Р – значит ракета

Брэдбери РэйР – значит ракетаРэй Брэдбери Р – значит ракета Перевод Э. Кабалевской Эта ограда, к которой мы приникали лицом, и чувствовали, как ветер становится жарким, и еще сильней прижимались к ней, забывая, кто мы и откуда мы, мечтая только о том, кем мы могли бы быть и куда попасть… Но ведь мы были мальчишки – и нам нравилось быть мальчишками; и мы жили в небольшом флоридском городе – и город нам нравился; и мы ходили в школу – и школа нам безусловно нравилась; и мы лазали по деревьям и играли в футбол, и наши мамы и папы нам тоже нравились… И все-таки иногда – каждую неделю, каждый день, каждый час в ту минуту или секунду, когда мы думали о пламени, и звездах, и об ограде, за которой они нас ожидали – иногда ракеты нравились нам больше. Ограда. Ракеты. Каждую субботу утром… Ребята собирались возле моего дома. Солнце едва взошло, а они уже стоят, голосят, пока соседи не выставят из форточек пистолеты-парализаторы – дескать, сейчас же замолчите, не то заморозим на часок, тогда на себя пеняйте! – А, влезь на ракету, сунь голову в кюзу! – кричали ребята в ответ. Кричали, надежно укрывшись за нашей изгородью: ведь старик Уикард из соседнего дома стреляет без промаха. В это прохладное, мглистое субботнее утро я лежал в постели, думая о том, как накануне провалил контрольную по семантике, когда снизу донеслись голоса ватаги. Еще и семи не было, и ветер нес с Атлантики густой туман, и расставленные на всех углах вибраторы службы погоды только что начали жужжать, разгоняя своими лучами эту кашу: слышно было, как они нежно и приятно подвывают. Я дотащился до окна и выглянул наружу. – Ладно, пираты космоса! Глуши моторы! – Эгей! – крикнул Ральф Прайори. – Мы только что узнали: расписание запусков изменили! Лунная, с новым мотором "Икс-Л-З", стартует через час! – Будда, Мухаммед, Аллах и прочие реальные и полумифические деятели! – молвил я и отскочил от окна с такой прытью, что ребята от толчка повалились на траву. Я мигом натянул джемпер, живо надел башмаки, сунул в задний карман питательные капсулы – сегодня нам будет не до еды, глотай пилюли, как в животе заворчит – и на вакуумном лифте ухнул со второго этажа вниз, на первый. На газоне ребята, вся пятерка, кусали губы и подпрыгивали от нетерпения, строили сердитые рожи. – Кто последним добежит до монорельсовой, – крикнул я, проносясь мимо них со скоростью 5 тысяч миль в час, – тот будет жукоглазым марсианином! Сидя в кабине монорельсовой, со свистом уносившей нас на Космодром за двадцать миль от города – каких-нибудь несколько минут езды – я чувствовал, как у меня словно жуки копошатся под ложечкой. Пятнадцатилетнему мальчишке подавай одни только большие запуски. Чуть не каждую неделю по расписанию приходили и уходили малые межконтинентальные грузовые ракеты, но этот запуск… Совсем другое дело – сила, мощь… Луна и дальше… – Голова кружится, – сказал Прайори и стукнул меня по руке. Я дал ему сдачи. – У меня тоже. Ну, скажи, есть в неделе день лучше субботы? Мы обменялись широкими понимающими улыбками. Мысленно мы проходили все ступени предстартовой готовности. Другие пираты были правильные парни. Сид Россен, Мак Леслин, Ирл Марни – они тоже, как все ребята, прыгали, бегали и тоже любили ракеты, но почему-то мне думалось, что вряд ли они будут делать то, что в один прекрасный день сделаем мы с Ральфом. Мы с Ральфом мечтали о звездах, они для нас были желаннее, чем горсть бело-голубых брильянтов чистейшей воды. Мы горланили вместе с горланами, смеялись вместе со смехачами, а в душе у нас обоих было тихо; и вот уже бочковатая кабина, шурша, остановилась, мы выскочили и, крича и смеясь, побежали, но побежали спокойно и даже как-то замедленно: Ральф впереди меня, и все показывали рукой в одну сторону, на заветную ограду, и разбирали места вдоль проволоки, поторапливая отставших, но не оглядываясь на них; и наконец все в сборе, и могучая ракета вышла из-под пластикового купола, похожего на огромный межзвездный цирковой шатер, и пошла по блестящим рельсам к точке пуска, провожаемая огромным портальным краном, смахивающим на доисторического крылатого ящера, который вскормил это огненное