Кунин Владимир Владимирович

Зато потом, на море, целый месяц только вдвоем! Ну, пойми меня. И клянусь тебе…- Господи, господи!.. — шепчет Лида и зарывается носом в плечо Андрея Павловича. — Обними хоть меня.- Конечно, конечно, родная моя! — Андрей Павлович поспешно обнимает Лиду и получает долгожданную возможность посмотреть из-за ее головы на свои часы.- И не смотри ты на свои часы, черт бы тебя побрал! — стонет Лида.Нина Елизаровна гладит белье на кухне. В комнате Настя сидит перед телевизором. Равнодушно, без малейшего интереса смотрит какой-то старый военный фильм.Настежь открыта дверь в бабушкину комнату. Бабушка протягивает руку к веревке от рынды.Бом-м-м!!!Неподвижно продолжает сидеть Настя.В кухне Нина Елизаровна бросает взгляд на часы и кричит:- Настя, ты же видишь, что я готовлю Лидочку к отпуску! У меня же не десять рук! Сейчас же переключи на бабушкину программу! Ну что за ребенок!Настя лениво встает из кресла, щелкает переключателем, и на экране телевизора появляется Хрюша с партнерами из передачи «Спокойной ночи, малыши».- И отодвинься! — кричит Нина Елизаровна, сбрызгивая пересохшее белье. — Не перекрывай бабушке экран!Из своей комнаты Бабушка внимательно следит за кукольно-назидательным сюжетом, напряженно вслушиваясь в голоса телетравести.Что-то напевает на кухне Нина Елизаровна.Настя медленно встает с дивана, подходит к старенькому комоду красного дерева, уставленному женскими безделушками и шкатулками, и открывает самую большую шкатулку, доверху набитую лекарствами.На экране Хрюша уже показывает мальчикам и девочкам всей страны ветхозаветный мультфильм, и Бабушка с тоской отводит глаза.(i)…Под корабельной рындой, на отрывном календаре — 23 февраля 1947 года.(/i)(i)В большой адмиральской квартире Дедушка в компании флотских приятелей весело, шумно и пьяно празднует получение юбилейной медали «30 лет Советской Армии и Флота».(/i)(i)Вокруг стола порхает Бабушка в крепжоржете. Рядом с Дедушкой сидит его верный Друг — единственный не морской офицер. Маленькая Нина считает орденские колодки на отцовском кителе и на висящем портрете министра обороны Булганина…(/i)(i)- Ура! У министра меньше, чем у папы! (/i)(i)Пьяный Дедушка весело снимает со своего кителя новенькую медаль и прикалывает ее к портрету. И получилось смешно! Бабушка хохочет, целует Дедушку, пряча глаза от Друга. Все веселятся, кричат, чокаются с портретом, пьют за здоровье маршала…(/i)(i)А Друг с ласковой улыбкой смотрит то на пьяного дедушку, то на развеселую Бабушку, то на проколотый портрет члена правительства.(/i)Когда уже все, кажется, спят мертвым сном, возвращается Лида. Как только раздается осторожный поворот ключа в двери, Нина Елизаровна тут же открывает глаза. Она слышит, как Лида почти бесшумно входит в квартиру, как проскакивает в ванную, как течет вода из душа.Полежав еще несколько секунд, Нина Елизаровна приподнимается на локте, убеждается в том, что Настя на своей раскладушке дрыхнет без задних ног, и встает.Бабушка в своей комнате лежит с открытыми глазами, скошенными в темноту куда-то в коридор, ванную, откуда доносятся неясные приглушенные голоса дочери и старшей внучки. Ей кажется, что там кто-то всхлипывает, и правая полуживая сторона лица Бабушки принимает тревожное, испуганное выражение…В тесной ванной зеркало висит над умывальником. Для того чтобы увидеть себя в полный рост, Лида стоит на шаткой табуретке, одетая лишь в яркие купальные трусики и узенький лифчик гонконгского производства.В руке она держит пестрый пакет из-под купальника и, не без изящества и грациозности, изображает на своем неверном пьедестальчике позы записной манекенщицы.