Ахманов Михаил

Но то был лишь первый пункт в длинном списке; вскоре судья поведал, как варвар, уличенный бдительным кабатчиком, принялся дебоширить, ломать столы, метать о стену и в головы гостей заведения кувшины с брандом, рубить мечами лавки, хвастать своей непобедимостью и гнусно поносить богов и громоносного пладыку Хаббатеи Гхора Кирланду. А кончилось псе тем, что устрашенный хозяин с превеликим трудом уговорил буяна обратить внимание на девушек и, рискуя жизнью, сопроводил его наверх, где варвар предался плотским удовольствиям, после чего и уснул, сраженный хмелем. Итак, проведя в славном и законопослушном городе Хаббе один лишь вечер, он совершил великое множество преступлений, включавших: сбыт фальшивых денег, ущерб, причиненный имуществу кабатчика, пьяную драку и членовредительство, оскорбление царствующей особы и богохульство. За что и приговаривается к рабскому ошейнику и цепям.– Вот так! – довольно потирая руки, заявил смотритель Гих Матара, когда чтение было закончено. – Никто не скажет, что в славной Хаббе не блюдут закон и обижают чужеземцев! Ты, варвар, уличен в мерзких деяниях, совершенных близ гавани, в той части города, что находится под моим надзором. Я расследовал случившееся, судья составил нужный документ и вынес приговор; теперь осталось лишь отправить тебя на галеры. Поворочаешь веслом лет десять, отучишься буянить!– Вранье! Все – вранье! – прорычал Конан, изо всех сил натягивая цепи. Огромные мышцы его вздулись, лицо покраснело, но порвать железные узы он не смог – цепи, обручи и браслеты соединялись так хитро, что он скорее сам бы себя задушил. Опустив руки, он снова рявкнул: – Вранье, выдуманное вами, ублюдки Нергала! Хаббатейские крысы, смрадные жабы, псы, отродья Сета, проклятые недоумки! Я же сказал, что со мной были два туранских купца! Спросите у них! У Мир-Хаммада и…Портовый смотритель мигнул стражнику, и шипы палицы вонзились Конану в затылок. Он смолк, чувствуя, как по шее течет кровь.– Так-то лучше! – с довольной ухмылкой произнес Гих Матара. – Что до почтенных купцов, Мир-Хаммада и Саддары, то они удостоверили все сказанное судьей Сипахом Шашемом, в чем и расписались, приложив к пергаменту свои печати. Один же из них – а именно, досточтимый Саддара, – еще в гавани шепнул мне, что ты, варвар – хвастун, грабитель, богохульник и буян, и что за тобой надобно присматривать с особым тщанием. То же самое было сказано Саддарой и хозяину «Веселого Трота», но этот добрый человек решил смягчить твое сердце напитками, лапшой, бараном в молоке и прочими утехами, за что и пострадал: заведение его разгромлено, а постояльцы перепуганы. За все содеянное ты понесешь кару, а потому…Смотритель толковал еще что-то, но Конан уже не слушал, лихорадочно соображая, по какой причине Мир-Хаммад и Саддара, вчерашние собутыльники, предали и продали его. В чем их выгода? Этого он никак не мог понять. Или им пригрозили? Но, опять-таки, почему? Какое дело этим хаббатейским жабам, смердящим псам, до него, до Конана? Или у них людей на галерах не хватает? Но всякий торговый город жив доверием купцов и странников, а значит, должны в нем соблюдаться законы и торжествовать справедливость. Схвати без повода одного, другого, третьего чужеземца, так четвертый и все прочие обойдут город стороной – вместе со своими товарами и караванами!Нет, что-то здесь нечисто, – размышлял Конан, поглядывая то на смотрителя Гиха Матару, то на жавшегося в дверях судью, то на дюжих широкоскулых портовых стражей с шипастыми дубинками и большими луками. Как бы то ни было, добраться до своих мечей он не мог, а даже добравшись, не сумел бы размахнуться, ибо сковали его умело и тщательно. Значит, пришла пора отправляться на галеры! О них Конан думал без особого восторга, но и без страха, потому как за пятнадцать лет скитаний ни цепи, ни веревки, ни темницы не могли его удержать, и все его пленители рано или поздно отправлялись на Серые Равнины – либо со вспоротым животом, либо с перерезанным горлом.Но было нечто, о чем он сожалел с искренней печалью, если не сказать с горем. Не о задержке, случившейся на пути к божественному Наставнику, и не о том, что придется ему поворочать весло на галере, и не о том, что не может он сейчас свернуть шеи толстому Мир-Хаммаду и тощему Саддаре…Мечи! Драгоценные мечи, дар погибшего Рагара, друга и слуги Митры! Разве он мог оставить свои клинки в грязных лапах этих хаббатейских жаб? Но и отнять их не удалось бы, а потому душу Конана терзала печаль.Ему позволили натянуть штаны, связать ремнем безрукавку и сапоги (кошеля на поясе, разумеется, уже не было) и вывели во двор с бассейном, а затем на улицу. Минуя внутренний дворик, Конан не заметил там никаких следов приписанного ему погрома – ни порубленных скамей, ни разломанных столов, ни битой посуды. Зато он мог полюбоваться на хитрую рожу жабы-кабатчика и испуганные мордашки девушек-рабынь, торчавших в окнах. Они провожали его грустными взглядами – и черноокая Лильяла, и светловолосая бритунийка, и рыженькая из Гандерланда. Воистину, если и имелось в этой поганой Хаббе чего хорошего, так это крепкий бранд и нежные красотки!На улице судья Сипах Шашем, нужник справедливости, сразу куда-то исчез, испарился, словно его и не было; портовый же смотритель остановился и, словно в раздумье, начал мять и тискать отвислую нижнюю губу. Шесть его солдат окружали Конана плотным кольцом, а двое разгоняли любопытных, глазевших на невиданное зрелище – мускулистого полунагого гиганта с синими глазами и гривой черных волос. Конану показалось, что хаббатейцы поглядывают на него не с одним лишь пустым интересом, но словно бы с неким странным ожиданием и чуть ли не с восторгом. Шакалы, протухшие задницы, подумал он. Чего им надо?– Слушай, варвар, – вдруг произнес смотритель порта. – Наш громоносный владыка, великий царь Гхор Кирланда, в безмерной милости своей дозволил мне, его ничтожному рабу, заменять наказание осужденным. На галерах никто не выдерживает дольше двух лет, так что если хочешь…Он замолчал, хитро посверкивая выпуклыми глазками и оглядывая могучую фигуру Конана.– Ну, и что ты можешь еще предложить? – спросил киммериец.– Скажем, рудники… на границе с Хотом…Хот, торговый соперник Хаббы, лежал к северу в восьми днях пути и тоже являлся столицей богатого и сильного царства. Мир-Хаммад – да упокоится он вскоре под Могильными Курганами Крома! – кое-что рассказывал Конану об этом городе, ничем особым не отличавшемся от Хаббы. В холмах на границе меж ними копали железную руду – в достаточном количестве, чтоб обеспечить работой всех кузнецов и оружейников двух сопредельных стран. Но Конана не соблазняла перспектива катать тачку или бить киркой шурфы.– Не вижу, чем рудники лучше галер, – сказал он, ухмыльнувшись в лицо смотрителю. – Ни там, ни тут я не просижу двух лет. Два дня – так будет точнее.– Из Хаббы не убежишь, варвар, – чиновник ответил ухмылкой на ухмылку. – У нас хорошая стража – конные лучники и псы шандаратской породы! И не только это, не только это! У Хаббы длинные руки, и они достанут тебя повсюду! Даже в степи, что лежит на восход солнца, за нашими полями, рощами и виноградниками. Степь просторна, но в ней всадник всегда нагонит пешего.– Ну, тогда придется задержаться на три дня, – произнес Конан.– Если ты смел и силен, то можешь задержаться на несколько месяцев, кои проведешь в сытости и довольстве, избежав и галер, и рудников, – словно бы вскользь заметил смотритель. – Клянусь тремя ликами Трота, я готов предложить тебе еще одну службу!– Предлагай. – Киммериец никак не мог догадаться, куда идет дело. Не хотят ли его определить стражем в гарем, предварительно обрив, оскопив и продев кольца в нос и уши, словно черному невольнику? Или отдать какому-то хаббатейскому колдуну для чародейных опытов, столь же опасных, сколь и мерзких? Но Гих Матара, смотритель порта, еще раз окинув Конана хитрым взглядом, произнес:– Ты достоин арены, варвар. Если будешь сражаться во всю свою силу, проживешь с полгода, потешишь народ… Туранские купцы говорили, что ты очень силен, что ты исходил все земли Запада и Юга и прикончил сотню или две знаменитых бойцов… То правда или одно хвастовство?В памяти Конана вдруг всплыла вчерашняя картинка: тощий Саддара что-то шепчет смотрителю на ухо и сует пергамент. Конечно, не товары перечислялись в том проклятом свитке! Его собственные подвиги, о коих рассказывал он купцам на корабле, дабы скрасить скуку плавания и отблагодарить за мясо и вино! И купцы его отблагодарили: подставили так, что теперь ему придется выбирать между галерами, рудниками и гладиаторскими казармами.Скрипнув зубами, киммериец решил, что галеры и рудники все же лучше арены. Не станет он драться на потеху хаббатейским жабам! Что же касается весла или жирки, то рукояти их не успеют согреться в его ладони; разумеется, он убежит! И все хаббатейские конные лучники его не догонят! А догонят, так он…Взгляд Конана невольно обратился к мечам, все еще свисавшим с плеча портового стража, и он заскрипел зубами во второй раз. Нет, не может он оставить здесь рагаровы клинки! Не может!Он повернулся к Гиху Матаре.– Если я соглашусь выйти на арену, мне верну! – мое оружие?– Во имя шести рук Трота! Почему бы и нет? На время схватки, конечно. При каждом ристалище есть арсенал, и я готов отправить вместе с тобой и твои мечи… хоть я и сам от них бы не отказался!– Мои мечи не будут висеть у твоего толстого брюха, – буркнул Конан, и лицо смотрителя начало наливаться кровью. Он стиснул было кулак, потом взглянул на стражей, застывших с каменными физиономиями, и злобно прошипел:– Хватит болтовни, варвар! Можешь стать рабом, можешь стать праллом… Так что выбирай: галеры, рудник или арена!