил мимо огорода. Но я все равно выходила к ручью и кричала ему вдогонку то, о чем забыла сказать при встрече. Для меня этот огород был центром мироздания. К юго-востоку от огорода возвышался холм, который курсанты прозвали «горой Вэйхушань» К Симметрично по отношению к нему на северо-западе находилось кирпичное производство, а дальше на север — барак, в котором жил Чжуншу. К западу от «Вэйхушаня» размещалась «центральная усадьба», а под холмом была столовая одной из наших рот, где мы получали обеды и ужины. С запада и юга нас окружали другие огороды, куда я порой ходила за кипятком. Это случалось в ветреные дни, когда в нашем примитивном очаге не удавалось развести огонь. К югу находилась и почта, куда каждый день ходил Чжуншу. К востоку, насколько хватал глаз, тянулись поля, окаймленные зеленью деревьев, за которыми пряталась ближайшая к нам деревня. А Янцунь, где мы жили сначала, находилась еще восточнее. Пребывая в центре, я словно плела невидимую паутину, в которой застревали мои мимолетные впечатления и доходившие до меня вести. Ранним утром, наскоро перекусив, я в одиночестве направлялась в огород, на полпути обычно сталкиваясь с тремя обитателями сарая, шедшими в «центральную усадьбу» завтракать. Добравшись до цели, я первым делом отыскивала запрятанный среди соломы ключ, складывала в сарай принесенную с собой утварь, вновь запирала дверь и начинала обход огорода. Морковь, которую посадили в дальнем углу в твердую и бедную почву, не дала ожидаемого урожая, к тому же прохожие часто выдергивали те морковины, которые были покрупнее. Делали они это в спешке, оставляя в земле добрую половину. Я вырывала обрубок, мыла его в колодезной воде и употребляла как средство от жажды. Капуста росла вблизи от большой дороги. Как только кочан становился крепким на вид, его тут же срубали. Обрубки белели тут и там, напоминая собой шрамы. Однажды я обнаружила три или четыре кочана, которые уже срубили, но не успели унести. Аккуратно сложенные между грядками, они ждали своей очереди. Пришлось и нам начать уборку, не дожидаясь полной спелости. Однажды я зашла за сарай — и вдруг увидела трех женщин, рвавших нашу капусту. Они моментально вскочили и побежали, но у меня ноги быстрей, и им пришлось на ходу опорожнить корзины. Избавившись от улик, женщины успокоились и пошли неторопливым шагом. По правде сказать, я погналась за ними только из чувства долга — капуста мне была ни к чему, уж лучше бы они полакомились. То были случайные прохожие. Но часто из деревни в поход за съедобными растениями и хворостом отправлялись группы ребятишек от семи до двенадцати лет под предводительством девушки лет шестнадцати или пожилой тетки. Одетые в старье с разноцветными заплатами, они в одной руке несли корзины, в другой — нож или лопатку. Дойдя до места, подростки разбивались по двое или по трое и начинали охотиться за всем, что может пригодиться дома. Их внимание привлекали не только съедобные растения — в лесопитомнике они обдирали сучья, а некоторые смельчаки выдергивалии целые саженцы. Свою добычу они прятали неподалеку от дороги или даже опускали в воду ручья, а после украдкой проносили в деревню. Наши сарай и сортир тоже не были оставлены без внимания. Плетенные из соломы стены становились все тоньше и тоньше. Один за другим были унесены все пять столбов уборной. Я не решалась идти в столовую под «Вэйхушанем» до тех пор, пока не скроется из глаз последняя группа детей со связками сучьев и соломы за плечами. Однажды на нашем и на соседнем огородах шла уборка капусты. У соседей было больше рабочих рук, много молодежи, так что работа шла не в пример нам споро. Наша слабосильная команда не знала отдыха целый день — рубили, складывали в кучки, взвешивали, регистрировали, грузили, отвозили на «центральную усадьбу». И все равно к концу дня на поле оставалось множество капустных листьев. А они задолго до захода солнца все убрали и чисто подмели за собой. Перед нашим сараем сидела пожилая крестьянка с дочерью и дожидалась разрешения собирать листья. Девочка время от времени выбегала в огород, а потом докладывала матери обстановку. Наконец она крикнула: «Все подмели!» Тетка встала и скомандовала: «Пошли!» Потом они заговорили между собой на местном