Нина Елизаровна, в одной пижаме, всплескивает руками:- Как тебе идет, Лидка! Фантастика! Мужики должны просто дохнуть, как мухи! Сколько?- Ну какая тебе разница, мамочка! Важно, чтобы было в чем раздеться! Вернусь из отпуска, возьму халтурку и рассчитаюсь. Наш бюджет — неприкосновенен.- Потрясающе, Лидуня… Я так за тебя рада!А Бабушка все вслушивается и вслушивается в веселое курлыканье из ванной. В ночной тишине оно так похоже на плач и стенания. В какую-то секунду она уже протягивает руку к веревке от рынды, как вдруг явственно раздается счастливый смех ее дочери. Бабушка сразу теряет интерес к происходящему. Рука ее бессильно падает на постель, глаза тоскливо упираются в потолок, на котором покачивается свет уличного фонаря.Теперь на табуретке перед зеркалом стоит Нина Елизаровна. Она умудрилась сохранить в своем возрасте хорошую фигуру, и этот заморский купальник оказывается и ей впору.- Мамуля, ты неотразима! Возвращаюсь — сразу беру две халтуры и достаем тебе точно такой же!- Не очень откровенно, а? — тревожно спрашивает Нина Елизаровна.- Блеск, мамуль! Фантастик, се манифик, формидабль, елки-палки!Открывается дверь, и появляется Настя в коротенькой, еле доходящей до бедер ночной рубашонке с глубоким вырезом на груди: — Вы что, ребята, офонарели? Первый час ночи.- А ну, иди отсюда, — строго говорит ей Нина Елизаровна с табуретки. — Марш в постель. Завтра не добудишься.Но Настя даже ухом не ведет. Она критически осматривает мать в ярком купальнике, с видом знатока щупает материал на трусиках и презрительно говорит:- Гонконг. Дешевка. Красная цена — полтинник в базарный день.- Сколько?! — в ужасе переспрашивает Нина Елизаровна.- Пятьдесят рэ, — поясняет Настя.- Это правда? — Нина Елизаровна растерянно смотрит на Лиду.Лида виновато кивает головой.- Чего ты пугаешься? — ухмыляется Настя. — Хороший фирмовый купальник тянет на двести пятьдесят.- Чем же он должен быть еще лучше?! — плачуще восклицает Нина Елизаровна и неловко слезает с табуретки.- Гораздо более открытый, — объясняет Настя.- Кошмар! Ты-то откуда все это знаешь?- Я что, на облаке живу, что ли? — невозмутимо говорит Настя.Бом-м-м!!! — раздается первый утренний удар корабельной рынды.- Настюша, я мою посуду! Вынеси скорее судно из-под бабушки! — кричит из кухни Нина Елизаровна.- Я ничего не знаю — я убираю раскладушку!- Ну что за паршивая девка, — чуть не плачет Лида.Уже готовая к выходу из дому, она бросается в комнату Бабушки, осторожно выпрастывает из-под нее судно и мчится с ним в ванную.Нина Елизаровна всего этого не видит и поэтому снова кричит:- Кому я говорю, Настя! Не тебе — мне потом белье застирывать!- Лидка уже выносит! Чего вы на меня с утра, как два Полкана?Дверь в ванную открыта. Видно, как Лидка второпях споласкивает судно, спускает воду.- Мамочка, ты не брала мой проездной?- Нет.- Зачем тебе проездной? — спрашивает Настя. — Тебя на машине возят.- Дура! Пока меня возят только в одну сторону. Мамуля! Ну посмотри, где мой проездной! — Лида пробегает с судном через комнату.- Лидочка, ищи там, куда ты его положила. — Нина Елизаровна появляется в полном макияже, с тщательно сработанной прической.Настя даже присвистнула:- Ты кого-нибудь ждешь? — В ожидании ответа она бросает в рот несколько таблеток и запивает их водой.- Что за таблетки ты жрешь? — Нина Елизаровна испуганно хватает Настю за руку. — Покажи сейчас же!- Да смотри, смотри. Аскорбинка с витамином «С».- Боже мой, где мой проездной билет? — мечется Лида. — Ты не брала, Настя?- Да подавись ты своим проездным! — Настя вытаскивает из заднего кармана джинсов проездной билет и бросает его на стол. — Когда у меня будет мужик с тачкой, он меня будет возить и туда, и обратно.