– Арена, – сказал Конан. И добавил: – Говорили мне туранские купцы, что есть среди праллов свободные люди, даже из сословия кинатов. Может, и ты, жирная крыса, рискнешь выйти на ристалище? По такому случаю я б одолжил тебе один из своих клинков. Что скажешь?Но смотритель больше не собирался разговаривать с дерзким варваром; он только махнул рукой, и стражи погнали Конана по улице, подталкивая в спину шипастыми дубинками.* * *В Хаббе было пять ристалищ и еще три – в окрестностях, в имениях царя и принцев крови. Ристалища назывались именами богов – тех главных, коих почитали здесь и в большей части обитаемого мира. Самой крупной была, разумеется, арена Митры, благого солнечного божества, Подателя Жизни и Заступника людей; поменьше – Трота Трехликого, покровителя Хаббатеи – ее выстроили напротив храма, у подножия царского дворца, и там, по обычаю, проходили самые красочные состязания. Еще были ристалища Аримана, Бела, Исиды, Мардука и Ормазда. Конан, по первому случаю, очутился в самом неприглядном из всех, посвященном Нергалу, стоявшем на окраине, вблизи рыбного рынка. Тут собиралась чернь: ловцы кальмаров и морских губок, ныряльщики за жемчужными раковинами, горшечники и кузнецы – не из самых богатых; еще углежоги, матросы, давильщики вина, мелкие торговцы и портовые грузчики.Конан провел здесь дней двадцать – сперва в крохотной одиночной камере, затем в более просторном помещении, разделенном железной решеткой на две половины. Все эти клетушки, в которых держали подневольных бойцов, находились в подвале амфитеатра, и в каждой под потолком было прорублено оконце, тоже забранное решеткой – чтобы гладиаторы могли видеть происходившее на арене. В Хаббе не практиковались тренировки и никто не собирался обучать праллов фехтовальному искусству – да этого и не требовалось, ибо сюда попадали только настоящие воины, опытные и отлично владевшие оружием. День за днем они глядели на ристалище, на будущих своих противников, сошедшихся в кровавой схватке, потом сами поднимались наверх из мрачных казематов, вступали в песчаный круг, обнесенный высокими стенами, сражались и умирали. Конан не умер; за время сидения в одиночке он убил восьмерых, завоевав репутацию сильнейшего бойца. Он не отказывался сражаться, только, выходя на арену, всякий раз требовал свои собственные мечи, хранившиеся, вместе с прочим оружием, в арсенале гладиаторских казарм.Первым его соперником был смуглый поджарый иранистанец, вооруженный изогнутым мечом, щитом и копьем; не очень высокий и мускулистый боец, но опытный и на диво проворный, порхавший по арене словно яркая птица в своей алой шелковой куртке и зеленых шароварах. Конан всадил ему клинок в живот, а потом перерезал глотку, чтобы избавить от мучений – ведь на иранистанце не было никакой вины перед ним и, значит, не стоило тешить Крома его страданиями. Точно также он поступил и в пяти следующих схватках, быстро и умело расправившись с тремя чернокожими воинами из Пунта и Зембабве, одним заморанцем и одним немедийцем. Зрители сперва молчали либо неодобрительно посвистывали, так как Конан убивал без лишних затей, как и положено профессионалу: выпад-другой, обманный финт – и клинок торчит из горла, ребер или живота противника. Потом рыбаки, горшечники да углежоги сообразили, что на ристалище Нергала киммерийцу равных соперников нет, и теперь его выход на арену приветствовался грохотом деревянных колотушек и оглушительным ревом. На Конана нельзя было ставить деньги в привычных спорах – кто победит или сколько ран окажется у бойцов к концу поединка, но это хаббатейскую чернь не смущало. Они бились об заклад, успеют ли выпить чашу бранда, пока киммериец разделается со своим напарником; спорили о том, как он его прикончит, сколько кругов прогонит по арене и в каком ее месте выпустит противнику кишки. Конана эти заботы публики не волновали; он делал свое дело и размышлял о том, как бы выкрасть мечи, подарок Рагара, и сбежать.Непростая затея! Невольников-праллов стерегли опытные стражи, стерегли бдительно и без всяких послаблений. Праллы кормились не хуже благородных кинатов, каморки их под скамьями амфитеатра были сухими и чистыми, и на арену их выпускали – побегать и поразмяться под присмотром лучников; в прочем же, сравнительно с галерами и рудником, никаких привилегий не полагалось. Днем, на прогулку, выводили по двое-трое, чтоб на ристалище не скапливался подневольный народ, не делал попыток к мятежу, и чтоб никому не пришла мысль ускользнуть, затеяв свалку с охранниками. Да и стражи держались от праллов подальше, стояли на верхних скамьях с растянутыми луками, так что любой бунтовщик, попытавшийся добраться до них, получил бы только стрелу в висок.Несмотря на строгости, Конану, однако, случалось перемолвиться словом с прочими узниками. Слово здесь, полслова – там, косой взгляд, зубы, ощеренные в издевательской ухмылке, угрожающий жест… Приятелей, а тем паче – друзей, среди праллов не было; тут всякий почитал врагом всякого, так как через день-другой мог встретиться с ним на ристалище в смертельном бою. Тем не менее, Конану кое-что растолковали.Он узнал, что кровавые потехи являются любимым зрелищем хаббатейцев, и простых, и благородных, а Гхор Кирланда, местный владыка, обожавший стравливать самых отменных бойцов, выписывает их из ближних и дальних стран, от Ванахейма и Пустоши Пиктов до Черных Королевств, Вендии и княжеств Арима. Наемные воины его не интересовали; он предпочитал покупать пленников, захваченных тут и там во время пограничных стычек или набегов, заставляя их драться друг с другом или с крупными хищниками, которых отлавливали в окрестностях Хаббы либо привозили из той же Вендии, Пунта и Зембабве. Жизнь большинства праллов была недолгой и исчислялась днями, но попадались и редкостные силачи, выдерживавшие два-три месяца, а то и полгода почти непрерывных боев. Последним таким царским приобретением являлся некий Сайг из Асгарта, гигант-асир, заросший огненной бородой до самых глаз. С неизменным успехом действуя секирой и боевым молотом, он дробил кости и черепа противников, отделял головы от шей, выпускал кишки и перерезал глотки. Громоносный Гхор Кирланда уже отчаялся найти ему равного противника – и тут подвернулся Конан.Киммериец так и не выяснил до конца, кому обязан своим пленением – то ли лукавому спутнику, туранскому купцу Саддаре, желавшему добиться милостей у местного владыки и потому напевшего всяких сказок в уши портового смотрителя, то ли хаббатейскому трактирщику, хозяину «Веселого Трота», где отмечалось благополучное завершение плавания, то ли кому-то из посетителей кабака, среди которых, вероятно, скрывались доносчики и осведомители. Скорей всего, каждый из этих ублюдков участвовал в деле и каждый что-то получил: купцы – освобождение от пошлин, хозяин «Трота» – покровительство высокого чиновника, а сам чиновник, толстобрюхий смотритель Гих Матара – царское благоволение. Так ли, иначе ли, но Конан понял одно: его сочли достойным скрестить оружие с асиром, а потому напоили, заковали о цепи и осудили. Вывод был ясен – он не покинет Хаббу, пока не доберется до печени мерзавца Сайга.И Конан, еще не узрев будущего своего противника, возненавидел его всей душой и продолжал с мрачным упорством крушить черепа на арене Нергала, думая уже не только о побеге, но и о том времени, когда рагаровы клинки обагрятся асирской кровью. Он прикончит этого Сайга, и смерть рыжей крысы будет нелегкой! Такой же, как у хаббатейца, с которым он встретился в седьмом поединке.Случались среди праллов и свободные – мечники из царского воинства либо кинаты, хорошо владевшие оружием. Бились они не из-за денег, а ради чести и развлечения, а в редких случаях – по приговору, ибо всякий преступник в Хаббатее мог выбирать между секирой палача и боевой ареной. Но хаббатеец, соперник Конана, не являлся ни вором, ни разбойником, ни насильником, а был войсковым бун-баши, старшим над полусотней солдат. Славился он как опытный фехтовальщик и любил блеснуть своим искусством на ристалище – но в пределах благоразумия. Скажем, с асиром Сайгом и его молотом он связываться не хотел, а вот с киммерийцем Конаном, сражавшемся на мечах, бун-баши готов был потягаться.Конан долго убивал его. Гонял по арене, сек и резал клинками, пускал кровь то из руки, то из плеча, то из мелкой раны на бедре. Потом прикончил, располосовав живот. Чернь на скамьях ристалища Нергала захлебывалась от восторга; зрители бесновались и ревели, передавали на арену кувшины с брандом, швыряли, по местному обычаю, фрукты и мясо, шарфы, сладкие пряники и лепешки с медом. Конан помочился на их дары и ушел. Все это, включая и самонадеянного бун-баши, являлось для него символом Хаббы – благополучной Хаббы, веками снимавшей дань с Пути Нефрита и Шелка, жиревшей, богатевшей и развлекавшейся видом чужой крови. Было только справедливо пролить на арену и хаббатейскую кровь.Восьмым и последним соперником Конана стал не человек, а великолепный барс из южного Турана. Пронзив его сердце клинком, киммериец почувствовал искреннее сожаление, В конце концов, люди могли выбирать между галерой, рудником и ристалищем, а в случае мечника-хаббатейца – между пьянкой в кабаке и кровавым развлечением на арене. Но для благородного зверя выбор не существовал; его ждали только желтый песок, вопли двуногих шакалов и холодное лезвие меча. Конан убил его и, расставшись со своими мечами, покинул арену. Брови его были нахмурены, губы шептали проклятия. Он поминал недобрым словом и Мир-Хаммада с Саддарой, туранских купцов, и асира Сайга, и толстобрюхого портового смотрителя, и кабатчика из «Веселого Трота», и всех остальных хаббатейцев, вместе с их громоносным царем Гхором Кирландой.