чудовище, холил и лелеял его, и теперь вот-вот состоится его рождение в раскаленном внезапным сполохом небе. Я перестал дышать. Даже вдоха не сделал, пока ракета не вышла на бетонный пятачок в сопровождении тягачей-жуков и больших кургузых фургонов с людьми, а кругом, возясь с механизмами, механики-богомолы в асбестовых костюмах что-то стрекотали, гудели, каркали друг другу в незримые для нас и неслышные нам радиофоны, да мы-то в уме, в сердце, в душе все слышали. – Господи, – вымолвил я наконец. – Всемогущий, всемилостивый, – подхватил Ральф Прайори, стоя рядом со мной. Остальные ребята тоже сказали что-то в этом роде. Да и как тут не восхищаться! Все, о чем людям мечталось веками, разобрали, просеяли и выковали одну – самую заветную, самую чудесную и самую крылатую мечту. Что ни обвод – отвердевшее пламя, безупречная форма… Застывший огонь, готовый к таянию лед ждали там, посреди бетонной прерии; еще немного, и с ревом проснется, и рванется вверх, и боднет эта бездумная, великолепная, могучая голова Млечный Путь, так что звезды посыплются вниз метеорным огнепадом. А попадется на пути Угольный Мешок – ей-Богу, как даст под вздох, сразу в сторону отскочит! Она и меня поразила прямо под вздох, так стукнула, что я ощутил острый приступ ревности, и зависти, и тоски, как от чего-то незавершенного. И когда наконец через поле пошел окруженный тишиной самоходный вагончик с космонавтами, я был вместе с ними, облаченными в диковинные белые доспехи, в шаровидные гермошлемы и в этакую величественную небрежность – ни дать ни взять магнитофутбольная команда представляется публике перед тренировочной встречей на каком-нибудь местном магнитополе. Но они-то вылетали на Луну – теперь туда каждый месяц уходила ракета – и у ограды давно уже не собирались толпы зевак, одни мы, мальчишки, болели за благополучный старт и вылет. – Черт возьми, – произнес я. – Чего бы я ни отдал, только бы полететь с ними. Представляешь себе… – Я так отдал бы свой годовой проездной билет, – сказал Мак. – Да… Ничего бы не пожалел. Нужно ли говорить, какое это было великое событие для нас, ребятишек, словно взвешенных посередине между своей утренней игрой и ожидающим нас вскоре таким мощным и внушительным пополуденным фейерверком. И вот все приготовления завершены. Заправка ракеты горючим кончилась, и люди побежали от нее в разные стороны, будто муравьи, улепетывающие от металлического идола. И Мечта ожила, и взревела, и метнулась в небо. И вот уже скрылась вместе с утробным воем, и остался от нее только жаркий звон в воздухе, который через землю передался нашим ногам, и вверх по ногам дошел до самого сердца. А там, где она стояла, теперь была черная оплавленная яма да клуб ракетного дыма, будто прибитое к земле кучевое облако. – Ушла! – крикнул Прайори. И мы все снова часто задышали, пригвожденные к месту, словно нас оглушили из какого-нибудь чудовищного парапистолета. – Хочу поскорее вырасти, – ляпнул я. – Хочу поскорее вырасти, чтобы полететь на такой ракете. Я прикусил губу. Куда мне, зеленому юнцу; к тому же на космические работы по заявлению не принимают. Жди, пока тебя не отберут. Отберут. Наконец кто-то, кажется Сидни, сказал: – Ладно, теперь айда на телешоу. Все согласились – все, кроме Прайори и меня. Мы сказали "нет", и ребята ушли, заливаясь хохотом и разговаривая, только мы с Прайори остались смотреть на то место, где недавно стоял космический корабль. Он отбил нам вкус ко всему остальному, этот старт. Из-за него я в понедельник провалил семантику. И мне было совершенно наплевать. В такие минуты я говорил спасибо тому, кто придумал концентраты. Когда у вас вместо желудка ком нервов, меньше всего тянет сесть за стол и расправиться с обедом из трех блюд. Без аппетита несколько таблеток концентрата отлично заменяли и первое, и второе, и третье. Все дни напролет и до поздней ночи меня неотступно, упорно преследовала одна и та же мысль. Дошло до того, что я каждую ночь должен был прибегать к снотворному массажу в сочетании с тихими мелодиями Чайковского, чтобы хоть ненадолго сомкнуть веки. – Помилуйте, молодой человек, – сказал в тот понедельник мой учитель, – если это будет