Лида в отчаянии подхватывает сумку, проездной билет и мчится к дверям:- Мамулечка, умоляю, дай ей по шее! Целую!И Лида выскакивает из дому, хлопнув дверью.Настя тут же садится на подоконник и наблюдает утренний ритуал.Вот из парадной выскакивает Лида, вот она подбегает к машине, вот Андрей Павлович, недовольно глядя на часы, целует ее в щеку, и они укатывают.- Знаешь, ма… — задумчиво говорит Настя.- Мне кажется, что этот Андрей Павлович со своим односторонним движением все-таки жлоб.- Чего это ты вдруг взялась лопать аскорбинку? — подозрительно оглядывает Настю Нина Елизаровна.- Весной и осенью нужны витамины. Кого ты ждешь, ма?- Не твое собачье дело. Вот тебе рубль и выметайся из дому.- Мне этот рубль — до фени.- Эт-т-то еще что за выражения?! — возмущается Нина Елизаровна.- «Собачье дело» можно, а «до фени» слух режет, — усмехается Настя и неторопливо натягивает куртку. — Дай двадцать копеек.- Почему только двадцать?- На автобус и на метро. В обе стороны.- А что ты есть будешь?- Пока я на практике в продовольственном магазине…- Слушай, — от огорчения Нина Елизаровна даже опускается на стул. — Но это же гнусность. Это элементарно безнравственно и неинтеллигентно. И ты не имеешь права…- Я тебя умоляю, ма! — досадливо прерывает ее Настя. — Не берись переделывать систему.- Да плевать мне на систему! — вскакивает Нина Елизаровна. — Я не хочу, чтобы ты в ней участвовала!..- Хорошо, хорошо, хорошо, — кротко говорит Настя, берет рубль и целует мать в щеку: — Декабристочка ты моя! — Она взмахивает сумкой в сторону бабушкиной комнаты: — Привет, бабуля!На автобусной остановке масса народу. Рядом два киоска — газетный и табачный.Настя покупает пачку сигарет «Пегас», тщательно пересчитывает сдачу и видит подкатывающий переполненный автобус.Она тут же деревянно выпрямляет правую ногу в колене и нахально, будто бы на протезе, ковыляет к передней двери автобуса, минуя громадную очередь, которая штурмует заднюю дверь.Мало того, она требовательно протягивает руку, и кто-то из сердобольных пассажиров помогает «девочке-инвалиду» подняться в автобус.В салоне ей тут же уступают место между совсем древним старичком и беременной теткой с годовалым ребенком на руках…Дома Нина Елизаровна, уже возбужденная, порхает по всей квартире в нарядном платьице, которое расстегивается целиком, как халатик. Тоненький красный лакированный поясок выгодно подчеркивает талию. Единственное, что не гармонирует с ее внешним видом — старые, стоптанные домашние тапочки.Одновременно она умудряется накрывать на стол, чертыхаясь, вспарывать консервную банку «Завтрак туриста», тоненько, элегантно кроить сыр, нарезать хлеб, молоть кофе… И привычно болтать с матерью.Где бы ни оказывалась Нина Елизаровна — в кухне ли, в большой ли комнате, в коридоре, около постели матери, — она не умолкает ни на секунду:- …какой-то прелестный в своей незащищенности! Две недели, клянусь тебе, каждый день мотался в наш кретинский музейчик! Очень, очень милый! Уверена, что он тебе понравится. Знаешь, ничего нашего, московского! Ни нахрапа, ни хамской деловитости: машину — «взял», икорку, осетринку — «сделал», на министра -«вышел», кислород кому-то — «перекрыл»… Просто поразительно! Нормальный застенчивый человек. Чуточку, ну самую малость, провинциальный. Но и в этом свое очарование! Наверное, только там, да, мама, остались такие? На юге России. Помнишь, под Одессу ездили, когда Лидка маленькой была. Там же до старости -«Ванечка», «Колечка», «Манечка»… И странно, и мило — старику за семьдесят, а он у них все «Петичка»! Я думаю, это в них чисто климатическое. Больше тепла, больше солнца… Суетни меньше. «О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх», — поет Нина Елизаровна и ставит на стол масленку.