Когда дверь, ведущая в кольцевой коридор под амфитеатром и к каморкам праллов, уже распахнулась перед Конаном, кто-то бросил ему персик. Большой сочный плод, величиной с кулак, завернутый в тряпицу, чтобы не разбился при падении. Конан запрокинул голову, и взгляд его встретился с женскими очами. Черноглазая Лильяла! Она тоже была тут, но не вопила и не размахивала руками в возбуждении, а выглядела грустной, если не сказать больше – Конану почудилось, что девушка плачет. Он поднял персик, надкусил и улыбнулся ей.* * *Уперевшись подбородком о камень, Конан глядел в зарешеченное оконце. По арене кружили сразу две пары: бритуниец с соломенными волосами и смуглый шемит сражались против двух чернокожих, по виду из Куша. У бритунийца был меч, у шемита – топор, у черных воинов – украшенные перьями копья с широкими и длинными наконечниками. Эта четверка выглядела совсем неплохо, но Конан знал, что справился бы с ними примерно за то время, которое потребно солнцу, чтобы подняться на ладонь.Но стоило ли убивать этих четверых? В этом он не был уверен. И он не сомневался, что убийство несчастных праллов не доставило бы ему никакого удовольствия – ни выгоды, ни радости победы. Вот хаббатейцев, бесновавшихся на скамьях амфитеатра, он перерезал бы с гораздо большей охотой, а потом разрушил проклятое ристалище Нергала, и остальные ристалища, и царский дворец, и весь город… Как раз тот случай, когда пригодились бы божественные молнии!Вцепившись в прочную решетку, он попытался тряхануть ее, но безуспешно. Решетки тут делали капитально, на стигийский манер – из железных прутьев толщиной с древко секиры, забитых в камень на целую ладонь. Вторая решетка, перегораживавшая каморку на две половины, выглядела не столь основательной, и Конану, возможно, удалось бы разогнуть ее прутья. Ну, и что с того? Он очутился бы в другой половине камеры, где было такое же маленькое оконце и крепчайшая дверь из дубовых брусьев… Пожалуй, мелькнула мысль, он слишком расхвастался – там, в гавани, перед толстопузым Гихом Матарой – когда говорил, что удерет через два или три дня. Правда, имелись в виду рудники или галеры, где за рабами вряд ли следили с тем же тщанием, как за праллами. Быть может, стоило сделать иной выбор?Конан бросил взгляд на арену, где бритуниец и израненный шемит сдерживали натиск черных воинов, и покачал головой.Нет! Он выбрал правильно! Он не может бросить в этом жабьем болоте драгоценные мечи Рагара!От Рагара и его клинков мысли Конана обратились к Учителю, обитавшему на рубеже гирканских степей, и к молниям Митры. Если б он уже владел их огненной силой, то сжег бы богатую Хаббу, обитель несправедливости и мерзости, спалил бы ее дотла, обратил бы ее сады, ее корабли и причалы, ее виноградники и ее людей в прах и пепел! И ее розовые камни тоже стали бы прахом, потому что камень не мог сопротивляться сокрушительной мощи божественного огня.Он уничтожил бы все!Но было бы такое деяние справедливым? Вот в чем вопрос!От аргосца Рагара, воителя Митры, Конан выведал, что власть над молниями дается не всякому, а лишь тому, кто готов принести твердые и нерушимые обеты. Он помнил об этой клятве, про которую толковали и другие воители, встречавшиеся ему много лет назад – и аквилонец Фарал Серый, и малыш Лайтлбро из Бритунии. Наставник требует, чтобы овладевший Великим Искусством применял его только при обороне либо уничтожая Зло… Но что есть Зло? Жестокий правитель, жестокий народ, вне всякого сомнения! Таких правителей и народов вокруг имелось превеликое множество, и Хаббатея не составляла исключения!Конан вновь посмотрел на арену. Битва за его зарешеченным окошком близилась к концу: шемит и один из чернокожих были уже повержены, бритуниец и второй кушит, обагренные кровью, едва шевелились. Над амфитеатром Нергала стоял оглушительный рев; гремели деревянные трещотки, вопли и вой хаббатейцев казались торжествующим хохотом стаи гиен.Нет, решил Конан, светлый Митра не взыскал бы с него, если б этот злой город обратился в безжизненные камни, опаленные огнем! Впрочем, клятвы и обеты, потребные Учителю, киммерийца не пугали. Слова всегда остаются словами, и даже имя бога, как бы скрепляющее обещание, всего лишь слово, не более того. Боги же, по большей части, невнимательны к мелочам; даже сам человек значит для них не слишком много – что уж говорить о принесенных им обетах! Возможно, они имеют значение для магов и жрецов, но никак уж не для воинов! Деяния воина можно трактовать и так, и этак, в зависимости от ситуации и обстоятельств – тем более, воина-победителя… Скажем, – думал Конан, уставившись на погибавших бри-тунца и кушита, – что произойдет, если он, завладев молниями Митры, обрушит их на Хаббу? С одной стороны, это будет нападением; с другой – он уничтожит мерзкий город и мерзкий народ, свергнет Трота, гнусного бога, покровителя кровавых зрелищ и похоти. Разрушит храмы Трехликого, истребит жрецов во славу великого Митры! Разве Податель Жизни покарает его за это? Сочтет учиненную им резню нарушением клятвы? Очень и очень сомнительно… Ибо в одном боги похожи на людей: каждый из них алчет низвержения соперника.Отвернувшись от окна, Конан скользнул взглядом по решетке, что разгораживала его камеру. На другой половине тоже стоял топчан, покрытый ковром, и низкий столик с двумя кувшинами, большим глиняным и поменьше, стеклянным. Только они были пусты, а сосуды Конана наполняли свежая прохладная вода и бранд. Портовый смотритель, протухшая задница, не солгал – праллам жилось куда лучше, чем рудничным рабам и гребцам на галерах. Однако расплачиваться за это приходилось кровью.Большинство гладиаторов сидели в небольших каморках, сухих и чистых, в какой до недавнего времени обретался и Конан. Потом его загнали в каземат вдвое большего размера, поделенный железными прутьями, и он было решил, что вскоре на другой половине появится сосед. Но дни шли, а соседа все не было, и киммериец терялся в догадках, зачем его сюда пересадили. И какой смысл в узилище на двоих, пусть и разгороженном прочной решеткой? Ведь праллы почти не общались друг с другом – за этим следила охрана, да и у самих невольников такого желания не возникало.Он вновь устремил взор на арену. Там все было кончено: кушит дергал ногами в предсмертных конвульсиях, а бритуниец превратился в груду окровавленного мяса. На ристалище вышли служители с железными крюками, подцепили трупы под ребра и поволокли к воротам. Толпа на скамьях ревела: «Киммерийца! Киммерийца!» Конан мрачно усмехнулся и сплюнул, выражая свое молчаливое презрение. Сегодня не его день; он будет сражаться завтра и убьет девятого соперника на потеху хаббатейским шакалам…Неужели, продолжал размышлять он, Митра разгневался бы, когда б эта хищная стая превратилась в пепел? Неужели занес бы над ним свою карающую руку? Подверг его наказанию? Какому?Тут он припомнил, что ни один из встреченных им воителей ничего не ведал о каре, которой подвергался провинившийся. Кара существовала, но какой она была, никто не знал – в том числе и Рагар, от коего Конану удалось почерпнуть большую часть сведений. Рагар однажды проговорился, что конкретный вид наказания совсем не интересует воителей; они соблюдали клятвы не из страха перед Митрой, а из любви к нему. Видно, по этой причине никто и никогда не был наказан, ибо обет принимался от всего сердца и нарушение его означало духовную смерть – то есть такую участь, которая была страшней любой божественной кары.Конан не верил в эти бредни; он твердо знал, что за каждый проступок полагается совершенно определенное воздаяние. Так, конокрадов в Туране разрывали лошадьми, грабителей в Немедии вешали, а в Аквилонии четвертовали, аргосские власти казнили пиратов путем милосердного усекновения головы, а в Шеме их сажали на кол. Если Митра не соизволил объявить наказание отступнику, то, вероятней всего, такового просто не существовало, и Податель Жизни поступил с истинно божественной мудростью, припугнув своих слуг на всякий случай и кончив этим дело. Но даже если бы Он и хотел покарать, то откуда станет ему известно о проступке? И каким образом Он выдернет провинившегося из огромного человеческого муравейника, расплодившегося Его попущением на земле?Так стоило ли беспокоиться из-за Хаббы? Разглядывая возбужденную толпу, нехотя покидавшую амфитеатр, Конан уже не сомневался, что вернется сюда во всеоружии и спалит проклятый город. Только бы выкрасть рагаровы мечи и удрать! А до того – разделаться с Сайгом, рыжим асирским ублюдком!Скамьи опустели, и мысли Конана обратились к более приятным делам. Он вспоминал о черноглазой Лильяле и ее подружках, единственных обитателях Хаббы, на которых ему не хотелось обрушить карающий божественный огонь. Во всяком случае, Лильялу бы он пощадил; девушка была добра к нему и, видно, тревожилась за его жизнь и судьбу. Иначе зачем ей появляться в амфитеатре? Представив ее грустное лицо, Конан решил, что девушка пришла сюда совсем не с целью поразвлечься. Но с какой? Подкормить его фруктами?Грохот отодвигаемого засова прервал мысли киммерийца. Он обернулся: дверь была распахнута, а за ней в коридоре стояли шесть стражей с дубинками и короткими хаббатейскими мечами, свисавшими с широких кожаных поясов. Один из них держал бич, а другой – ошейник с цепью; у старшего над шлемом развевалось серое страусиное перо, знак десятника, кул-баши.– Выходи! – рявкнул он. – Выходи, киммериец, и одевай свои браслеты. Поедешь на другое ристалище.– Убирайся к Нергалу, сын осла и свиньи, – ответил Конан. – Мне и тут хорошо.Десятник мигнул стражу с бичом, и тот сделал шаг к двери.– Шею сверну, вонючая жаба, – пообещал киммериец. Теперь, после восьми побед, он был уверен, что является слишком ценным товаром, который охранники не рискнут попортить дубинками и плетью. Еще бы! Сам громоносный Гхор Кирланда желал полюбоваться его схваткой с асиром, с этим рыжим псом Сайгом!Похоже, кул-баши это было отлично известно. Он прочистил горло, хмыкнул и миролюбиво произнес:– Тебя отправят на ристалище Митры, самое большое в Хаббе, а это, варвар, великий почет! Ты должен биться с Сайгом, и сперва хотели привезти его сюда или устроить поединок на арене Трота Шестирукого, у царского дворца, но громоносный повелел, чтобы вы сразились на крупнейшем ристалище, где Сайг покрыл себя славой. Ибо кинаты и народ Хаббы желают лицезреть… Но дальнейшее Конана не интересовало.– Плевал я на кинатов и народ Хаббы! – прорычал он. – Получается, меня везут к этому Сайгу, а не его ко мне. Это еще почему?– Сайг за четыре луны справился с десятком тигров и леопардов и убил с полсотни человек. Ты же прикончил только восьмерых.– Знал бы ты, мешок с дерьмом, скольких я прикончил до того, как очутился в вашем поганом городишке!1 2 3 4 5 6 7