диалекте, так что я поняла лишь несколько раз произнесенные слова «кормить свиней». Под конец тетка крикнула сердито: «Помещики и те разрешали нам подбирать листья!» Тут я спросила, на что могут сгодиться старые, высохшие наружные листья кочана. Девочка объяснила: надо вскипятить котел воды, бросить туда измельченные листья и залить мучной болтанкой. «Скусно!» Мне приходилось видеть здешние «пампушки»: они были какого-то бурого цвета. Такой же цвет имела и мучная болтанка. Но пробовать эту «скусную» еду мне не довелось. А, по совести, это нужно было бы сделать, хотя входившие в наш повседневный рацион жухлая капуста и прогорклая редька тоже особым вкусом не отличались. Совсем не уродилась у нас репа — самые большие клубни не превышали размером персик. Я принялась отбирать те, что покрупнее, чтобы снести их на кухню, а пожилая крестьянка наблюдала за мной не отрываяглаз. Наконец она спросила: «А как эту штуку едят?» Я ответила, что можно мариновать, можно и варить. Затем добавила: «Большие я унесу, а маленькие можешь взять себе». Она с радостью согласилась, но на самом деле стала быстренько складывать в свою корзину те, что покрупнее. Не вступая в спор, я вывалила содержимое ее корзины в общую кучу и дала ей несколько пригоршней мелкой репы. Она тоже не протестовала и ушла с довольным видом. А мне стало не по себе — ведь я понимала, что нашей кухне не понадобится и более крупная репа. Но в ту пору я не могла решиться даже на такую смелость. Порой сельские девчушки приходили смотреть, как я полю сорняки или прореживаю ростки. Иногда они помогали мне в прополке, получая за это свежую зелень. Освоив здешний диалект, я заводила с ними разговор. Оказалось, что девочки двенадцати и тринадцати лет уже выданы их родителями замуж. Одна подружка сказала про другую, что у нее уже есть свекровь. Та покраснела и отпиралась, но потом заявила, что и у подруги есть свекровь. Все они были неграмотны. Я первое время жила в сравнительно зажиточном доме; хозяйским сыновьям (им было девять и одиннадцать лет) не приходилось ради заработка пасти скот, и они посещали школу, но их старшая сестра оставалась неграмотной. Родители при посредстве свахи уже обручили ее с подходящим по возрасту парнем из соседней деревни, служившим в армии. Молодые люди ни разу не видели друг друга. Солдат прислал невесте письмо и фотокарточку, с которой глядело простое деревенское лицо. Парень окончил начальную школу. Родители девушки, мои однофамильцы (на этом основании они звали меня «тетенькой»), попросили меня написать ответ. Я долго не знала, как начать, но в конце концов общими стараниями мы сочинили письмо. Фотографию невесты солдат не получил. Не знаю почему, но деревенские подростки лет пятнадцати все время болтались без дела. За спиной у каждого был короб, куда они складывали все, что попадалось на глаза. Иногда они, собравшись группой, выдергивали придорожный куст и принимались гоняться за зайцем, стуча кустам по земле и громко крича: «Ха! Ха!» Однажды несколько ребят с воплями ворвались в мой огород — по их словам, среди грядок спряталась «кошка». «Кошкой» здесь называли зайца, но я притворилась непонимающей и сказала, что кошек здесь нет. Заяц же почувствовал, что долго прятаться не удастся, и опрометью бросился с огорода в поле. За ним помчались несколько собак. Скорость у зайца больше, но, когда собаки набегают с разных сторон, он начинает метаться и оказывается в окружении. Мне было видно, как заяц высоко подскочил, но в следующее мгновение был схвачен собаками. У меня внутри что-то оборвалось. С тех пор, заслышав «Ха! Ха!», я старалась не смотреть в ту сторону. Однажды (это было 3 января 1971 года около трех часов пополудни) пришел какой-то человек и спросил, кому принадлежат два могильных холмика к юго-востоку от огорода — не школе ли кадров? Не там ли похоронен утонувший в речке тракторист из первой партии прибывших в эти места? Я ответила отрицательно и показала направление, в котором находилась его могила. Некоторое время спустя я увидела, как несколько человек стали рыть землю возле ручья, за грядкой моркови. Рядом остановилась большая тачка, покрытая циновкой из тростника, чуть дальше — группа людей в военной форме, видимо, из армейского пропагандистского