Тут она влетает в комнату матери, подтыкает ей под щеку салфетку и сует в рот поильник:- Да, мамуля, миленькая! Я что хотела тебя попросить… Мамочка, мне дико неудобно, но… Понимаешь, ма, сразу после твоего дня рождения Лидочка улетает в отпуск. С этим… Ну, с Андреем Павловичем со своим. На юг. Кажется, в Адлер. И там у них, может быть, все и… Ну, в общем… А я только что купила Насте эту куртку дурацкую. Они же теперь, эти задрыги, пальто не носят. Им нужна только куртка, и со всеми, как они говорят, «примочками»! Я не могла бы взять из твоей пенсии для Лидочки рублей пятьдесят? Вроде бы как это от тебя ей подарок к отпуску… И не волнуйся — мне тут один рефератик заказали -минимум сто рублей, и я тебе сразу же эти пятьдесят верну, а? Но только между нами. Хорошо? А то с ее отпускными дальше Малаховки не уехать. Слушай, я вчера примеряла ее купальник. Мамуля! Не то, что раньше, но я еще очень и очень ни-че-го!.. Мамочка, я возьму у тебя деньги, да?Парализованная старуха пытается вытолкнуть языком изо рта носик поильника, чай течет на подушку, глаза ее в бессилии прикрываются, и Нина Елизаровна принимает это за согласие. Она бросает взгляд на часы, быстро вытирает матери лицо и лезет в нижний ящик бабушкиного комода. Достает оттуда деньги, отсчитывает пятьдесят рублей и, пряча их, уже в большой комнате, в одну из шкатулок, говорит:- Спасибо, мамуля! Пусть Лидка хоть чуть-чуть почувствует себя нормальным независимым человеком. Хоть в отпуске. Мало ли что. Ты не представляешь себе, какие сейчас сумасшедшие цены! Кошмар! Совершенно непонятно, на кого это рассчитано и чем это кончится! Просто счастье, что ты не ходишь по магазинам. Ничего нет, и все безумно дорого. Фантастика! Какой-то пир во время чумы! А мы в полном дерьме.И в это время раздается звонок в прихожей.Нина Елизаровна на мгновение замирает, смотрит на часы — ровно десять.- Он! Я прикрою к тебе дверь, мамуля? Не обидишься?Нина Елизаровна влетает в тесную прихожую, сбрасывает стоптанные тапочки и с криком: «Одну минутку! Сейчас, сейчас!..» — подтягивает колготки и надевает уже заранее приготовленные нарядные туфли на высоких каблуках.Последний взгляд в зеркало — и Нина Елизаровна, сдерживая рвущееся из груди дыхание, неторопливо открывает дверь.На пороге стоит Евгений Анатольевич. В руках у него пять чахлых розочек и бутылка шампанского, добытая вчера в честном и неравном бою с государственной антиалкогольной кампанией.- Доброе утро, Нина Елизаровна, — смущенно говорит он.- Здравствуйте, Евгений Анатольевич. Ну, проходите же, проходите!Евгений Анатольевич осторожно переступает порог и сразу же. автоматически, снимает полуботинки, оставаясь в носках.- Эй, эй! Немедленно прекратите этот стриптиз! — прикрикивает на него Нина Елизаровна.- В нашем доме это не принято.- Что вы, что вы… Как можно?- Я кому сказала — обувайтесь! Тоже мне, герой-любовник в носочках!- Вот… — Евгений Анатольевич протягивает Нине Елизаровне розы и бутылку шампанского, сует ноги в туфли и начинает снимать пальто.- «Не могу я жить без шампанского и без табора, без цыганского!..» Где розочки брали?- У Белорусского вокзала.- Вы нормальный человек?! Они же там по пятерке штука! Вы что, наследство получили?- Нет, суточные. И компенсацию прислали. За неиспользованный отпуск, -простодушно объясняет Евгений Анатольевич.- Да нет, вас лечить надо, — убежденно говорит Нина Елизаровна и проталкивает Евгения Анатольевича в большую комнату. — Я, кажется, займусь вами серьезно!Евгений Анатольевич целует руку Нины Елизаровны, улыбается:- Я могу только мечтать об этом.