продолжаться, придется на следующем заседании психологического комитета снизить вам общую оценку. – Простите, – ответил я. Он пристально посмотрел на меня: – У вас какой-то затор в голове? Очевидно, что-то совсем простое, и притом осознанное. Я поежился. – Верно, сэр, осознанное, но никак не простое. А очень даже сложное. Но, в общем-то, можно сказать одним словом – ракеты… Он улыбнулся: – Р – значит ракета, так что ли? – Вот именно, сэр, что-то вроде этого. – Но мы не можем допустить, молодой человек, чтобы это отражалось на вашей успеваемости. – По-вашему, сэр, меня надо подвергнуть гипнотическому внушению? – Нет-нет. – Учитель перебрал листки, вверху которых большими буквами была написана моя фамилия. У меня все сжалось под ложечкой. Он опять посмотрел на меня: – Вы ведь у нас, Кристофер, первый номер в классе, фаворит, так сказать. Он закрыл глаза, раздумывая. – Тут надо основательно поразмыслить, – закончил он. Похлопал меня по плечу и добавил: – Ладно, продолжайте заниматься. И не надо горевать. Он отошел от меня. Я попробовал сосредоточиться на занятиях, но не мог. До конца уроков учитель все посматривал на меня, листал мой табель и задумчиво покусывал губы. Часов около двух он набрал какой-то номер на своем аудиофоне и минут пять с кем-то разговаривал. Я не мог расслышать, что он говорил. Но когда он положил трубку на место, то очень-очень странно поглядел на меня. Зависть, и восторг, и сожаление – все смешалось вместе в этом взгляде. Немножко грусти и много радости. Да, выразительные были глаза. Я сидел и не знал, смеяться мне или плакать. В тот день мы с Ральфом Прайори улизнули пораньше из школы домой. Я рассказал Ральфу, что приключилось, и он насупился: такая у него привычка. Я встревожился. И мы принялись вместе подстегивать эту тревогу. – Ты что, Крис, думаешь, тебя куда-нибудь отправят? Кабина монорельсовой зашипела. Это была наша остановка. Мы вышли. И медленно зашагали к дому. – Не знаю, – ответил я. – Это было бы свинство, – сказал Ральф. – Может быть, мне нужно пойти к психиатру, чтобы он прочистил мне мозги, Ральф? Так ведь тоже нельзя – чтобы учеба кувырком летела. У моего дома мы остановились и долго глядели на небо. Тут Ральф сказал одну странную вещь: – Днем нету звезд, а мы их все равно видим, правда ведь, Крис? – Правда, – сказал я. – Видим. – Мы будем держаться заодно, идет, Крис? Не могут они, черт бы их взял, убирать тебя сейчас из школы. Мы друзья. Это было бы несправедливо. Я ничего не ответил, потому что горло мое плотно закупорил ком. – Что у тебя с глазами? – спросил Прайори. – А, ничего, слишком долго на солнце глядел. Пошли в дом, Ральф. Мы ухали под струями воды в душевой, но как-то без особого воодушевления, даже когда пустили ледяную воду. Пока мы стояли в сушилке, обдуваемые горячим воздухом, я усиленно размышлял. Литература, рассуждал я, полным-полна людей, которые сражаются с суровыми, непримиримыми противниками. Мозг, мышцы – все обращают на борьбу против всяких препон, пока не победят или сами не проиграют. Но ведь у меня-то никаких признаков внешнего конфликта. То, что меня грызет острыми зубами, грызет изнутри, и, кроме меня, только врач-психолог разглядит все мои царапины. Конечно, мне от этого ничуть не легче. – Ральф, – сказал я, когда мы начали одеваться, – я влип в войну. – Ты один? – спросил он. – Я не могу тебя впутывать, – объяснил я. – Потому что это совсем личное дело. Сколько раз мама говорила: "Крис, не ешь так много, у тебя глаза больше желудка"? – Миллион раз. – Два миллиона. А теперь перефразируем это, Ральф. Скажем иначе: "Не фантазируй так много, Крис, твое воображение чересчур велико для твоего тела". Так вот, война идет между воображением и телом, которое не может за ним поспевать. Прайори сдержанно кивнул: – Я тебя понял, Кристофер. Понял то, что ты говоришь про личную войну. В этом смысле во мне тоже идет война. – Знаю, – сказал я. – У других ребят, так мне кажется, это пройдет. Но у нас с тобой, Ральф, по-моему, это никогда не пройдет. По-моему, мы будем ждать все время. Мы устроились под солнцем на крыше дома, разложили тетрадки и принялись за домашние задания. У Прайори ничего не