отряда. «Да ведь они собираются кого-то хоронить!» — подумала я. Издалека мне было видно, как быстро работают землекопы. Один из них спрыгнул в вырытую яму, вскоре за ним последовали другие. Вдруг от группы отделился человек и побежал в мою сторону. Я подумала, что ему нужна вода для питья, но оказалось, что у них сломался черенок лопаты. Я одолжила свою. Вокруг не было видно ни души — только люди, торопливо роющие могилу. Скоро стали видны лишь их плечи и головы. Когда могила была готова, они вытащили из-под циновки тело человека, одетого в синюю форменную одежду. Я содрогнулась. Когда посыльный вернулся с лопатой, я спросила, кого они хоронят и отчего он умер. Тот ответил, что они из такой-то роты, хоронят самоубийцу — мужчину тридцати трех лет. Зимний день короток; когда они потащили пустую тачку восвояси, уже стало темнеть. На казавшихся заброшенными огородах не осталось никого. Я медленно подошла к месту захоронения. Там был лишь еле заметный холмик, на который вряд ли кто обратит внимание. На следующий день я предупредила Чжуншу, чтобы он был внимателен и не наступал на холмик — ведь труп был опущен прямо в землю, без гроба. Оказалось, что Чжуншу получил на почте некоторые сведения о погибшем. Были известны его имя и фамилия, знали также, что у него остались жена и сын. Им и были отправлены оставленные покойником пожитки. Вскоре выпал большой снег. Я испугалась, что, когда он стает, могила раскроется и одичалые собаки утащат труп. Но могила не раскрылась, хотя земля порядком просела. Всю ту зиму я в одиночестве сторожила огород. По утрам, когда восходящее солнце окрашивало восточную половину неба в яркие цвета, из дальних и ближних деревень тянулись вереницы крестьян разного возраста в одинаково рваной одежде. Потом они разбивались на группки по двое и по трое и скрывались из виду. Вечером они снова появлялись и шли обратно нагруженные чем-то. Часто я забирала из столовой ужин и не торопясь ела его, стоя в дверях сарая. Постепенно меркли краски заката, опускался вечерний туман, небо как бы сближалось с бескрайней равниной. На огороде воцарялась тьма — кругом ни одной живой души, ни единого огонька. Было лишь слышно, как внутри сарая стаи крыс резвятся в соломе и как шуршат сухие листья. Вымыв колодезной водой чашку и ложку, я запирала дверь и возвращалась на ночлег. Каждый был занят делом, лишь одна я проводила дни в праздности. Мне было совестно, но это не меняло ситуации. Хотя я и далека от воинского искусства, мне было понятно душевное состояние Лу Чжишэня в то время, когда он пребывал монахом в буддийском храме на горе Утайшань Пока я жила в крестьянском доме и работала отдельно от товарок по комнате, мне было несподручно ходить с ними в одном строю. Я отправлялась на работу и с работы в одиночестве и чувствовала себя более свободной. Я вообще люблю ходить в темноте. Если у идущего в руке фонарик, он освещает лишь небольшое пространство вокруг. Без фонаря же видны и более далекие предметы. Я брела домой по тропинке, вьющейся среди пригорков и камней, и лишь на подходе к деревне различала мерцающий среди деревьев свет. Но то был не мой дом, а временное пристанище, где мне принадлежала лишь узенькая кровать под пологом. Я часто вспоминала виденный когда-то рисунок: старец с мешком за плечами, опираясь на посох, медленно спускается по тропе, ведущей к его собственной могиле. Мне казалось, что это про меня. Наступил Новый год. В день весеннего равноденствия школа кадров нашего Отделения переселилась в Минган. Незадолго перед этим мы, овощеводы, сходили на старый огород и провели уборку: что можно было унести — унесли, а остальное уничтожили. Потом по этому участку прошелся трактор. Накануне переезда мы с Чжуншу улучили минутку, чтобы бросить прощальный взор. Там уже ничего не было — ни сарая, ни колодца, ни грядок, исчез даже надмогильный холмик. Осталось одно бугристое поле.4. МАЛЫШ ЦЮЙ. РАССКАЗ О ЧУВСТВАХ Поэт из нашей группы овощеводов, о котором я уже упоминала, однажды принес с собой щенка. Фамилия поэта была Оу, однако некоторые по ошибке произносили ее Цюй Асян в шутку предложила звать щенка «Малыш Цюй». Поэт было обиделся, но, поскольку о происхождении этой клички никто, кроме нас, не