В большом учрежденческом женском туалете Марина поправляет волосы перед зеркалом, оглядывается на закрытые двери кабинок и говорит:- Я тебе еще раз повторяю: важно решить в принципе — ехать тебе с ним или не ехать.- Для меня это вопрос жизни. Там все, наконец, может решиться и…Из-за дверей одной из кабинок слышен шум спускаемой воды.Марина хватает Лиду за руку и выволакивает ее в коридор.- Ни черта там не решится, институтка бездарная!Они быстро идут по коридору к своему отделу.- Это для тебя вопрос жизни, а для него — баба в койке на время отпуска. Ни шустрить не надо, ни клеить, ни охмурять. Эва, как удобно! — раздраженно говорит на ходу Марина.- Маришка, я запрещаю тебе!- Но он же кобель. Посмотри на него внимательно. На его сладкой роже так и написано: кобель!- Марина! — возмущенно шипит Лида.- Хочешь докажу? Хочешь?! — Марина останавливается у дверей своего отдела. -Смотри! Идиотка…Она рывком открывает дверь, входит в отдел, зябко поводит плечами и с прелестной улыбкой громко обращается к Андрею Павловичу:- Андрей Павлович, родненький, а если я закрою форточку?Лида проскальзывает в свой дальний угол.- Ради бога, Марина Васильевна. А если это сделаю я?- Что вы, что вы, шеф! Как можно, начальничек…Марина подходит к окну у стола Андрея Павловича, задирает и без того короткую юбку, обнажая красивые стройные ноги, взбирается на подоконник и обстоятельно закрывает форточку.Сохраняя на лице улыбку, ставшую деревянной, Андрей Павлович нервно проглатывает слюну, не в силах оторватъ глаз от ног Марины.Отдел замер. Все ждут реакции Лиды. Но Лида, просмотрев весь этот спектакль, уже уткнулась в бумаги.А Марина с подоконника лукаво поглядывает на Андрея Павловича. Тот встает из-за стола, протягивает ей руки:- Позвольте помочь!- С удовольствием. — И Марина оказывается в объятиях шефа. — Ого, сколько мощи! Кто бы мог подумать!- Ах, Марина Васильевна, не цените вы своего начальника! — улыбается Андрей Павлович и ставит Марину на пол.В перерыв в столовке самообслуживания медленно ползет к кассе очередь мимо супов в нержавеющих мисочках, мимо сереньких котлет и очень прозрачных компотов. Скользят по трубчатым полозьям пластмассовые подносы. Впереди Марина. Лида, как всегда, сзади.- Ну и что? Ну и что? — тихо возражает Лида. — Ты устроила примитивную дешевую провокацию — задрала юбку, показала все, что можно, да еще и повисла на нем!.. А мужик есть мужик! Было бы хуже, если бы при виде твоих ляжек у него вообще ничего не возникло.- Все, что надо, все возникло! В этом можешь не сомневаться. А ты -абсолютная слепая дура. Помидоры будешь?- Да. А сколько они стоят?- Семьдесят коп. Брать?- Нет. Лучше салат витаминный за двадцать две. Тебе щи?- Я первого не ем. Неужели ты рассчитываешь, что он после вашего дурацкого Адлера бросит все и…- Я никогда ни на что не рассчитываю, — уже за столиком говорит Лида. — Я хочу надеяться. Тем более, что он сам мне говорил.- Не будь дурочкой, Лидуня. Оттяни свой отпуск на месяц. Поедем вместе в Ялту. У меня там в «Интуристе» мощнейший крюк! Поселимся в отличной гостинице. Рядом Дом творчества писателей, до ВТО — рукой подать! Найдем двух шикарных мужиков… Причем не нас будут выбирать, а мы! И проведем время, как белые люди, Лидка! А там, чем черт не шутит…- Я люблю его, — тихо говорит Лида, прихлебывая щи.- А ты не думаешь, что его еще одна женщина любит.- Кто?.. — пугается Лида.- Его жена, — жестко говорит Марина. — Вполне приличная девка. Я бы даже сказала — симпатяга.- Ох, черт, я так старалась об этом не думать!Бабушка смотрит на закрытую дверь, откуда доносятся обрывки фраз Евгения Анатольевича и Нины Елизаровны.