выходило. У меня тоже. Прайори сказал вслух то, чего я не мог собраться с духом выговорить. – Крис, Комитет космонавтики отбирает людей. Желающие не подают заявлений. Они ждут. – Знаю. – Ждут с того дня, когда у них впервые замрет сердце при виде Лунной ракеты, ждут годами, из месяца в месяц все надеются, что в одно прекрасное утро спустится с неба голубой вертолет, сядет на газоне у них в саду, из кабины вылезет аккуратный, подтянутый пилот, стремительно поднимется на крыльцо и нажмет кнопку звонка. Этого вертолета ждут, пока не исполнится двадцать один год. А в двадцать первый день рождения выпивают бокал-другой вина и с громким смехом небрежно бросают: дескать, ну и черт с ним, не очень-то и нужно. Мы посидели молча, взвешивая всю тяжесть его слов. Сидели и молчали. Но вот он снова заговорил: – Я не хочу так разочаровываться, Крис, Мне пятнадцать лет, как и тебе. Но если мне исполнится двадцать один, а в дверь нашего интерната, где я живу, так и не позвонит космонавт, я… – Знаю, – сказал я, – знаю. Я разговаривал с такими, которые прождали впустую. Если так случится с нами, Ральф, тогда… тогда мы выпьем вместе, а потом пойдем и наймемся в грузчики на транспортную ракету Европейской линии. Ральф сжался и побледнел. – В грузчики… Кто-то быстро и мягко прошел по крыльцу, и мы увидели мою маму. Я улыбнулся: – Здорово, леди! – Здравствуй. Здравствуй, Ральф. – Здравствуйте, Джен. Глядя на нее, никто не дал бы ей больше двадцати пяти – двадцати шести лет, хотя она произвела на свет и вырастила меня и уже далеко не первый год служила в Государственном статистическом управлении. Тонкая, изящная, улыбчивая: я представлял себе, как сильно должен был любить ее отец, когда он был жив. Да, у меня хоть мама есть. Бедняга Ральф воспитывался в интернате… Джен подошла к нам и положила ладонь на лоб Ральфа. – Что-то ты плохо выглядишь, – сказала она. – Что-нибудь неладно? Ральф изобразил улыбку: – Нет-нет, все в порядке. Джен не нуждалась в подсказке. – Оставайся ночевать у нас, Прайори, – предложила она. – Нам тебя недостает. Верно ведь, Крис? – Что за вопрос! – Мне бы надо вернуться в интернат, – возразил Ральф, правда, не очень убежденно. – Но раз вы просите, да вот и Крису надо помочь с семантикой, так я уж ему помогу. – Очень великодушно, – сказал я. – Но сперва у меня есть кое-какие дела. Я быстро туда-обратно на монорельсовой, через час вернусь. Когда Ральф ушел, мама многозначительно посмотрела на меня, потом ласковым движением пальцев пригладила мне волосы. – Что-то назревает, Крис. Мое сердце притихло, ему захотелось помолчать немного. Оно ждало. Я открыл рот, но Джен продолжала: – Да, где-то что-то назревает. Мне сегодня два раза звонили на работу. Сперва звонил твой учитель. Потом… нет, не могу сказать. Н_е х_о_ч_у ничего говорить, пока это не произойдет… Мое сердце заговорило опять, медленно и жарко. – В таком случае не говори, Джен. Эти звонки… Она молча посмотрела на меня. Сжала мою руку мягкими теплыми ладонями. – Ты еще такой юный, Крис. Совсем-совсем юный. Я сидел молча. Ее глаза посветлели. – Ты никогда не видел своего отца, Крис. Ужасно жалко. Ты ведь знаешь, кем он был? – Конечно, знаю, – сказал я. – Он работал в химической лаборатории и почти не выходил из подземелья. – Да, он работал глубоко под землей, Крис, – подтвердила мама. И почему-то добавила: – И никогда не видел звезд. Мое сердце вскрикнуло в груди. Вскрикнуло громко, пронзительно. – Мама… мама… Впервые за много лет я вслух назвал ее мамой. Когда я проснулся на другое утро, комната была залита солнцем, но кушетка, на которой обычно спал Прайори, гостя у нас, была пуста. Я прислушался. Никто не плескался в душевой, и сушилка не гудела. Ральфа не было в доме. На двери я нашел приколотую записку. Увидимся днем в школе. Твоя мать попросила меня кое-что сделать для нее. Ей звонили сегодня утром, и она сказала, что ей нужна моя помощь. Привет. Прайори. Прайори выполняет поручения Джен. Странно. Джен звонили рано утром. Я вернулся к кушетке и сел. Я все еще сидел, когда снаружи донеслись крики: – Эгей, Крис! Заспался! Я выглянул из окна. Несколько ребят из нашей ватаги стояли на газоне.1 2