догадывался, успокоился. Возле стены сарая мы соорудили для Малыша конуру из битого кирпича и выложили ее соломой. Ему там было холодно и жестко. Вдобавок вскоре после появления у нас он свалился в одну из канав. Я в свое время тоже побывала в ней и потом весь день ходила с мокрых туфлях и носках. Но то случилось в теплую погоду, сейчас же было очень жалко смотреть на перемазавшегося в грязи, дрожащего от холода щенка. Если бы поблизости была рисовая солома, можно было бы ею обтереть беднягу, просяная же слишком жестка. Мы вывели его посушиться на солнце, но оно было осеннее, холодное, да еще дул сильный ветер. Малыш был всего лишь беспородным деревенским псом. Нам же кормить его все равно было нечем — пришлось выпрашивать в столовой очистки картофеля и сухие огрызки лепешек. Однако среди нас нашелся один очень «правильный» старик, который гневно отчитал командира отделения: «Как вы можете давать собаке белые сухари — вы видели, чем питаются крестьяне?» Мы устыдились и впредь не решались давать Малышу ничего, кроме оставшейся от наших порций картошки. Но ни картошка, ни сухари не были «собачьей едой»: Малыш исхудал, ослабел и перестал расти… Каждый раз, приходя на наш огород, мой муж Чжуншу приносил обрезки свиной шкуры или не до конца обглоданные кости. Малыш опрометью бросался навстречу. А однажды Чжуншу принес выброшенные кем-то два протухших куриных яйца. Малыш умял их вместе со скорлупой… Когда я в одиночестве охраняла огород, Малыш вместе со мной поглядывал в сторону кирпичного карьера, откуда обычно появлялся Чжуншу. При его приближении он кидался навстречу, прыгал, визжал и изо всех сил вилял хвостом. Но и это не могло передать всю меру его восторга. Он бросался на землю, переворачивался, вскакивал, вилял хвостом и снова падал. Вряд ли когда-либо еще Чжуншу удостаивался такого горячего приема. Мне приходилось чуть ли не оттаскивать Малыша в сторону, чтобы муж мог погулять со мной… Когда всю роту перевели на «центральную усадьбу», Малыш остался на огороде и подкармливался объедками с нашей кухни, которые приносил начальник огородной команды. Но это оказалось очень неудобным, так что пришлось переселить на «усадьбу» и Малыша. Здесь было легче прокормиться — что-нибудь да перепадало с кухни, но песик лишился постоянного местожительства. Возвращаясь с огорода, я не знала, где его искать. В роте многие любили собак, но были и такие, которые считали их забавой буржуазных Дам и барышень. Поэтому я старалась не выказывать особой симпатии к Малышу. Однако он вскоре сам разыскал мое жилище, и соседи часто докладывали мне, что Малыш опять приходил в гости. Я была тронута его привязанностью, но могла отблагодарить за нее разве что лишней парой костей. Потом он вознамерился провожать меня на огород. Я запрещала, иной раз даже швыряла в него комками глины. Однажды во время дождя я сидела в сарае. Вдруг раздался визг, в дверной проем влетел Малыш. В радостном возбуждении помахав хвостом, щенок улегся возле меня. Он самостоятельно отыскал дорогу на огород! …Спустя два или три месяца обнаружилось, что наш щенок — на самом деле барышня, Малышка… По переезде на «центральную усадьбу» было организовано ночное патрулирование, причем в каждой роте на свой манер. У нас ночь была разбита на четыре дежурства по два часа, начиная с десяти вечера. Пожилых и слабых обычно назначали в первую и последнюю смену. Патрулировали по двое, за исключением первой смены — считалось, что в эту пору достаточно и одного. Привыкшая ложиться поздно, я часто просилась в эту смену. Конкурентов не было. Я надевала казенную шубу, слишком длинную и просторную для меня, брала ручной фонарик и начинала обход. Путь был неблизкий: от северной дороги через киноплощадку к новому огороду, свинарнику и обратно. Через десять минут после отбоя устанавливалась полная тишина, и для одинокого патрульного время текло очень медленно. Но часто я была не одна — подбегала Малышка и, тявкнув несколько раз, присоединялась ко мне. В эти минуты я часто вспоминала котенка по кличке Цветочек, с которым я сдружилась в ту пору, когда в университете Цинхуа проводилась кампания «борьбы против трех зол»… Малышка была более смирной, чем Цветочек, и все время шла рядом, а я вспоминала котенка и все, что