- …и мне предложили такие вот курсы АСУП… — это голос Евгения Анатольевича. Бабушка слышит звяканье чайной ложечки в чашке, смех Нины Елизаровны:- А-суп! Очень по-абхазски. Там к каждому русскому слову в начале пристегивается буква «А»: «Агорсовет», «Амагазин», «Абольница»…- Нет, АСУП — это автоматизированная система управления. Наше министерство такие курсы организовало и… Я же диспетчер на заводе. Вообще-то — старший диспетчер. Но это только название. А так… Меня и послали. На три недели.- А что такое — диспетчер на заводе?- Ну, есть график прохождения заказов. Смежники недопоставили — план летит вверх тормашками. Звонишь, требуешь, просишь, умоляешь. Ты кричишь, на тебя кричат.- Вы кричите? — слышно было, как Нина Елизаровна рассмеялась.- Пожалуй, вы правы. Больше на меня кричат.Бабушка тоскливо уводит глаза в потолок и почти перестает слышать голоса из большой комнаты.И возникают в ее полуживой голове свои тайные воспоминания.Ни цвета, ни звука.Когда это было?.. И было ли?..(i)…В следственном кабинете, на столе у Друга, лежит портрет члена правительства Булганина, проколотый настоящей юбилейной медалью Дедушки.(/i)(i)Друг сидит за столом, а его помощник, молоденький чекист, стоит около Бабушки, сидящей по другую сторону стола. Он подает ей листы протокола допроса, и Бабушка, с глазами, полными слез, аккуратно подписывает каждый лист с одной и с другой стороны.(/i)(i)Друг встает, одобрительно гладит Бабушку по плечу и выходит из кабинета.(/i)(i)Помощник Друга садится на место своего начальника и нажимает кнопку.(/i)(i)Двое конвойных под руки вводят Дедушку. Он — в тельняшке, покрытой бурыми пятнами высохшей крови. Лицо опухло, один глаз не открывается, передние зубы выбиты.(/i)(i)Помощник Друга трясет перед разбитым лицом дедушки портретом Булганина с настоящей медалью и показывает листы протокола, подписанные Бабушкой.(/i)(i)И тогда Бабушка хватается за голову, падает перед Дедушкой на колени и, рыдая, целует ему руки в наручниках.(/i)(i)Дедушка пытается отшвырнуть ее ногой, но сил у него не хватает, и он просто плюет Бабушке в лицо…(/i)Бутылка шампанского почти выпита, стол являет собой все приметы закончившегося завтрака, а между обшарпанным комодиком красного дерева и диваном стоят Нина Елизаровна и Евгений Анатольевич.Евгений Анатольевич обнимает Нину Елизаровну, целует ее лицо, шею, глаза, руки…- Женя, ну это просто смешно в нашем возрасте, — жалобно бормочет Нина Елизаровна, даже не пытаясь отстраниться. — Когда вы первый раз пришли в наш музей…- Ниночка! — задыхаясь говорит Евгений Анатольевич. — Мы уедем ко мне. У нас тепло, море рядом…- Вы сошли с ума, Женя! — печально возражает Нина Елизаровна.- Господи, я же мог не пойти в этот музей!.. — с мистическим ужасом восклицает Евгений Анатольевич. — Но ведь пошел же! Значит, есть Бог на свете!- Женя…- А летом-то у нас как, боже мой! Мне от завода участок давали — я все не брал, не брал…- Женя, не мучайте меня. Какой участок? О чем вы говорите?- Нина… Уедем, Ниночка!- А мама? А девочки?- И маму с собой! Она там поправится. Будем выносить ее в садик. Там цветы…- Да ну вас к черту, Женя! Зачем вы меня терзаете…- Я?! Да я умереть готов…- Ну что вы, родной мой!.. Что вы такое говорите!.. Я так от этого отвыкла, так уже было успокоилась, а вы…- Милая! Милая!.. Любимая моя… Евгений Анатольевич нежно целует Нину Елизаровну и никак не может расстегнуть верхнюю пуговичку ее платья.В помощь Евгению Анатольевичу она сама расстегивает две верхние пуговички и расслабленно шепчет:- Женя, ну что ты делаешь?.. Я же тоже живой человек…- Ниночка…- Ну, подожди, подожди… — не выдерживает Нина Елизаровна. — Господи, там же мама за стенкой! Ну, подожди, я постелю хотя бы!