Пожалуй, обе раны не были смертельными, и все же жеребец чувствовал, что обречен, ибо наездник гнал его вперед и вперед, не давая остановиться. С жалобным ржанием конь подчинился; то был боевой скакун, готовый бежать до тех пор, пока не подломятся ноги.Он выдержал до самого рассвета, когда золотистый глаз Митры, Подателя Жизни, приоткрылся и бросил свои лучи на просторную зеленую степь, на речки, курганы и овраги, и на дорогу – уже не замощенную камнем, но по-прежнему широкую и прямую, по-прежнему убегавшую на восток, к океанским берегам, к пределу земного круга. Теперь, после восхода солнца, Великий Тракт уже не являлся путеводной нитью или тропой, ведущей на свободу; он стал опасен, как нацеленное в спину копье. Каждый локоть этой голой земли, вытоптанной верблюжьими и лошадиными копытами, словно кричал: вот они, вот!.. туда, за ними! И Конан, еще не чувствуя за плечами погони, не видя ни всадников, ни псов, стремился побыстрей покинуть предательскую серую ленту торгового тракта.Однако он не хотел сильно отклоняться ни к северу, ни к югу, а потому беглецы, съехав с дороги, двинулись наискосок к ней, словно бы намереваясь отправиться не в лежавший на востоке Дамаст, а несколько южнее, в афгульские горы и Вендию. Вскоре Великий Путь исчез, словно след корабля, растворившийся в безбрежном зеленом море, и вокруг странников раскинулось королевство трав, держава низкорослого кустарника и полыни, империя мха и лишайника, покрывавших гранитные валуны, царство крохотных ручьев, неглубоких лощинок и пологих холмов. Вершины их были либо голыми, с торчавшими из сухой земли камнями, либо заросшими травой; кое-где встречались и деревья – дубы, вязы и кряжистые сикоморы.Конь Сигвара хрипел, поводил налитыми кровью глазами и тащился из последних сил, однако двигался быстрее человека с раненой ногой. Но жизнь его близилась к концу, истекала вместе с теплой алой влагой, растворялась в ветре и траве, среди частиц земли и пляшущих в солнечных лучах пылинок. Наконец, одолев пологий склон очередного холма, жеребец всхлипнул, будто обиженный ребенок, и пал на колени. Сигвар быстро соскочил наземь, выхватил нож; сверкнула сталь, ноги коня судорожно дернулись, потом он медленно завалился на бок.– Спасибо, брат, – сказал асир, набрав в ладонь крови, хлещущей из рассеченного горла, и размазывая ее по губам. – Спасибо! Ты вез меня, покуда мог, и ты встретишь меня на Полях Мертвых, и узнаешь меня, когда я туда приду… узнаешь, потому что я был последним твоим хозяином, и за меня ты принял смерть. Да будут милостивы к тебе боги Севера!– Хороший был конь, – произнес Конан. – Но если ты кончил его оплакивать, Сайг, спустись к подножию холма, во-он к тому ручью, и промой свою рану. А я стреножу жеребца и дам ему напиться. Теперь его ноги – наше спасение, приятель.– Он не свезет двоих, – буркнул асир, стягивая набухший кровью сапог.– Он свезет тебя.– А ты?– Я побегу сам, да еще и пригнусь пониже. Киммерийцы, знаешь ли, хитрый народ: не любят ездить на лошадях, когда вокруг свищут стрелы.* * *Они успели поесть и немного поспать. Солнце поднялось на полтора локтя, когда Конан пробудился и заседлал жеребца; потом он толкнул асира в бок и сказал:– Вставай, рыжий пес! Боги не любят тех, кто долго спит.– Порази тебя Имир, воронья башка! Куда нам спешить?– В Дамаст, волосатая шкура, в Дамаст! И помни, что хаббатейские жабы уже идут за нами по пятам!Сигвар с кряхтеньем поднялся и поглядел на свою раздувшуюся голень.– Медвежье брюхо! Несчастливая эта нога! То шемит ее мечом приголубил, то стрела пробила… А года три назад, когда я плавал с ванирами в западных морях, свалился мне на ступню бочонок с пивом… тяжелый, как гнев Игга, обмочи его бешеный волк! – Асир сокрушенно покачал головой и добавил: – Да, приятель, немного пользы будет тебе от человека с такой ногой!– Но руки у тебя целы, верно? – сказал Конан. – Ты можешь послать стрелу в цель и биться копьем и секирой.– Могу! Особенно ежели прислонить меня к одному из этих камней, – Сайг показал на большие валуны, разбросанные по равнине, и начал с кряхтеньем взбираться на коня.Как и утром, они двинулись к восходу солнца, слегка отклоняясь на юг. Перед ними лежала степь с невысокими холмами; кое-где ее пересекали ручьи, вытекавшие из крохотных озер – мелкие, с чистой водой и дном, выстланным камешками. Берег Вилайета был сравнительно недалек, и потому в этой части равнины, овеваемой морскими ветрами, наблюдалось изобилие влаги; трава выглядела свежей и сочной, кое-где росли деревья, а в мягкой почве обитало множество существ, начиная от жуков и земляных червей и кончая сурками и крысами, чьи норы иногда покрывали пространство в тысячу и более локтей. Хватало здесь и антилоп, газелей, сайгаков и диких лошадей; водились и хищники – рыжие лисы, шакалы, мелкие степные волки.Конан, однако, знал, что дальше к востоку равнина становится все более засушливой, травы выгорают, ручьи мелеют и от водопоя до водопоя нужно идти целый дневной переход. Ему случалось бывать в подобных местах – не вблизи хаббатейской границы, а дальше к востоку, когда Илдиз Великолепный, туранский владыка, посылал его с поручениями в Меру и Кусан. С той поры прошло лет десять, но он не позабыл степей Гиркании. Для Сигвара, жителя севера, эти покрытые травами бескрайние пространства были в диковинку. Он глядел на запад и восток, на север и юг, морщил лоб, ерошил бороду и словно решал про себя, нравится ли ему в этих краях или нет. Наконец асир похлопал по плечу киммерийца, шагавшего рядом, у самого стремени, и произнес:– Опасное тут место! Простора много и видно далеко… Нигде не укроешься, не спрячешься, не устроишь засаду! И с собаками здесь можно выследить любого беглеца.– Насчет собак ты прав, и потому нам первым делом придется спустить с них шкуры, – ответил Конан. – А что до опасностей… – Он пожал плечами. – Опасно везде, и в степи, и в горах, и в лесу! Страна пиктов поросла деревьями, и видно в их дебрях на три шага вперед, но там еще опасней, чем здесь.– В стране пиктов я не бывал, – задумчиво покачивая головой, произнес Сигвар. – Ходил в Гандерланд, в Киммерию, в Замбулу и Гиперборею, в Аквилонию и Немедию, плавал в Западном океане… А вот к пиктам не тянуло!– Что так?– Глупый народ! Что с них возьмешь? Ни золота, ни камней, ни приличных шкур… Нет городов, нет зерна, нет вина, нет пива… И в рабы пикты не годятся, слишком строптивы да непокорны.– Строптивы, верно, – согласился Конан и уже хотел расспросить Сайга поподробнее, где тот еще побывал и что делал в чужедальних краях, как асир вдруг настороженно уставился в степь. Его кустистые рыжие брови сошлись на переносице, рука потянулась к секире, а колени так стиснули лошадиные бока, что жеребец всхрапнул от неожиданности и встал на месте.– Похоже, за нами, – вымолвил Сигвар, поворачиваясь лицом к северо-западу, где за зелеными травяными волнами лежала серая полоса Великого Пути.Конан шлепнул коня ладонью по крупу. Торопливо и молча они поднялись на ближайший курган; киммериец почти бежал, асир ехал за ним, левой рукой придерживая узду, правой сжимая древко секиры. С вершины холма степь просматривалась на многие тысячи локтей, и теперь оба они, и всадник, и пеший, видели темные точки в изумрудной траве. Одни казались побольше – люди на лошадях; другие, меньшие, будто катились по зеленому полю. Конан различил отдаленные звуки лая.Пересчитав людей и собак, он повернулся к Сайгу.– Кром, эти жабы не поскупились! Тридцать конников и восемь псов!– Каждому вобьем стрелу в глотку, – буркнул асир.– Для того надо отыскать подходящее место. Такое, где растет трава по грудь, а перед ней – низкая, не выше колена. Как говорят мунгане: сариди той баши, кариди той аши!– Это что значит?– Прячься, где трава высока, стреляй, где трава низка.– Верно! Ну, и где же такое место? – Сайг поерзал в седле, приглядываясь к окрестностям.– Поищем – найдем!С этими словами Конан ринулся вперед. Он бежал стремительно и ровно, так что притомившийся за ночь жеребец не сразу догнал его; лук, колчан, мечи и мешок с запасами и флягой казались киммерийцу невесомым грузом, совсем не тяготившим, а даже помогавшим сохранять равновесие. Сила бурлила в нем; неистовая первобытная сила, которую не смогли исчерпать ни ночное странствие меж темных полей и рощ Хаббатеи, ни схватки с ее воинами, ни бешеная предрассветная скачка в дикой степи. Он мчался по склонам пологих холмов, огибал валуны, вросшие в мягкую землю, топтал травы; метелки седого ковыля хлестали по сапогам, скрипела галька на дне мелких ручьев, летели брызги, ветер свистел в ушах. Он был проворен, как лис, спасающийся от погони, но хаббатейские всадники и их псы были еще быстрее. Топот копыт и рычанье собак раздавались все ближе и ближе.