было связано с ним. Вскоре мы переехали и больше уже не держали кошек. Буддизм учит нас не дорожить никакими житейскими привязанностями — казалось бы, какое мне дело до принадлежащей школе собачонки? Но она признала во мне хозяйку, и мне было жалко с ней расставаться… «Борьба против трех зол» — проводившаяся зимой 1951/52 гг. в партии, государственных учреждениях и массовых организациях кампания борьбы против коррупции, расточительства и бюрократизма. На Новый год в столовой решили угостить нас собачатиной — собачье мясо стоило дешевле свинины. Из окрестных крестьян некоторые любили собак и не хотели их продавать, другие соглашались продать, но не желали убивать; все же наш повар нашел такую семью, которая взялась сделать все, что нужно. По представлениям северян, собачатину нужно долго разваривать ни медленном огне и есть с тертым луком — не таким ли блюдом лакомился в «Речных заводях» Лу Чжишэнь? В нашей столовой использовали южный рецепт, предложенный Асян: была приготовлена тушеная собачатина в красном соусе с добавлением лука и имбиря. Я решилась попробовать сама и угостила других. Собачье мясо оказалось нежным и довольно жирным, не хуже отборной свинины. А вот Малышка не стала есть собачатины ни в сыром, ни в тушеном виде. Как рассказал поэт Оу, она вырыла ямку и закопала кусок мяса. Я не поверила поэту, как он ни уверял, что сам был свидетелем этой сцены, и приписала эту историю его воображению. Вдруг разнеслась весть о том, что школе предстоит переезд. Руководство заявило, что собак брать с собой не разрешается. Еще до нашего отъезда на «центральной усадьбе» разместилась воинская часть, и мы с Асян пошли просить военных, чтобы они взяли на себя заботу о Малышке. Те ответили, что мы можем не беспокоиться: многие среди них любят животных. Мы сообщили, что собачку зовут Малышка Цюй, не вдаваясь в подробности происхождения этого имени. Отъезд проходил в большой сумятице, и мы в тот день не видели Малышку — видно, она убежала в какой-нибудь дальний угол. После того, как школа обосновалась в Мингане, один из наших отправился на старое место улаживать какие-то дела. Вернувшись, он рассказал, что, по словам военных, Малышка отказывается принимать пищу, все время бегает и кого-то ищет. Кого? Меня, Чжуншу или всех, кто интересовался ее судьбой? Иные стали жалеть, что мы не последовали примеру других рот и не ослушались запрета. Однако всех собак, привезенных в Минган, вскоре прогнали. Мы с Чжуншу не раз вспоминали Малышку и спрашивали себя: «Где она, что с ней?»5. МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ. РАССКАЗ ОБ УДАЧЛИВОСТИ Дожди в уезде Сисянь — их не забудет никто из обитателей «школы кадров». Серая пелена обволакивает все вокруг, земля раскисает. Даже земляной пол в комнате становится похожим на густой раствор. Дорожные колеи, которые в солнечные дни становились такими твердыми, что от острых выступов у нас на ногах образовывались волдыри, после первого дождя превращались в жидкую кашицу. Ходить было настолько скользко, что даже посох не спасал от падений. Многие из нас, живших в крестьянских домах, покрывались коркой грязи, добираясь до столовой. Столовая представляла собой крытый соломенными циновками навес. Рядом с ним помещался другой — там хранились повозки и сельскохозяйственные орудия. Мы со своими плошками старались протиснуться поглубже под навес, где было посуше. Тем же, кто оставался с краю, приходилось не только стоять в грязи, но и мокнуть под дождем. Впрочем, и тем, кто стоял посредине, на голову капало с крыши. После трапезы нужно было добраться, опять-таки по скользкой грязи, до колодца и вымыть посуду. Но хуже всего было, если кто-то на обратном пути падал и разбивал термос с кипятком. На месте купить замену было невозможно, а из Пекина не принимали посылок. Да, в дождливые дни в Сисяне у людей просто опускались руки. Однажды дождь зарядил на несколько дней. По утрам мы все ходили на занятия, но после полудня предоставлялись самим себе. Многие возвращались в крестьянские фанзы, где они проживали, и занимались кто чем — штопкой, шитьем зимней одежды, писали весточки домой. Я квартировала у помощника бригадира, в доме, который выгодно отличался от прочих. Хотя это была обычная