Она выскальзывает из обьятий Евгения Анатольевича, достает из шкафа постель, быстро расстилает ее на диване, сбрасывает с себя платье-халатик и ныряет под одеяло.Ошеломленный быстротой ее действий Евгений Анатольевич три секунды стоит столбом, а потом, потрясенный, еще не верящий в свое счастье, сбрасывает туфли и начинает лихорадочно стаскивать с себя брюки, нелепо прыгая на одной ноге.- Что мы делаем, что мы делаем… — закрыв глаза, шепчет Нина Елизаровна и снимает колготки под одеялом. — Помоги нам, Господи… Прости меня, дуру старую!- Ниночка-а-а!.. — воет от нежности Евгений Анатольевич.Оставшись в пиджаке, рубашке и туго завязанном галстуке, но без штанов, а только лишь в длинноватых ситцевых трусах с веселенькими желто-синими цветочками, Евгений Анатольевич с сильно поглупевшим лицом бросается к дивану……но в это мгновение из бабушкиной комнаты раздается мощный удар корабельного колокола:Бом-м-м!!!И сразу же, в незатухающем гуле от первого удара, звучит второй, еще более мощный и тревожный:Бом-м-м!!!- О, черт побери! В кои-то веки! — в ярости вскрикивает Нина Елизаровна и спрыгивает с дивана в одной коротенькой комбинации.Она врывается в бабушкину комнату, захлопывает за собою дверь, и оттуда раздается ее отчаянный крик:- Ну что?!! Что? Что?! Что тебе еще от меня нужно?!Евгений Анатольевич в испуге бросается натягивать на себя брюки.Потом, в криво застегнутом платьице, в старых стоптанных шлепанцах, она провожает Евгения Анатольевича и уже в дверях говорит ему тусклым, бесцветным голосом:- Ну, не судьба, видно. Не судьба. Наверное, не для меня уже все это.- Ниночка…- Может быть, так оно и к лучшему.- Нина, послушайте…- Идите, Женя. Идите.- Нина! Но ведь я вас…- Господи… На какую-то секунду бабой себя почувствовала! И здрасте, пожалуйста… Идите, Женя. Видать, не получится у нас с вами романчик. Идите.Она открывает входную дверь, прислоняется к косяку и смотрит, как раздавленный Евгений Анатольевич спускается по ступенькам.- Эй, Евгений Анатольевич…Он замирает, резко поворачивается к ней. В глазах у него сумасшедшая надежда, что она позовет его обратно.Но Нина Елизаровна желчно усмехается и говорит:- А вам очень к лицу эти ваши трусики с желто-синими цветочками, — и медленно закрывает дверь.Она возвращается в большую комнату, оглядывает стол с двумя приборами, остатки сыра, две чашки из-под кофе, недопитое шампанское, два бокала и пять маленьких бледных роз в старом хрустальном кувшинчике.Потом туповато разглядывает свой диван с непорочной постелью, выливает остатки шампанского в бокал и не торопясь выпивает его до последней капли.Она ставит бокал на стол и распахивает дверь бабушкиной комнаты.Бабушка настороженно смотрит на дочь.- Ну, давай теперь спокойно: что тебе было от меня нужно? Объясни: зачем ты меня звала? Я тебя час тому назад накормила. Перестелила. Судно у тебя чистое. Сама ты…Нина Елизаровна подходит к постели матери, резко сдергивает с нее одеяло. Тоненькие синеватые ножки с уродливыми старческими ступнями еле выглядывают из под длинной холщовой ночной рубашки.- Сама ты совершенно сухая! Все у тебя в порядке! — Нина Елизаровна даже не замечает, что начинает повышать голос: — Что тебе еще от меня было нужно?!Бабушка зажмуривается и в испуге поднимает правую руку, прикрывая лицо. Этого Нина Елизаровна не выдерживает.