Высокая трава! Сариди той баши, кариди той аши!Где же найти подходящее для засады место? Такое, чтоб противник был как на ладони, но не видел, откуда посланы губительные стрелы; такое, чтоб можно было спустить тетиву и спрятаться за травяной завесой; такое, где можно схоронить от чужих взглядов коня; такое, откуда удалось бы нанести внезапный удар и скрыться незаметно, оставив врагов подсчитывать потери.Трава! Высокая трава!Прислушиваясь к нараставшему за спиной лаю, Конан думал и о том, что хаббатейские всадники появились слишком быстро. Похоже, этот отряд пришел не из столицы, а был выслан из По-Каты либо Сейтура, куда приказ передали с помощью колдовских шаров… Если так, то хаббатейцам ведомо, на кого идет облава! И они наверняка будут внимательны и осторожны… Ведь лучших бойцов со столичных ристалищ так просто не возьмешь!Но вряд ли это их остановит. Отряд велик, и тридцать луков против двух – большое преимущество. Три вздоха нужно, чтобы нацелить и метнуть стрелу, и даже самый лучший лучник не справится быстрее. А потому в поединках стрелков – настоящих стрелков, что не тратят стрелы даром! – выигрывает та сторона, где больше рук, сгибающих тугие луки. Пусть они с Сайгом, – думал Конан, – уложат десятерых, но остальные двадцать изрешетят их стрелами, как учебные мишени. Значит, нельзя подпускать хаббатейцев на выстрел, и драться с ними надо, лишь разыскав надежное укрытие – причем такое, откуда можно отступить.Великий Кром! Если бы Сайг не был ранен! Если б им удалось сохранить обоих скакунов!Но Крома не интересуют людские дела, а Митра, Заступник и Защитник, не может уследить за каждым человеком. Во всяком случае, милости Подателя Жизни не беспредельны; хватит и того, что он вывел невольников из хаббатейской темницы.Так рассуждал Конан; и думал он еще о многом – в том числе, и о свирепых шандаратских псах, натасканных в охоте за двуногой дичью, и о запасах стрел, что везли с собой хаббатейцы, и о бродячих шайках мунган, и о хитростях пиктов, великих искусниках заметать следы и сбивать погоню с толку. Лишь одна мысль не бродила у него в голове – о том, чтобы бросить раненого Сигвара и, забрав коня, скрыться в степном просторе.Вероятно, хаббатейские всадники заметили беглецов: к рыку и лаю собак добавились людские вопли. Оглянувшись на бегу, Конан увидел, как отряд разворачивается широким полумесяцем, как оба его края вытягиваются вперед и в стороны, как хаббатейцы торопят и погоняют коней. Их лошади были свежими и полными сил, а псы нетерпеливо натягивали сворки; все восемь мчались в середине строя, и уже можно было разглядеть длинные ремни, соединявшие ошейники с луками седел.– Ну, где твоя трава, порази ее Ймир? – прохрипел Сигвар, тоже оглядываясь и прикидывая расстояние до преследователей. – Не пора ли нам засесть за каким-нибудь камнем да обменяться парой стрел?– Нет! Камень нас не спасет – обойдут!Сариди той баши, кариди той аши! – повторил Конан про себя. Он помнил этот закон степи и знал, что нарушивший его умрет. Степь сурова! Впрочем, то же самое можно было сказать о лесах, горах, пустынях и океане; любое место грозит бедой, если не знаешь, где и как от нее укрыться.Трава! Высокая трава!Но травы не нашлось; был лишь кустарник, довольно густой, сухой и колючий, обметавший края и склоны длинного извилистого оврага. Овраг тянулся к юго-востоку, как раз в нужную сторону; дно его выглядело чистым, свободным от непроходимых зарослей – там журчал ручеек, словно указывая путь для отступления. Эти подробности Конан разглядел потом, когда оба беглеца вломились в гущу колючих ветвей и длинных резных листьев зеленовато-бурого оттенка, похожих на растопыренную пятерню. Сайг тут же спрыгнул с лошади и, припадая на раненую ногу, направился к удобной позиции меж двух кустов; киммериец, продравшись в глубь зарослей, свел скакуна вниз и оставил около ручейка.Когда он вернулся, нагруженный парой копий, Сигвар уже был готов к бою. Он стоял на коленях, скрытый кустом; на тетиве лежала стрела, за поясом торчали топор и нож. Протянув ему копье, Конан сказал:– Не пускай больше трех стрел с одного места. Кусты – плохая защита.– Получше твоей травы, клянусь Имиром!Это было так; зато в траве легко перемещаться в любом направлении, трава послушна и мягка, и в ней можно спастись от стрелы, пав на землю. Но здесь, в зарослях, подобный фокус не удался бы: тому, кто не хотел лишиться глаз, не стоило падать в этот колючий кустарник с торчавшими во все стороны сухими сучьями.Памятуя о сем, Конан взялся за меч и сильными ударами расчистил небольшое пространство – ровно столько, сколько надо, чтоб натянуть тетиву, размахнуться клинком и отступить назад. Покончив сражаться с кустарником, он вытащил лук и замер шагах в десяти от Сайга. Темная одежда, вдобавок покрытая пылью, делала киммерийца почти невидимым на фоне коричневых стволов и бурой листвы.Но мастафам, огромным и свирепым шандаратским псам, были не нужны глаза. Они отличались превосходным нюхом, и сейчас, обнаружив свежие следы, бежали к оврагу с таким же упорством, с каким взбешенный бык атакует красную тряпку. Каждый из этих псов, превосходивших размерами теленка, в одиночку справлялся с леопардом; трое-четверо шутя загрызли бы медведя или разорвали в клочки туранского тигра. Но ни леопард, ни медведь, ни тигр не могли равняться с этими тварями в злобности. В конце концов, хищники убивают, чтобы насытиться; мастафы же убивали ради убийства. И, кроме отличного чутья, силы, упорства и быстроты, они были на удивление живучими. Конан знал лишь два верных способа разделаться с подобными чудищами – либо раскроить череп секирой, либо перерубить хребет.– Они спускают собак, – вымолвил Сигвар. – Шестерых, если глаза меня не обманули.– Да, – Конан кивнул, пристально разглядывая приближавшихся всадников. – Подождут, пока мы не ввяжемся в драку с псами, подъедут на сотню шагов и утыкают стрелами… Выходит, надо поторопиться, Сайг.– А может, они навалятся всей кучей? – предположил асир.– Не думаю. Их тридцать, а нас двое, но пока у них не кончатся стрелы, они не пойдут в рукопашную. Мечи у них короткие, да и ноги тоже, и мы в драке прихватили бы с собой к Нергалу многих ублюдков. Так к чему им рисковать? Нет, они будут сражаться на расстоянии, пока не убьют нас или не обессилят, изранив стрелами. Сайг не ответил – следил за шестеркой псов, мчавшихся к оврагу. Два пестрых, три черных, один грязно-белый… До них было двести шагов, но с каждым скачком свирепых тварей расстояние сокращалось. Всадники неторопливо ехали следом; двое сдерживали оставшихся собак, прочие приготовились стрелять.– Я возьму того пестрого, что впереди, – произнес асир, поднял лук и выругался. – Вороний кал! До чего шустрые ублюдки! Скачут быстрее блох в волчьей шкуре!Когда до собак осталась сотня шагов, Конан решил, что пора стрелять. Его первый снаряд угодил в грудь белому мастафу, но тут же оказался на земле; только после этого киммериец разглядел, что горло у псов прикрыто железным ошейником с кольчужной сеткой, спускавшейся до верхней части лап. Он снова растянул лук. На этот раз стрела пробила белому череп, наконечник вышел за ухом, и пес, пуская пену, ткнулся носом в траву. Киммериец послал третий снаряд, угодивший в лапу одной из черных тварей; еще он успел заметить, как падает пестрый, утыканный стрелами Сигвара. Потом что-то подсказало ему, что пора отступить. Крикнув: «Сайг, назад!» – киммериец подобрал оружие и, двумя скачками преодолев расчищенный участок, согнулся за кустом.Вовремя! На заросли обрушился град стрел. Хаббатейцы, искусные в воинском ремесле, били вверх, как всегда поступают лучники, не видя цели; снаряды их описывали крутую дугу и затем падали с небес, пронизывая кусты, сбивая ветки и листья. Они успели дать два залпа, и несколько стрел вошли в землю точно в том месте, где мгновение назад стоял киммериец. Затем стрельба прекратилась; Конан понял, что мастафы уже неподалеку.– Эй, рыжая борода! – позвал он. – Ты как, имиров выкормыш? Унес задницу?– И все остальное тоже, вошь Крома, – ответил асир, тяжело ворочаясь в колючих кустах и звякая железом. – Кажется, мы прибили троих, а?– Двух. Третий только ранен. Мы еще…Конан смолк. Огромное черное тело взвилось над ним подобно демону с Серых Равнин; в разверстой пасти блестели клыки, шерсть на хребте стояла дыбом, растопыренные лапы с тупыми когтями целили в грудь, зрачки горели раскаленными угольями. Он подставил копье, уперев древко в землю и придерживая его ступней. На миг взгляды киммерийца и черного чудища скрестились – яростные, пылающие злобой, стремительные, как молнии Митры. Пес грозно рыкнул, но в следующий момент копье ударило его в бок; затем древко в руках Конана согнулось дугой и треснуло. Увы, копья хаббатейцев были послабей копий кушитов, изготовленных из железного дерева, с наконечниками длиной в локоть! Однако и хаббатейское оружие остановило пса, бросив его на землю. Затем киммериец, не обращая внимания на огромные челюсти, щелкнувшие у самых колен, отшвырнул обломок древка и потянулся к мечу; один удар, и клинок Рагара закончил то, что начало копье.