землянка, все же с южной стороны в ней был оконный проем сантиметров тридцать в ширину и сантиметров пятнадцать в высоту. Мы заклеили его тонкой бумагой, которая пропускала свет, но спасала от ветра. Моя постель находилась в самом дальнем и темном углу — вытянешь руку и собственных пальцев не разглядишь. Это место годилось для сна, но днем там сидеть не было никаких сил. Занимать же единственное более или менее светлое место у окна мне было неловко. К тому же я не знала, как быть с заляпанными грязью плащом, штанами и резиновымисапогами. В один из таких дождливых дней я взяла свой насквозь промокший зонтик и вышла под дождь, опираясь на посох. Помнится, у себя на родине, в Сучжоу, я очень любила дождь. В такую пору листья деревьев на заднем дворике нашего дома становились особенно зелеными, а вымощенная камнем мостовая сверкала чистотой. И людям казалось, что у них и душа и тело отмылись от грязи. Но когда шел дождь в Сисяне, мне начинало казаться, что вся я, вместе с костями, слеплена из мокрой глины. Перемесив много грязи и добравшись до конца деревни, я посмотрела на часы: было всего лишь начало третьего. И тут мне пришла в голову мысль навестить Чжуншу. Я понимала, конечно, что это означает нарушение всех правил, но понадеялась на то, что в такое время не станут устраивать проверок и перекличек. Я решила потихоньку обогнуть столовую и выйти на большую дорогу. Все окрестные поля перерезали канавы. Сухие в обычное время, в непогоду они заполнялись водой. Перейдя через мостик, я увидела, что дальше пути нет — вода из нескольких канав слилась воедино и образовала целую речку. Но отступать уже не хотелось, да и до дороги было уже недалеко. Осторожно нащупывая путь по краю, где было не так глубоко, я в конце концов выбралась на возвышенное место, зачерпнув при этом немало воды. Убедившись, что охрана за мной не гонится, я зашагала на запад, решив и впредь ходить этим маршрутом. Быстро идти по размокшей земле было нельзя, каждый раз приходилось нащупывать точку опоры. Из-за налипавшей грязи сапоги становились все тяжелее, а несколько раз я едва не оставила их в грязи. Мало того, невесть откуда взявшиеся комья глины попадали за голенища, мешая ходьбе. Я то и дело перебиралась с одной обочины на другую — казалось, что там гуще трава. Дорога была прямой и ровной, но там, где изготовляли кирпич, на ней образовались глубокие ямы. Я вспомнила, что когда рыли колодец на нашем огороде и мы с Асян возили людям обед, ей доставляло немало труда вытаскивать из этих ям свою тачку. После затяжных дождей эти ямы превратились в настоящий пруд с довольно прозрачной водой. Посредине проходило что-то вроде перемычки. Я сделала шаг и сразу же глубоко увязла. Оказалось, что это след проехавшей здесь повозки. Но, пройдя такой нелегкий путь, я уже не хотела возвращаться несолоно хлебавши. Однако, двигаясь со всей осторожностью, я все-таки преодолела водную преграду. Но эта преграда оказалась не последней. Когда мне уже стал виден ряд крытых черепицей домиков, в последнем из которых обитал Чжуншу, выяснилось, что протекавшая перед ними речка разлилась на два с лишним метра, а мостик через нее сорвало течением. Я долго стояла в нерешительности. Под сеткой дождя земля и небо слились воедино, кругом не было видно ни единой живой души. Я вдруг подумала, что, если кто-нибудь выйдет из дома и увидит меня, я стану общим посмешищем. Пришлось повернуть и месить грязь в обратном направлении. Вдруг там, где речка огибала небольшую возвышенность с заброшенной гончарной печью на ней, я заметила крошечный островок и решила попробовать, не поможет ли он мне все же перебраться на ту сторону. Потрогала палкой — почва оказалась достаточно твердой. Это была удача. И, хотя дальше путь преграждали груды камней, я, скользя и спотыкаясь, добралась- таки до дверей дома Чжуншу. Мое появление заставило его вздрогнуть: — Как ты сюда попала? И зачем?! — Тебя навестить пришла! — отвечала с улыбкой. Встревоженный Чжуншу стал укорять меня за неосторожность и торопить домой. Да и я не рискнула задерживаться — посмотрев на часы, я поняла, что затратила на дорогу чуть ли не втрое против обычного времени.1 2 3

 https://1st-original.ru/goods/donna-karan-dkny-be-delicious-golden-1420/