- Ты что закрываешься?! — уже в полный голос возмущенно орет она. — Ты что закрываешься, комедиантка старая?! Тебя что, кто-нибудь когда-нибудь бил? Когда-нибудь хоть в чем-то упрекнул? Ты почему закрываешься? Ты всю жизнь жила так, как тебе этого хотелось! И меня заставляла жить, как т е б е это было нужно! Это ты развела меня с Виктором! Ты не хотела его у нас прописать! Ты его сделала моим приходящим мужем! Помнишь?! А ведь Лидке уже четыре года было! Пусть он дурак, фанфарон, но он был отцом моей дочери, твоей внучки! Моим мужем, черт тебя побери! Может быть, я еще из него человека сделала бы! Нет!!! Как же! Тебе не нужен был зять-студент… Теперь у него все есть, а мы с тобой девятый хрен без соли доедаем! Я колготки себе лишние не могу купить! Девки ходят бог знает в чем! Ты же мне всю жизнь искалечила!!! Ты Сашу вспомни, Александра Наумовича! Ты же его со свету сживала! Только потому, что он Наумович да еще и Гольдберг!.. Это ты лишила Настю отца! Ты заставила поменять ей фамилию! А он меня по сей день любит… И Настю боготворит. И не виноват в том, что его тогда в оркестр Большого театра не взяли! Не его вина, что он до сих пор в оперетте за сто шестьдесят торчит! Потому что у нас в стране таких, как ты… А ты мне здесь еще цирк устраиваешь! Ручонкой она взялась прикрываться! Гадость какая! Мне пятьдесят через полгода. И в кои-то веки пришел нормальный, хороший мужик… К морю хотел тебя забрать! В садик выносить, цветы нюхать! А ты!.. Господи!!! Да когда же это все кончится!..Тут Нина Елизаровна замечает, что по неподвижному лицу старухи текут слезы и слабо шевелится единственно живой уголок беззубого рта. И Нина Елизаровна скисает.- Ладно… Хватит, будя.Она садится рядом с кроватью матери и уже совсем тихо говорит:- Ну, все. Все, все. Ну, прости, черт бы меня побрал!Нину Елизаровну наполняет щемящая жалость к безмолвной матери, она наклоняется, прижимается щекой к ее безжизненной руке и шепчет:- Прости меня, мамочка…Глаза ее тоже наполняются слезами, она тяжело вздыхает и вдруг, рассмеявшись сквозь слезы, удивленно спрашивает у матери:- И чего я так завелась? Ну, спрашивается, чего?..Настин магазин снова закрыт на перерыв. В подсобке обедают четыре продавщицы в грязных белых куртках. Точно в такой же куртке сидит и покуривает Настя.На электроплитке — кастрюля с супом. На столе — огурцы, простенькая колбаска, студень в домашней посудине.Старшая продавщица Клава, в некрасивых золотых серьгах и кольцах, приоткрывает дверь подсобки и сквозь пустынный торговый зал видит за стеклянными витринами десятка полтора не очень живых старушек с самодельными продуктовыми сумками. У входа в винный отдел видит она и мрачноватую очередь еще трезвого мужского люда.- И чего стоят? Чего ждут? Нет же ни хрена! Сами «докторской» закусываем… А они стоят! Ну, люди!Клава раздраженно захлопывает дверь, вытаскивает из-под стола большую початую бутылку «Московской» и разливает по стаканам.- Оскоромишься? — Клава протягивает Насте бутылку.Настя отрицательно покачивает головой.- Будем здоровы, девки, — Клава выпивает, хрустит огурцом. — Настюха! Хоть студень-то спробуй. Домашний. С чесночком.Это тебе не магазинный -ухо-горло-нос-сиськи-письки-хвост.Настя вежливо пробует студень.- Лучше б двадцать пять капель приняла, чем курить, — говорит одна продавщица Насте.- А в «Аргументах и фактах» написано, что в Калифорнии уже больше никто не курит. Во, дают! Да? — говорит другая.- Это почему же? — лениво осведомляется третья.- Люди, которые живут хорошо, хотят прожить дольше, — объясняет Клава.Заглядывает полупьяный небритый магазинный работяга:- Наська! Обратно твой хахаль пришел. С тебя стакан. Гы-ы!- Иди, иди, стаканщик хренов! — кричит Клава. — Ты с холодильника товар в отдел поднимай!- А нальешь?- Догоню и еще добавлю!Работяга исчезает. Настя гасит сигарету и поднимается.- Смотри, девка, — говорит Клава.- Женится — тогда пусть хоть ложкой хлебает, — говорит вторая.- Ихне дело не рожать — сунул, вынул и бежать, — говорит третья.1 2 3 4

 сколько стоит лего шахта    
 Плитка для ванной Tubadzin Pueblo