Конан выхватил второй меч и, обрубая колючие ветви, шагнул туда, где Сайг бился с двумя псами, черным и пестрым. Черный уже не представлял опасности, ибо из брюха его торчало копье, и наконечник, похоже, дотянулся до хребта – задние лапы мастафа не двигались, а из пасти капала кровавая слюна. Однако, покончив с первым зверем, асир не успел нанести удар второму и, чтобы защититься от клыков, выставил вперед древко секиры. Сейчас он держался за топорище обеими руками, у лезвия и у нижнего конца, а пес, сомкнув пасть посередине, яростно мотал головой, пытаясь вырвать оружие. Бока его были исцарапаны о колючие ветви, но тварь словно этого не замечала; упираясь лапами в землю, мастаф тянул секиру к себе.Ударом левого клинка Конан перерубил ему челюсти, правым рассек череп. Сайг, бормоча проклятья, очистил топорище от впившихся в дерево клыков; по сапогу асира стекали струйки крови – видно, рана его открылась. Но глаза Сигвара пылали боевым огнем, а рыжая борода воинственно топорщилась.– Я уложил на арене десяток тигров и пантер, – произнес он, – но такие настырные ублюдки мне не попадались, порази их Имир! Слушай, парень, ведь эти проклятые псы…Но киммериец разговора о шандаратских мастафах не поддержал.– Бери лук и колчан, да спускайся в овраг. Сядешь на лошадь и гони вдоль ручья.– А ты?– Я догоню. И вот еще что, – добавил Конан в спину асиру, – если удастся, подстрели газель. Или сайгака, а можно волка или шакала.Он вытащил кремни, присел, сгреб сухие сучья и начал торопливо высекать огонь.– Э! Да ты никак проголодался? Зачем тебе волк или шакал?– То не для еды.Конан отскочил, когда ближайший куст занялся огнем. Трава в этой части степи была слишком сочной и свежей, так что вряд ли он мог учинить большой пожар. Но сухие заросли сгорят; сгорят и стрелы, пущенные хаббатейцами, а пламя и дым прикроют отступление.Однако он задержался не для того лишь, чтобы разжечь огонь. Подобрав лук, киммериец покинул заросли и трупы убитых зверей; перед ним снова простиралась равнина, а на ней – цепочка смуглых всадников и раненый пес, упрямо ковылявший к кустам.Его Конан прикончил первым же выстрелом – благо расстояние было невелико, локтей тридцать. Затем, растянув тетиву, он послал еще три стрелы. Резкий щелчок, свист и яростный предсмертный вопль… Так повторилось трижды, пока опомнившиеся хаббатейцы не схватились за луки. Они стреляли, не видя ничего в разбушевавшемся огне, а киммериец, скатившись вниз по склону оврага, уже был рядом с ручьем. Его куртка дымилась, и Конан первым делом плюхнулся в воду; потом встал на колени и всласть напился.Но задерживаться тут не стоило. Над головой ярилось пламя, сверху накатывала волна жара, и синее небо застилали дымные клубы. Как не хотелось Конану прикончить под шумок еще пару хаббатейцев, он не поддался соблазну. Шесть собак да три стрелка – вполне приличный счет для первой стычки! Не стоит гневить Митру новыми убийствами, и тогда бог, быть может, коснется тупых хаббатейских мозгов, вложив в них здравую мысль: прекратить погоню.Конан помчался по ручью, разбрызгивая воду подошвами сапог. Он бежал быстро, но и овраг был длинен; кончался же он у озерца, из которого вытекал ручей. За этим крохотным водоемом стояли три пологих холма, и, взобравшись на вершину среднего, киммериец сразу увидел Сайга. Тот неторопливо ехал на восток, а с крупа жеребца свисала тушка довольно крупной газели. Конан, ускорив шаги, помчался вдогонку.В ту ночь они спали спокойно. Дым пожарища, воды ручья и клочья оленьей шкуры, которыми киммериец обернул лошадиные копыта и свои сапоги, должны были задержать собак. Трюк со шкурами Конан помнил еще с тех времен, когда довелось ему странствовать в пиктских лесах, у Черной реки, в дебрях Конаджохары. Там он многому научился! Конечно, пикты – дикий народ, и, как сказал Сайг, не найдешь у них ни золота, ни камней, ни домов, ни городов, но есть у них кое-что подороже! Пикты были великими следопытами, великими мастерами таиться и прятаться где угодно – в чащобе джунглей, на вересковой пустоши, в подах лесных рек или среди скал на морском берегу. Чутьем они не уступали собачьему племени, и было им известно великое множество хитростей – как настигнуть дичь, как спрятаться самому, как сбить погоню со следа. И теперь, сидя у костра в гирканской степи, Конан пытался вспомнить все их охотничьи и воинские уловки.Размышлял он и о мунганах, степных кочевниках, с коими встречался не раз. У мунган имелись свои приемы, и один из них был уже использован – засада в кустарнике или в высокой траве. Но эта хитрость вовсе не исчерпывала всего мунганского коварства. Они умели находить места с медоносными травами, где гнездились маленькие злые пчелы; всякий зверь или человек, нарушивший их покой, был обречен на верную гибель. Еще одна уловка заключалась в том, чтобы заманить преследователей на поле, покрытое сурчиными норами. Там пустившиеся в галоп скакуны ломали ноги, всадники летели с седел, и мунганам оставалось лишь расстреливать их да резать своими кривыми саблями. Умели они и копать ловчие ямы, искусно прикрытые травой, и настораживать самострелы да капканы, и портить воду в род-никах, и пускать навстречу врагу степные пожары – не такие, как устроенный Конаном, а настоящий вал огня, что катился по равнине, уничтожая все живое. Последняя уловка особенно привлекала киммерийца, но для ее успеха надо было выбрать подходящее время и место.Сигвар, лежавший по другую сторону костра, вдруг пошевелился, сел и начал выбирать из бороды колючки. Его обнаженные мощные руки были покрыты царапинами, на левом предплечье розовела полоска шрама – след давнего похода не то в Гандерланд, не то в Бритунию. Закончив с бородой, асир почесал грудь и спросил:– О чем задумался, приятель? Считаешь, скольким жабам мы повыдергаем завтра ноги?– Свои бы унести, – Конан, очнувшись от дум, вспомнил о ране компаньона. – Твоя-то как?– А что моя? Пока не отвалилась, – ухмыльнувшись, Сайг содрал заскорузлую тряпку и осмотрел голень. – Не мешало б брандом промыть… треть кувшина на рану, остальное – внутрь… как советовали хаббатейские лекаря… – Его крепкие белые зубы вновь сверкнули в усмешке. – Вот скажи мне, медвежье брюхо: как такой поганый народишко, вроде хаббатейцев, додумался делать бранд? Или варить барана в молоке? Ведь коли и есть у них чего хорошего, так только выпивка и жратва!– Слышал я от купцов, от тех двух ублюдков, что продали меня в рабство, будто хаббатейцы – древнее племя, и пришли в южный Вилайет из Вендии, – сказал Конан.– Ну и что?– А то, что в Вендии владеют всякими тайными искусствами и навыдумывали такое, о чем ни в Аквилонии, ни в Заморе, ни в Туране, ни даже в Стигии ведать не ведают. Да что говорить! В Вендии едят соловьев в меду, ездят на зверях с двумя хвостами, а крыши там сплошь из серебра!– Не-е… – протянул Сайг, – не обманешь, киммерийский хитрюга… Крыши из серебра – то в Кхитае! – Он смолк, а потом едва ли не с робостью попросил: – Расскажи-ка мне о Наставнике, да о божеской силе, коей он наделяет смертных. Про молнии и обеты, про слуг Митры и злых колдунов, про демонов с того острова, где твой приятель воевал с огнем, и про Шандарат, где разводят этих самых мастафов…– Да ты уж все слышал не один раз, – сказал Конан.– Ну, тогда расскажи про Дамаст, в который мы идем! Что за город, хороши ли там девки и вино, каких богов почитают в его стенах, как в нем казнят и как жалуют!– Большой город, богатый, не меньше и не бедней Хаббы. Весь он застроен башнями, а башни те идут вверх ступенями, и на каждом уступе – сад, либо изваяния богов, или каменные львы с крылами… В наибольшей из башен обитает дуон, владыка Дамаста, а рядом – башни для его женщин, его ближних сановников и слуг. И в стенах городских тоже башни – для стражи и солдат, для колесничного войска и для…– Э! – прервал киммерийца Сайг. – Выходит, и я буду жить в башне с крылатыми львами? Неплохо! Лучше, чем в занюханной дыре с решетками на окнах, порази меня Имир!Конан, кивнув, продолжал:– К воинам своим дуон щедр. На плети не скупится, но за верную службу и храбрость награждает золотом и серебром, а может и усадьбу пожаловать… Провинности карает строго, и есть у него три казни: разрывают преступника конями, либо бросают в яму с ядовитыми пауками и змеями, либо подвешивают на крюк за ребро. Но тебе, я думаю, те казни не грозят. Коня ты сам разорвешь, пауки да змеи разбегутся, завидев твою разбойную рожу, а крюк тебе и шкуры не проколет.Сигвар, слушавший Конана с жадным вниманием, самодовольно усмехнулся. В варварской его душе жестокость уживалась с любопытством, природная хитрость – с полудетской наивностью, недоверчивость – с тягой к чудесам, невероятным приключениям и опасным авантюрам. Верно он говорил: они с Конаном были два сапога пара. Что с того, что один сапог был выкроен в Киммерии, а другой – в Асгарде? Кожа-то оказалась одного сорта – то ли от непоседливого козла, то ли от дикого быка, коему не сидится на месте.Скакун, щипавший траву неподалеку, тревожно зафыркал, и Конан поднялся, прихватив головню из костра. Но все было тихо; ни топота копыт, ни людских голосов, ни звона доспехов не слышалось в степи. Только где-то во тьме протяжно и тоскливо взвыл волк.Когда Конан, успокоив жеребца, вернулся к костру, асир уже спал. На лице его расплывалась довольная улыбка; может, он видел ступенчатые башни с крылатыми львами, может, мчался на быстрой колеснице по улицам Дамаста, а может любовался тем, как какого-то злодея подвешивают на крюке, Конан опустился рядом, положил под правую руку лук, под левую – колчан со стрелами, и, прикрыв глаза, погрузился в чуткую дремоту. Но снились ему не Дамаст и не покинутая прошлой ночью Хабба, а жгучий блеск песка да темневший за пустыней горный хребет, бесплодный склон вулкана да полоска зелени на нем, будто нарисованная гигантской кистью. Она все приближалась и приближалась, пока в лицо киммерийцу не пахнуло прохладой, пока губы его не ощутили вкус влаги, а над головой не зашумели кроны вековых деревьев. И под одним из них, терпеливо поджидая нового ученика, сидел старец с неулыбчивым грозным ликом и взором орла.* * *Утром Конан обнаружил, что ветер дует с востока на запад. Был он сильным и ровным, как раз таким, какой нужен, и киммериец тут же принялся за дело: разрезал на полосы мешок, сплел из них недлинную веревку, а конец ее распушил и натер жиром, срезанным с газельего хребта. Теперь оставалось лишь выбрать подходящее место, с сухой травой и каким-нибудь привлекательным ручейком, оврагом либо лощинкой, сулившими спасение от огня.К полудню, когда беглецы уже одолели немало тысяч локтей, нашлось и место. Степь тут была засушливой, ковыль выгорел под жарким солнцем до хруста и покрывал равнину нескончаемыми волнами, клонившимися под ветром к западу; казалось, золотисто-желтые травяные валы бегут к синему простору Вилайета, словно желая слиться с ним в единый: безбрежный океан. В ковыльном море по-прежнему встречались и курганы, и валуны, и неглубокие лощинки – то совсем сухие, то с ручьями, превратившимися в цепочку луж. Конан выбрал один из таких потоков, лениво струившийся к восходу солнца меж пологих берегов; эта речушка неведомо где начиналась и неведомо где кончалась, но вполне подходила для задуманного. Она была мелкой, но довольно широкой, и текла меж холмов н камней, среди коих попадались и весьма большие, человеку по грудь.– Здесь! – Киммериец, ухватившись за узду, остановил коня на берегу речки. – Здесь мы дадим бой и, коль ветер не переменится, половина хаббатейских жаб потеряет сегодня свою печень. Клянусь Кромом!– Только половина? – прищурился Сигвар. – Может, твоему Крому и хватит половины, но мой Имир желает получить все.– Увидим, – Конан принялся сдирать с ног куски газельей шкуры. – Увидим, рыжая борода! А сейчас – слезай! Мне нужен конь.– Что ты задумал?– Для начала потопчемся тут, оставим следы. Затем я подожгу траву – здесь и здесь! – Он махнул рукой, очертив направление с юга на север, поперек ручья, вытекавшего из лощины. – Ветер погонит пламя на хаббатейцев, огненные демоны набросятся на них, обдадут жаром, станут жечь, душить дымом… Понимаешь?1 2 3 4 5 6 7

Нынче ветер силен и быстр, как голодный сокол, и лошади не уйдут от огня! Выходит, жабам придется скакать вперед, а не назад, верно? И куда скакать, как ты думаешь?Асир хмыкнул.– Даже жабы догадаются, куда! Вот ручей и овраг с камнями, а вода и камни не горят… Само собой, они попробуют прорваться вдоль ручья! И потом, жабы любят сырые места…– Верно! Они выскочат во-он там, – Конан показал на валуны, темневшие выше по течению. – Выскочат, опаленные огнем, словно кролики, сбежавшие со сковородки… Тут мы их и встретим!– Эге! – Асир заметно оживился. – Значит, так: я встану по одну сторону ручья, ты – по другую, и пойдет потеха! – Он покачал головой. – Ну до чего же хитры эти киммерийцы! – Киммерийским козлам не прожить без хитрости рядом с волками-асирами, – сказал Конан. – Ну, если ты все понял, приятель, отправляйся к камням да готовь лук и стрелы. Когда все кончится, я приду за тобой и приведу коня.Сайг, припадая на больную ногу, шагнул к лощинке, потом вдруг вернулся и хлопнул киммерийца по плечу.– Вот что, парень… Может, мы перебьем жаб, а может, они проткнут нас стрелами… И коли мне придется сегодня уйти на Серые Равнины, я хочу, чтоб ты знал… знал, что я ни о чем не жалею. Я рад, что не выпустил тебе кишки на потеху хаббатейским свиньям!– Мои кишки многого стоят, бахвал, – ухмыльнулся Конан. – Но я тоже рад… рад, что не вырезал твою печень.Мгновенье они смотрели друг на друга; взгляд синих глаз отливал холодом стального клинка, серые мерцали, как тронутое инеем лезвие секиры. Но в глубине зрачков, в у киммерийца, и у асира, таилась усмешка; медленно и будто бы нехотя она всплыла, вспыхнула на миг и погасла.– Пусть Митра и Кром хранят твою голову, киммерийский стервятник, – наконец произнес Сигвар Бешеный. – И кишки с печенью тоже, коль ты ими так дорожишь.Он повернулся и заковылял вдоль ручья. Лук и колчан со стрелами мотались на широкой спине Сайга, ветер трепал рыжую гриву, и казалось, что голова асира охвачена огнем – таким же жарким и яростным огнем, какой вот-вот должен был вспыхнуть в иссушенной солнцем степи. Конан долго смотрел ему вслед, потом вскочил на коня и погнал его к северу, стараясь придерживаться невидимой черты, вдоль которой вскоре запылают травы. Он отъехал на четыре или пять тысяч локтей, поднялся на ближайший курган, вытащил огниво, приготовил веревку и стал ждать.Солнце, светлый глаз Митры, миновало полдень и начало склоняться к западу, когда вдали, средь золотистого ковыля, темной змейкой возник отряд всадников. Они двигались быстро и уверенно, распугивая мелкую степную живность, шакалов да сайгаков, сурков и тощих лис, промышлявших у мышиных нор; два пса, бежавших впереди, то обнюхивали траву, то задирали головы вверх, втягивая запахи, доносимые ветром. Они чуяли добычу! Впрочем, Конан и не рассчитывал, что хитрость с газельей шкурой надолго обманет их; он хотел лишь выиграть время, чтоб нанести врагу последний сокрушительный удар. Конечно, хаббатейские воины, преследовавшие его, знали степь, но скоро это знание обернется против них. Скоро! Они увидят огонь, они прикинут силу ветра, они поймут, где единственная дорога к спасению… Поймут, и устремятся к ней – в лощинку с ручьем, в ворота меж пламенных стен… Под удары тех, кого собирались изловить!Конан мрачно усмехнулся и, смочив по морской привычке палец, проверил ветер. Тот по-прежнему дул ровно и сильно, навстречу приближавшимся хаббатейцам.Пора!Он высек огонь, поджег размочаленный конец веревки и ринулся с холма вниз, волоча по траве огненный шар, брызгавший каплями жира. Он скакал наперерез преследователям, оставляя за собой дымный след; и вскоре то тут, то там среди ковылей взвились рыжие яркие космы, взмыли вверх, словно поторапливаемые суетливыми движениями незримого гребешка, встали валом, потекли к западу – все быстрее и быстрее, с алчным шелестом и щелканьем пожирая сухие стебли, облизывая жаркими языками валуны, накаляя воздух, струясь к небесам черными клочьями дыма. Прошло недолгое время, и огненный палящий прибой взревел и зарычал, как дикий зверь, а потом, раздуваемый ветром, покатился вперед стремительней пустившейся галопом лошади. Пожалуй, лишь легконогие сайгаки могли бы ускользнуть от него, но лисам, суркам и шакалам грозила неминуемая гибель. Спасаясь от огненной смерти, вся эта живность бросилась к ручью – прямо под копыта конанова скакуна.Киммериец приподнял пылающий жгут, чтобы не замочить его в воде. Когда конь, перемахнув ручеек, одолел неширокую каменистую осыпь у берега, огненный шар снова коснулся травы – магический и страшный талисман, рождавший пламенную стену. Теперь она протянулась по обе стороны речушки, и южный ее край быстро догонял северный; здесь пламя бушевало с такой же яростью, с тем же неистовством, как и на другом берегу ручья.Страшен степной пожар! Подгоняемый ветром, он катится все дальше и дальше, оставляя за собой полосу выжженной мертвой почвы, пепел и прах, почерневшие трупы животных, обугленные кусты, закопченные камни… Случалось, степь, подожженная молнией или костром неосторожного странника, выгорала на многие дни пути, превращаясь в засыпанную серой пылью равнину, ибо лишь две вещи могли остановить огонь: обильный дождь либо участок с влажной почвой, покрытый сочными травами. Как раз такие земли лежали к западу, и Конан знал, что пламя стихнет, еще не докатившись до оврага, где они с Сайгом бились вчера с собаками. Знали это и преследователи, но повернуть не могли: пламенный вал обрушился бы на них раньше, чем лошади успели домчать седоков до безопасных мест, до зеленых лугов у границ Хаббатеи, до края озер и речек, до богатых влагой земель, способных смирить ярость огня.И потому хаббатейцы ринулись вперед, к лощинке и руслу ручья, суливших спасение. Прорваться сквозь пламенную стену на восход солнца! Сейчас они не думали ни о чем другом; оба сбежавших пралла были забыты, как и приказы, полученные в Сейтуре либо По-Кате. Страх мучительной смерти преследовал солдат; ужас, который был сильнее наказа командиров и жажды мести за погибших товарищей.Заметив, что отряд устремился к речушке, Конан, отшвырнув свою веревку, погнал коня на восток. Он опережал хаббатейских всадников на добрых пять тысяч локтей; и потому, когда первый солдат преодолел огненную завесу, киммериец уже скрылся за большими валунами, разбросанными у самой воды. Позиция оказалась отличной; он мог бить в упор, оставаясь невидимым и неуязвимым. В колчане у Конана было лишь два десятка стрел, но на другом берегу, за камнями, засел Сайг, и если они не станут мазать слишком часто, хаббатейцам придет конец. По крайней мере, половине из них! А затем клинок и секира закончат то, что начали лук и стрела.Высунувшись из своего убежища, Конан помахал рукой приятелю. Тот устроился меж двух округлых гранитных глыб и стоял сейчас, широко расставив ноги, со снарядом, наложенным на тетиву. Киммерийца и асира разделяла сотня шагов, и все это пространство простреливалось насквозь; поистине, жизнь хаббатейцев висела на остриях их стрел.Довольно кивнув головой, Конан тоже взялся за лук. Когда первый из вражеских солдат возник на фоне дымного облака, затянувшего ручей, он не стал стрелять, а вновь махнул рукой Сайгу; тот спустил тетиву, и хаббатеец свалился с коня, подняв фонтан брызг. Добивать его не требовалось: оперенное древко торчало из виска.За ним выскочила целая группа, пять всадников и обе собаки. Поначалу Конан целил в псов, которые были куда опасней людей. Эти мастафы, твари сильные и живучие, нанесли большой урон его запасам: он трижды выстрелил в каждую собаку, пока они не успокоились на дне ручья с перебитыми позвоночниками. За это время Сайг разделался с солдатами, промазав всего лишь раз; лишь одна из его стрел воткнулась в круп лошади.Вероятно, ее испуганное ржание предупредило остальных хаббатейцев об опасности. Они вынырнули из огня плотной кучкой, готовые к бою, на ходу растягивая луки. Грохотали копыта коней, обугленные перья на шлемах солдат торчали словно когтистые птичьи лапы, по их широкоскулым закопченным лицам струились ручейки пота, их кожаные доспехи тлели и дымились. Но эти хаббатейцы были настоящими воинами! Едва успев спастись от демонов огня, едва завидев трупы погибших, они припомнили и цели свои, и назначение, и отданные им приказы. Беспорядочная толпа всадников стремительно развернулась в цепочку, и на валуны, темневшие по берегам ручья, обрушился поток стрел.Конан, то прячась за гранитными глыбами, то высовываясь по пояс, стрелял и стрелял – до той поры, пока ладонь его, шарившая в колчане, не встретила полную пустоту. Один из хаббатейских снарядов пробил полу его куртки, другой взрезал кожу на виске; если не считать этих потерь, он остался цел и невредим. Метавшиеся посреди ручья кони и всадники мешали разглядеть, как идет дело у Сайга; оставалось лишь надеяться, что рыжебородый не ранен еще раз и сумеет дать достойный отпор врагам.Их было еще поболе десятка; сообразив, откуда летят стрелы, они разделились, обнажили мечи и погнали коней на берег. Пятеро мчались к Конану, шестеро – к Сайгу, и это было неважным раскладом: из-за своей раненой ноги асир потерял подвижность. Сейчас, когда у беглецов и их преследователей кончились стрелы, все решала схватка грудь о грудь, в которой залогом успеха являлись телесная мощь, искусство владения оружием и ловкость. Силой Сайг не был обделен, да и топором своим пользовался с редкостной сноровкой, но вот что касалось ловкости и быстроты… С больной ногой не побегаешь! Однако сейчас Конан не мог ему помочь; у него хватало своих проблем. А потому, выхватив клинки, он изготовился к рукопашной.Первого противника киммериец достал прямым ударом в живот: его левый клинок отбил короткий меч хаббатейца, а правый до половины погрузился под ребра, взрезав кожаный доспех. Конан успел выдернуть оружие, но лошадь, мчавшаяся на полном скаку, отшвырнула его на камни, а потом сама рухнула наземь и с диким ржанием забилась в судорогах – острие конанова клинка распороло ей бок. Скакавший следом конь наткнулся на нее, подбросил задом и выкинул всадника из седла; Конан, успевший подняться раньше, одним ударом прикончил оглушенного хаббатейца.Трое оставшихся быстро спешились. Тут, на берегу ручья, среди каменных глыб и гладкой мокрой гальки, не стоило полагаться на лошадей; собственные ноги были надежнее, и подошвы кожаных сапог меньше скользили по камням, чем железные подковы.Конан, выставив вперед левый клинок и прикрываясь правым, всматривался в лица приближавшихся солдат. Невысокие, широкоплечие и коренастые, с длинными руками и плосковатыми смуглыми лицами, толстогубые, с выпученными в ожидании схватки глазами, они сейчас особенно напоминали гигантских жаб. Словно сама Хаббатея, приняв обличье трех своих стражей, надвигалась на него; упрямая и жестокая Хабба, край пьянящего бранда, окровавленных ристалищ и трехликого Трота; край, где законы можно было повернуть в любую сторону. Отсюда, из гирканской степи, Конан не мог дотянуться до стен ненавистного города – а если б и дотянулся, то что с того? Молнии Митры еще не покорствовали ему… Но он знал: чтобы справиться с тремя хаббатейскими жабами, молнии не нужны; хватит одной острой стали. И в том помощь Митры ему не требовалась.Он прыгнул вперед, обрушив правый клинок на голову ближайшего солдата. Синеватое лезвие рассекло шлем, раскроило череп, и лишь бронзовый оплечник доспеха сумел его задержать; Конан выдернул меч, отметив, что на острие не осталось ни следа, ни зарубки. Быть может, в том и заключалась магия рагаровых клинков – они не тупились и не застревали во вражеских панцирях и щитах. Но размышлять о том было не время. Киммериец перешагнул через труп с разбитой головой, и его оружие, лязгнув, скрестилось с короткими мечами хаббатейцев.Когда оба они упокоились среди гранитных валунов, Конан свистнул жеребца, вскочил в седло и погнал через ручей. Пожар сдвинулся уже далеко к западу; киммериец не различал треска огня, не видел и пламенных его языков – лишь в небесах, над самым окоемом степи, клубилось темное дымное облако. Тишина царила и на другом берегу речушки; не слышалось тут ни грохота стали, ни воинственных кличей, ни стонов раненых, ни проклятий – ничего! Тяжелое предчувствие сжало сердце Конана.Он увидел два мертвых тела, разрубленных молодецкими ударами от плеча до бедра; еще двое лежали чуть дальше: один – с разбитым черепом, другой – со вспоротым животом и перерубленным позвоночником, в котором застряла секира. Глаза хаббатейцев уже остекленели, по раздвинутым в предсмертной гримасе губам ползали крупные степные муравьи, смуглая кожа приобрела синеватый оттенок.Четверо! А где же еще двое? И где Сайг? Конан нашел их на крохотной площадке, окруженной камнями, покрытой вытоптанной травой. Сигвар полулежал-полусидел с закрытыми глазами, привалившись спиной к валуну, бессильно уронив руки на колени; меж ребер у него торчали два хаббатейских меча. Их владельцы валялись рядом, оба – со свернутыми шеями, и, вероятно, это последнее усилие вконец истощило Сайга. На лбу у него запеклась кровь, алые капли сочились из глубокого пореза на предплечье, и Конан догадался, что все эти раны были следами яростной схватки, еще недавно кипевшей на речном берегу.Они, однако, не являлись смертельными – как и удар клинка, пробившего асиру правый бок. Но слева, под пятым ребром, тоже багровела залитая кровью рукоять меча, и каким-то шестым чувством киммериец понял, что стальное лезвие касается сердца Сайга. Одно движение – и его друг уйдет на Серые Равнины, перешагнув грань между жизнью и смертью… Впрочем, он и так почти переступил ее.Сойдя с коня, Конан приблизился к рыжебородому, присел на корточки. Сигвар словно ощутил его присутствие; веки асира поднялись, серые зрачки уставились в лицо приятеля. Потом он пошевелил губами.– А… это ты, воронья башка… Жив?Киммериец кивнул.– И цел?– Цел.– Зато мне не повезло… Проклятая нога! Я двигался слишком медленно… слишком медленно… и жабы меня достали…Конан потер щетину на подбородке. Что он мог сказать? Чем утешить? Да и нуждался ли Сигвар Бешеный в утешении? Вряд ли… Он был воином, жестоким бойцом в жестоком мире, и всю свою жизнь балансировал на лезвии меча. Теперь же этот меч торчал в его груди. Жизнь кончилась, пришло время умирать!И сейчас, глядя на побледневшее лицо асира, Конан вспомнил слова, сказанные когда-то другим рыжебородым северянином, ваном из Ванахейма, Эйримом, вождем сотен воинов, сыном Сеймура Одноглазого. Что наша жизнь? – вопрошал Эйрим. Сон, полный славных битв, дальних странствий, веселых пиров и любви! И проходит она как сон! Просыпаемся же мы лишь в самый последний миг, на ложе смерти, когда сразила нас сталь или доконала болезнь…Вспоминая эти речи, размышлял Конан о том, что болезни и старость миновали Сигвара, а значит, умирает асир счастливым – не от гнусной хвори, а от клинка. Хорошо бы и ему самому Митра послал такую смерть! Но пока Конан был жив, и в сем виделась ему божественная воля, сохранившая того из беглецов, кто яснее представлял свою цель. Что же тут поделать? Теперь у дамастинского дуона будет меньше на одного храброго воина, зато Наставник со склона гирканской горы обретет нового ученика…Сайг шевельнулся, протянул руку и с неожиданной силой стиснул запястье киммерийца. По губам его блуждала улыбка.– Прощай, парень, прощай… И запомни – я не жалею ни о чем, клянусь бородой Имира… Не жалею… Это был славный бой! А теперь я ухожу на Серые Равнины так, как мне всегда хотелось: после битвы, окруженный трупами врагов, держа в руке руку друга… Лицо Сигвара вдруг исказилось от боли, но, превозмогая страдание и слабость, он пробормотал:– Запомни еще, приятель, запомни… Когда ты, медвежье брюхо, станешь благочестивым слугой Митры, отмоли мои грехи… Ибо многих людей отправил я к Нергалу, и сегодня этот счет увеличился.Он смолк; вскоре глаза асира потухли, из уголка рта сбежала кровавая струйка. Конан, недолго постояв над ним в молчании, поднялся с колен, сходил за секирой и начал выворачивать камни из земли да обкладывать ими холодеющее тело. Когда насыпь дошла ему до пояса, он положил сверху топор и придавил его двумя увесистыми глыбами. Потом сотворил над могилой священный знак солнца и огня. Как и сам Сигвар, он ни о чем не жалел, ибо киммерийцы, дети грозного Крома, не оплакивают павших в бою. Разве стоило сожалеть о Сигваре? Он был славным бойцом, и в славе отправился на Серые Равнины: с оружием в руках, перебив тьму врагов, как и положено доблестному воину!А его грехи?.. Что грехи! Всякий человек грешен, и лишь Митра ведает, кто более: тот, кто проливает кровь, или тот, кто любуется на кровопролитие со скамей амфитеатра, имя коему – жизнь.Поворотив коня на восход солнца, Конан поскакал в степь, к далеким горам за гирканской пустыней, где в саду, зеленевшему на склоне древнего вулкана, сидел старец с грозным неулыбчивым лицом и поджидал нового своего ученика.1 2 3 4 5 6 7